Ольга Гутарёва Пятая башня

Эпизод 37. Весельчак в саду

Три ночи княжич по чаще блуждал,

Смеясь над лесною приметой.

А леший под елью костями играл,

Укрытый корявою ветвью.

«Как княжич лешему голову проиграл»

Песня неизвестного ирийского скомороха

Однорукий спросил:

— Ты Ивко, сын плотника? Выживший из Горлового Острога?

Ивко промолчал, делая вид, что туговат на ухо. Он сидел у церковной ограды, не чуя ветра, и глядел пустыми глазами на поникшую ольху. С ветвей её свисали мокрые серёжки. Такая же ольха росла когда-то у них во дворе. Батька срубил её по весне, и мамка потом долго бранилась. Была тень и красота, а остался один пень, точно торчащий из десны гнилой зуб.

Давно это было. Будто и не с Ивко вовсе.

— Выкладывай, — продолжал однорукий, — что произошло той ночью?

Ивко схватился за голову и закачал ею в отчаянии, стряхивая прилипшие смолой воспоминания. Облекать в слова кошмар, испепеляющий его изнутри, было лютой пыткой, похуже всякой другой.

— Властью, данной мне Пастырем, приказываю тебе говорить, — не унимался однорукий. — Не вынуждай применить силу. Ну?

Прикусив до крови губу, Ивко помолчал, проглатывая металлическую горечь. Когда наконец заговорил — не узнал собственного голоса. Вот так клюква! Сроду ведь не заикался.

В ту злую ночь Ивко проснулся не от сигнального колокола. Ивко почудился смех. Вот только смех был нехороший, точно кто-то поперхнулся. Ивко лежал на лавке, плотно завернувшись в кожух. Накануне он засиделся в трапезной до глубокой ночи, потому-то и решил не тащиться в посад, а заночевать в крепости. К княжеским именинам из столицы в Горловой Острог привезли бочки с добрым заморским вином. Желая выведать столичные слухи, Ивко попытался разговорить одного из привезённых слуг, но тот прикинулся немым, подлец. Верно, возомнил о себе слишком много этот приезжий, раз не пожелал иметь дела с каким-то острожным мальчишкой!

Впрочем, обидой маялся Ивко недолго. В кости ему везло так, как отродясь ни в чём не везло, и счастье распирало его до икоты. Пили той ночью почти все, — от простых конюхов до старших, — потому на порядок смотрели сквозь пальцы.

— Свет! — гавкнул кто-то. — Свет дайте!

Ивко нашарил гусли в кожаной сумице и прижал их к груди. Гусли были ему дороже не разношенных кожаных ботинок.

Батьке Ивко тяга сына к музыке была не по нраву: он в сердцах корил его за бренчание, обзывал бездельником и повторял, что пора бы тому взяться за плотницкое ремесло, как положено. Ивко обижался, но гуслей не бросал. Перебирая мозолистыми пальцами струны, он представлял, что их звенящий голос походил на натянутую тетиву, готовую сорваться в полёт. В такие редкие мгновения Ивко видел себя удалым витязем из песен, распеваемых на торгу странствующими слепцами.

Когда в казарме затеплился огонь, Ивко увидел Зорана. Тот сидел верхом на Велько, пригвоздив того к полу, и рвал ему зубами лицо. Велько под ним бился, молотил пятками по половицам. Когда Зоран обернулся, Ивко разглядел его перекошенный рот: весь в густой крови, блестевшей в свете. Ивко отшатнулся от увиденного, как конь от волчьей ямы.

Исток животворящий, ну дела! Велько-то выиграл у Зорана меньше, чем Ивко! Стало быть, не разбуди Зоран остальных — он бы и до Ивко втихомолку добрался? Прав был батька. Пьянство без памяти делает из человека — скотину.

Не успел Ивко снова порадоваться окрепшей удаче, как кто-то рубанул Зорана топором. Лезвие с хряском вонзилось в плоть. Ивко взвизгнул, стиснул гусли. Сминаемые доски инструмента жалобно скрипнули.

Зоран покачнулся, но не упал. Тогда другой сослуживец ткнул его копьём в бок. Железо вошло по самое древко. Зоран зарычал, смётывая с губ кровавую кашу.

Дальше Ивко помнил происходящее урывками, точно кто-то нещадно изодрал его память на лоскутки. Ивко выбежал из казармы, забыв обувь под лавкой. Гусли болтались на ремне, перекинутом через плечо. Над кузней и воротами горели фонари; на востоке вился багровый туман, привычно ползущий с Червлёных Болот.

Колокол ударил позже, когда загорелась конюшня. Бом. Бом. Бом. Из едкого дымного полога, стелясь и рвано вздрагивая, выползали покорёженные фигуры. Двигались они толчками, припадая к сырой земле, и оттого были страшнее прямоходящих. Ивко признал острожных ратников. Тех самых, что стояли той ночью на карауле.

Ивко понадобилось время, чтобы принять страшную правду. То были больше не люди — упыри! Богопротивная нечисть, про какую старухи шептались у печного огня!

— Кто отдал приказ открыть западные ворота? — подхлестнул его однорукий, стоило Ивко умолкнуть, запутавшись в словах.

Ивко горестно смотрел на свои ладони. Грязь въелась в кожу, забилась под ногти и в складки израненных пальцев. Оставшихся пальцев.

Горловой Острог стоял на узкой сухой перемычке между болотами и тянулся с запада на восток, сужаясь к ущелью. Острог держал северо-восточный рубеж Ирийского княжества супротив веждарйиских племён. Большая рать оттуда наведывалась нечасто; чаще, как подлое зверьё, сквозь лесную чащу и топкие места просачивались мелкие дружины.

С полуночной стороны и с полуденной вплотную к стенам подымалась топь, не дающая воли ни конному, ни пешему. Обойти крепость было невозможно: хочешь не хочешь, а дорога шла через крепость — от западных ворот к восточным.

Западные ворота глядели на мокрый ров и на деревянный настил, темневший под башней. Чтобы вынуть запорный брус и распахнуть тяжёлую створу, требовалось несколько караульных; все они брались разом, кряхтя и налегая плечом.

Восточные ворота были строже западных, ведь за ними давило опасное ущелье: каменные, мокро темневшие склоны, густой ельник и узкая дорога, вьющаяся над ручьём.

Внутри Горлового Отрога дорога резала двор надвое. По одну руку теснились склады, кузница с закопчённым зевом и конюшня. По другую стояли изба воеводы, низкие казармы и маленькая часовня, притулившаяся, как старая богомолка.

— Сучьи выродки! — бушевал воевода, мечась меж трёх бед сразу: упырями, пожаром и людской дурью у ворот. — Не отворять! Кто к воротам сунется — удавлю! Бейте пламя! Рубите навес, рубите, мать вашу раз так! Лучники — на стену!

Воеводу звали Ратко Колченогим. Поговаривали, ногу он повредил ещё в молодости — в первом же бою ему порубили сухожилие. Да только хромота стала проклятием не для него, а для врагов: в сече Колченогий был страшнее семерых здоровых, потому что не мог бежать — а значит, не имел права проигрывать.

На Колченогого успели натянуть кольчугу поверх поддоспешника и сунуть в руки оружие. Только шлема не сыскали, видать, впопыхах: седые волосы сбились мокрыми прядями и липли к высокому, морщинистому лбу.

Ивко решил, что Колченогий свихнулся. Держать ворота закрытыми — зачем?! Бежать надо было, вырываться из этой гиблой ямы! Мор вспыхнул! Тот самый, про который толковали на юге. Люди становились упырями. Живые ещё, не мёртвые вовсе! Бежать. Бежать на волю, пока не все тут перемёрли!

— Что значит «живые»? — на лице однорукого не дрогнул ни единый мускул. — Не придумывай. Говори, как было.

Живые пятились, кололи тварей копьями, били топорами, хрипя от натуги и страха. Но упыри валились, корчились в грязи, мотали переломанными руками и сызнова поднимались на ноги. Руби в спину, в плечо, круши им колени, перебивай кость — всё одно: будто горохом в глухую стену швыряешь.

— Не вязнуть в куче! — надсаживал горло Колченогий. — К лестнице уводи! К лестнице! Щиты поперёк! По одному пущай лезут, сука, по одному!

Щиты сомкнули поперёк узкого прохода; из-за щитов били копья. Упыри лезли на них грудью, цеплялись руками за древки и падали. Топорники добивали опавших упырей по шее и темени.

Дело пошло бойчее. Упыри не могли навалиться всей кучей.

— Держи! Не пускай шире! Вот так их класть! Вот так!

Из дымных клочьев выползали упыри. Сперва горстка, затем ещё. Среди них Ивко узнал павших, кого твари первыми загрызли в общей свалке.

Заколотые упыри, лежавшие на земле, ворошились, тянулись к живым, хватая тех за ноги. Строй дрогнул, выгнулся и, будь он неладен, дал трещину.

Кто-то истошно заверещал:

— Нет! Жница Божья! Помилуй!

Двое, побросав копья, сорвались с места и, пригнув головы, понеслись через двор к западной башне. Ивко и сам было дёрнулся за ними, но беглецы не успели даже толком взяться за воротный брус. На них коршуном налетел воевода. Одного из беглецов Колченогий сграбастал за шиворот и швырнул назад, к строю, для острастки саданув сапогом под зад.

— Назад, сука!

Второй беглец всё ещё цеплялся за засов. Воевода огрел его по голове.

— Удавлю, заячья кровь! Не пускать! К посадским не пускать!

И тогда Ивко понял, чего добивался Колченогий. Почему не давал распахнуть ворота.

С западной стороны на сухом боковом бугре лепился малый посад, кормившийся при Горловом Остроге. Там был дом Ивко. Там белел пень срубленной ольхи, чтоб ей было пусто! Там ждали родители, старики и малые сёстры, которые ещё кукол баюкали.

Ивко беспомощно взвыл.

Бежать, вырываться, как зверь из капкана, спасая свою шкуру? Или подвести под плаху тех, кто ждал за воротами? Враз опротивели все сказки, все былички и песни, где герои жертвовали собой играючи, без муки и колебания в сердце.

— Держать строй, трусливые шкуры! — гремел Колченогий. — Держать! Выебу в глотку каждого, кто вздумает отпереть эти грёбаные ворота!

Ивко видел, как трое упырей отделились от толкучки и ринулись к воротам. Первого Колченогий рубанул саблей и снёс пол-лица. Второго массивным ударом щита отбросил к стене. Третий упырь упал воеводе под ноги, будто споткнувшись, но быстро вскочил и впился зубами ему в бедро. Воевода пошатнулся.

Ивко закричал, точно перепуганная девица.

Колченогий ударил вниз и пробил упырю затылок. Вот только упырь с рассечённым лицом уже поднялся и навалился на воеводу сбоку. За ним — второй. Ещё один кинулся Колченогому на спину, вцепился в кольчугу, мотнул безумной башкой, норовя достать зубами до шеи.

Но Колченогий и тогда не упал. Он рычал и хрипел, ворочаясь под ними, будто старый медведь, которого в берлоге облепили псы. Злые взмахи его сабли месили воздух.

— Пошли на хуй, сучьи выродки!

Упырь вцепился воеводе в горло. Колченогий опустился на колено. Сабля выпала из руки, а затем и он сам глухо рухнул наземь. Пальцы его упрямо зачерпнули грязь, нащупали рукоять, сомкнулись на ней… и больше не шевельнулись.

После этого всё пошло вкривь и вкось.

— На, угостись, — побитый годами лучник, пришедший вместе с одноруким, протянул Ивко флягу.

Ивко сделал глоток. Помедлил и припал к горлышку, как младенец к материнской груди. Лицо его было мокрым от слёз.

— Тпру, — лучник отнял флягу. — Буерашник крепкая штука, глотка хватит.

Однорукий устало провёл ладонью по лицу.

— Значит, убитые тоже становились упырями? Да ещё так быстро. Пока ничего не разобрать. Гори оно всё синим пламенем! Дальше что? Не тяни.

Когда упырь набросился на Ивко один на один, тот узнал его сразу. Это был Жика, конюх. Ещё вчера он зубоскалил над Ивко, потому что тот неудачно сватался взглядом к Верице, его младшей сестрице. Теперь у Жики болталась повреждённая нижняя челюсть. Один глаз и вовсе вытек на щёку.

Лех встретил Жику топором. Ударил по шее, потом по темени. Жика рухнул, но тотчас вздумал встать обратно.

— Ой, не вставай! — расплакался Ивко.

Жика не послушался. Тогда Ивко зажмурился и был вынужден ткнуть его копьём. Когда Ивко разомкнул глаза, Жика всё ещё шевелился.

Ивко взвыл. Верица его за такое ни за что не простит!

— В голову! — крикнул Лех. — В голову бей, чурбан!

Ивко ударил в голову. Остриё вошло упырю под глаз. Жика затих. После этого Ивко уже не мог вспомнить, скольких они одолели. Скольких он одолел, и одолел ли взаправду. Помнил только, как какой-то упырь с распоротым животом лез напролом, и за ним по грязи тянулась тёмная мокрая кишка. Другой безрукий уродец вгрызся Леху в рукав, будто обидевшись, что его сделали калекой, пока Лех, знай себе, стоял целёхонький. Третий упырь подполз понизу и ухватил Ивко за сапог раньше, чем его успели заприметить.

Ивко колол, отступал, колол снова, звал на помощь и колол снова. Руки его дрожали, копьё ходило ходуном. Ивко боялся попасть не туда или что упырь перехватит древко. Но пуще всего боялся узнать в следующем упыре того, кто ещё вечером сидел с ним за одним столом.

Не смотреть в лица. Только не смотреть…

Они поднялись на стену к лучникам, когда какой-то вёрткий упырь обрушился на Ивко с козырька и принялся отгрызать ему пальцы.

Сколько прошло времени и кто стянул с него упыря, Ивко не помнил. Не знал он и того, кто начал открывать ворота. Глаза жгло дымом. В ушах стоял вой раненых и нежити. Рядом бранился Лех, зажимая рану на шее.

— Ворота! Теряем ворота! Кто-то сбегает! Сволочи!

Часть упырей ринулась на волю, точно уразумев конец людской преграде. В суматохе Леха сбили с ног, и он скатился по лестнице. Ивко не успел ему помочь. Выскочивший упырь придавил Леха к настилу и начал рвать тому спину когтями.

Задыхаясь, Ивко бросился наутёк. Копьё его переломилось. В руке остался только махонький плотницкий нож, жалкий и бессильный против всего: против упыриной своры и огня, ходящего по деревянной крепости, точно боярин по бедной избе. Пламя брало стены, грызло сухие навесы и всё злей тянулось вверх рыжими, ненасытными языками, жаждая подпалить тёмную, закопчённую ткань неба.

Когда Ивко загнали в угол, со стороны болот, — волоча за собой бардовую муть, оторванную от гнилого ложа, — в крепость вползло огромное нечто. Нечто, противное природе и всякому домыслу.

Упыри, почуяв надвигающуюся бурю, бросились врассыпную, стремясь как можно скорее покинуть стену.

— Во имя Истока! — прохрипел рядом взмыленный Обрен, припадая на копьё.

На заострённых кольях частокола показались длиннющие лапы: с пальцами, похожими на человеческие, увенчанными чёрными когтями. Поднялась одна змеиная голова, размером с увесистый колокол. За ней вторая, третья…

Ивко видел, как трёхглавое чудовище переползло стену и соскочило во внутренний двор. Подцепило упыря когтем и метнуло прочь, точно соломенную куклу. Упырь ударился о колодезный сруб и свалился в грязь, вывернув голову набок. Зашевелился, изображая перевёрнутого жука на солнцепёке.

Ивко упал на колени и принялся, не чуя боли, водить обрубками пальцев по груди, выводя кровью обережный знак.

— Поп-плачьте, сёстры м-мученицы, над д-душами н-нашими…

Чудовище ринулось сквозь дым и пламя, подобное ладье. Возле восточной стены тварь упруго и скользко поднялась на дыбы. Передние лапы легли на брёвна частокола. Когти, хрустнув, вонзились в почерневшую смолистую сосну. Брёвна жалобно застонали, и бледная чешуя заскользила в багровом свете пожаров.

— … если во тьме они раньше с-срока с-сгинут.

Чудовище застыло на гребне стены: огромное, точно высеченное на сером предрассветном небе. Три головы ощетинились, вглядываясь в отступающую ночь. Ивко вспомнил театр теней и почувствовал себя крохотным ребёнком, который, затаив дыхание, наблюдал представление блуждающего скомороха.

— Не оставьте их без плача вашего, в-вашего…

Чудище перевалилось через стену и исчезло в ущелье.

Закончив рассказ, Ивко обхватил себя руками и стал раскачиваться взад-вперёд.

— Эта… эта х-хворь… Не остановить! П-поглощает… живых! Ж-живых! Скоро… н-ни одного… человека… не останется! Исход Великого С-счёта… н-настал! К-как… как б-быть?!

Лучник положил Ивко на плечо увесистую ладонь, тщась утешить.

— Чепуха. До Исхода время ещё есть. Разве не слыхивал, что говорят? Хворь эту сеет трёхглавое чудище. Гра’Морна со своей ратью гонит его на восток. Добьёт и положит распространению мора конец. Ну? Возвращайся домой, сынок. Брось! Вытри сопли, в самом деле. Тебе, считай, вон как повезло! Живым остался. Постарайся забыть это, как страшный сон.

— Н-нет. В том-то… в том-то и д-дело. Оно т-теперь… всегда… всегда со мной. Т-только со с-смертью… уйдёт… то, что я в-видел…

Однорукий отвёл взгляд и задумчиво пробормотал:

— Люди обратились в упырей до того, как появилось чудище. Что-то не сходится.

— В-вот! Вот! А я… я о ч-чём говорю?! Это Исход! Мы… мы все умрём! Все! Г-где… где прятаться?

Лучник оглядел Ивко с ног до головы, задержал взгляд на замотанных обрубках пальцев и без весёлости хмыкнул:

— Да всего-то двух пальцев лишился! У господина-волетворца, вон, гляди, руку чудище отхапало, а держится — кремень! Ты, сынок, скажи-ка лучше: ты ж сын плотника? Сам, значит, подмастерье? Тогда и вовсе пустое дело. Плотники они завсегда без пальцев ходят. Зато работа ваша — ой как нужная, без вас ни дома, ни крепости не поставить. Правду ведь говорю?

Ивко удивлённо взглянул на лучника, потом на свои замотанные обрубки. Неуверенно кивнул.

— Пойдём, Сорока, — однорукий отвернулся и, хворо покачиваясь, побрёл прочь. — Надо спешить.

Сорока поправил за спиной лук и махнул рукой Ивко на прощанье.

— Возвращайся домой. Тебя, поди, родные заждались. Отдохнёшь малость, и придёт пора строить новое, ага?

***

Сказать, что Векша был зол, ничего не сказать.

— Термитник? — переспросила Таня, с опаской косясь на дерево. Она слабо кашлянула.

Овод кивнул.

Они стояли возле старого дерева с широкой, распластанной у земли подошвой корней. По влажной, бугристой коре тянулись тонкие стебли и узкие глинистые дорожки, словно кто-то налепил на дерево высохшие жилы. Выше человеческого роста к стволу был прилеплен термитник — неровный буро-чёрный ком, похожий на слепленный из грязи кокон.

Чтобы не быть голословным, Овод провёл пальцем по стенке термитника, собирая крошечных белёсых насекомых, и сунул палец в рот.

Таня округлила глаза.

— Господи! Вы с Хонзой поспорили, кто первым помрёт от отравления?

— В этом-то я уверен наверняка, — убеждённо заявил Овод. — Что не помру, имею в виду. Это простой и быстрый лесной перекус. Рискнёшь?

Векша скрестил руки на груди и строго уставился на Таню.

— Даже не вздумай.

Таня покривила губы.

— Ну, в целом… насекомые действительно очень питательные, — она почесала пальцем щёку. — В них много «белка». А он нам сейчас нужен. Раз Овод говорит…

Векша не смог обуздать ехидства.

— Ах, ну раз Овод говорит, то можно и дерьмо жрать, верно. Понял-понял. А мне, стало быть, верить зазорно, пока сто раз не перепроверишь?

Таня провела подушечкой пальца по термитнику и сунула палец в рот раньше, чем Векша успел шлёпнуть её по руке.

— М! — она радостно посмотрела на Векшу, совсем как маленькая девочка, которой только что разрешили есть грязь. — И правда съедобно! Вау.

Она снова сунула палец в рот и взглянула на Овода.

Векшу перекосила злостная судорога. Ну нет, это был уже перебор. Таня с пальцем во рту, восхищённо глядящая на довольную морду этого грязного выродка. Векша мысленно засучил рукава. Больше сомневаться не приходилось: сгинь он тогда в пещере от альвума — эти двое уже бегали бы, взявшись за руки, блаженные до омерзения. Встали бы под этим проклятым термитником, вымазались бы дерьмом по самые брови, и вражбит брал бы её сзади, вжимая лицом в кору.

Векша представил это так живо, что у него потемнело в единственном зрячем глазу. Второй всё ещё оставался слеп из-за яда.

— Ну так что? — Овод перевёл взгляд на Векшу и скучающе ткнул большим пальцем через плечо. — Присоединишься?

У Векши задёргалось веко.

— Наслаждайтесь, — прохрипел он и кашлянул, прочищая горло. — Я великодушно уступаю.

— Убийца веселья, — наигранно возмутилась Таня.

В голодные годы Векше доводилось жрать и не такое. Тогда, пожалуй, он смёл бы этих термитов за милую душу, да ещё и термитник расковырял бы до основания, вытряхивая из него всё живое. Когда голод высасывает тебя до костей и в животе будто скребут ржавым ножом, выбирать не приходится. Жуёшь и кислых муравьёв, и кору и даже мясо, перепачканное испражнениями.

Вот только глодать кору и слизывать насекомых с дерева сейчас Векша не согласился бы даже под угрозой смерти. Опуститься до этого значило бы сызнова стать тем беспомощным мальчишкой.

— Я лучше схожу поохочусь, — Векша с готовностью отвернулся.

— Ой не надо! — Таня сглотнула, побарывая боль в горле. — Ещё поймаешь снова не то…

Ну это уже был удар ниже пояса.

Стоило им оказаться в Галлу-Дар, как выяснилось неприятное: дорогу теперь лучше чуял Овод. Векша же годился разве что высматривать змей в траве, которых здесь было с лихвой. Или пауков на деревьях — этих тоже недоставало разве что в похлёбке.

Пока они брели сквозь мерцающие заросли по ковру из опавшей листвы, Векша терялся в запахах и звуках. Влажный неподвижный воздух лип к коже; ветра не было вовсе.

Овод, напротив, держался спокойно и вёл себя так, будто всю жизнь только и делал, что бродил по этому проклятому подземному лесу. Что, собственно, было недалеко от истины. По его словам, в юности он проводил здесь большую часть обучения с наставницей, а потом время от времени спускался в другие Галлу-Дар за травами и рудами. Этот вонючий вражбит умел даже находить в подземельях питьевую воду. Просто разрубал какие-то странные ветви и пил прямо из них.

Когда Векша поймал крупную ящерицу весом в полторы сакбета и ухватил её за голову, намереваясь раз другой приложить об камень, Овод поспешно велел выбросить добычу. У той, якобы, было ядовитое брюхо. Векша решил, что его дурят. Ящерица ничем не отличалась от той, которую Овод поймал и зажарил на костре для Тани прошлым вечером.