Ольга Гутарёва Пятая башня

В итоге оказалось, что отличались они цветом лапок.

Ещё Векша терпеть не мог существ, которых Таня называла зелёными «мартышками». Но Овод и этим тварям нашёл оправдание: заставлял Векшу специально высматривать их на деревьях. Что ели мартышки, то могли есть и люди, не боясь отравиться.

Единожды Овод отыскал сочные плоды и угостил ими всех. Таня пришла в восторг.

— Как помидор, только не помидор, — рассмеялась она. — Спасибо, Овод. Не гид, а мечта! Как же я соскучилась по помидорам!

Векша понятия не имел, что такое «помидор» и что такое «гид». Но то, что Таня назвала Овода «мечтой», не понравилось ему настолько, что он не заметил, как раздавил плод в пальцах и весь перемазался.

Злоба на вражбита и одержимость Таней были едва ли не единственным спасением, не дававшим Векше пропасть в приступах после долгого обращения в альва. Иной раз Векша слышал, как дышит земля, соприкасаясь с камнем, или как переговариваются стебли. От самого лёгкого ветерка в ушах и вовсе стоял такой гул, будто рушились горы. В такие моменты Векшу пробирал страх: казалось, ещё немного, и разум его рассыплется, словно ржавый лист в воде, и его будет не склеить вовек.

Близость Тани — денная и нощная, — только подливала масла в огонь. За последние ночи Векша несколько раз пытался подступиться к ней во время сна, когда они лежали, тесно прижавшись друг к другу и перевившись ногами. Векша пробирался рукой под её рубаху, скользил ладонью по животу и изгибу бедра. Подушечки пальцев ещё оставались омертвелыми, но Векша всё равно ощущал, как под его прикосновением тело Тани покрывалось мурашками. Дыхание сбивалось. На несколько томительных секунд она выгибалась ему навстречу, пропуская его руку ниже. Потом, чтоб её, настойчиво спохватывалась. Осторожно накрывала его ладонь своей, мягко останавливая. После короткого колебания разворачивалась к нему лицом. Проводила кончиками пальцев по его челюсти, задерживаясь на старом шраме.

— Услышат, давай потом, — с тоской просила.

Один раз Векша решил поразвлечься и не послушался. Перекатил Таню на спину и навалился сверху, прижимая всем своим телом. Коленом раздвинул ей ноги, притиснулся пахом плотно, показывая, как сильно хочет. Склонился к ней, прикусил ключицу, оставив на коже отметину. Не давая Тане опомниться, оттянул край одежды и неторопливо коснулся губами плеча, ловя её сбившийся вздох.

— Ладно, — протянул Векша с нарочитой скукой, скатываясь с неё и ложась рядом. — Сочтём это отсрочкой. Но потом спрошу с тебя вдвойне.

Векша ожидал, что Таня, довольная и разомлевшая, привычно прильнёт к нему под руку. Но отчего-то она так и осталась лежать неподвижно, странно напряжённая.

Нет, с ней определенно творилось что-то неладное. Месячной кровью она не пахла — уж это бы он учуял. Может, все дело было в царапинах, что он оставил ей когтями той ночью? Боялась, что он снова ненароком её ранит? Другого объяснения Векша не находил. Ведь днём он был безупречен и держался с ней так обходительно и ласково, насколько вообще умел: дразняще толкал её плечом, когда они шли рядом; утыкался носом ей за ухо, обнюхивая кожу, и легонько прихватывая зубами мочку. Стоило Тане присесть передохнуть, как Векша со скоростью вспышки молнии устраивался рядом, укладывая голову ей на колени или на плечо. Если она медлила с лаской, он обиженно прихватывал зубами её запястье — не больно, но настойчиво, напоминая, что и он, вообще-то, заслужил свою долю нежности.

Днём Таня отвечала ему ровно и упрямо, с такой вымученной заботой, что у Векши от неё делалось горько во рту. Таня по сто раз на дню тыкалась с вопросом, не прозрел ли его глаз, втихаря делилась своей скудной порцией, подавала пить, поправляла лежанку. Но всё это всё больше смахивало на опеку над дитём, и роль больного Векше быстро опостылела. Одной заботы ему оказалось мало: она не утоляла ни его жадности, ни смутной, лютой тоски. Хотелось того же, что Таня давала Оводу: чтобы слушала всерьёз, верила с полуслова. Чтобы в её заботе было не только жалкое снисхождение, но и уважение.

Векша отчаялся настолько, что снизошёл до постыдной низости. Он вызвался помочь мальчишке-волетворцу со знаками подчинения.

— Издеваться надо мной вздумал? — нахохлился Ярмола, не веря в его добрые намерения.

— Захоти я издеваться, сделал бы это по-другому. Просто решил, что негоже добру пропадать. Глядишь, от тебя и проку станет больше, если наставника сменишь.

Векша щёлкнул пальцами у мальчишки перед носом и продолжил:

— Беда твоя в том, что ты из шкуры вон лезешь, лишь бы во всём походить на наставника. Подражать — дело верное, да только не когда меру теряют. Смекаешь? Нет? Мда, давай разжую, раз просишь. Итак. Знак подчинения требует внутреннего стержня. А твой, скажем прямо, до стержня твоего наставника не дотягивает. Но главное, как говорится, не размер, а умение пользоваться.

Ярмола состроил обиженный вид, ершистый и недоверчивый, но Векша настаивал:

— Не станешь ты тем, кем стать не способен, хоть усрись. Зато можешь выстроить себе подпорки, что будут держать не хуже. Чего уставился? Не доходит? Ладно, носом ткну, раз настаиваешь. Когда лечишь хворого, а тот воротит нос и упирается, ты проявляешь строгость. Не маешься думами, что он там чувствует. Со знаком подчинения так же. Представь, что ты лекарь и делаешь своё дело. А что чувствует подчиняемый — не твоя забота.

Векша рассчитывал, что Таня, глядя на них со стороны, тотчас смягчится. Начнёт расхваливать его наставнический талант и доброту. Но стоило Векше закончить говорить, как лицо её и вовсе перекосило, точно на месте Векши она увидела облезшего упыря.

Да чего это с ней? Умаялась до помрачения, что ли?

— Ты чего? — растерялся Векша.

— Ничего… — Таня быстро отвела взгляд, — просто ногу натёрла.

И она отступила к Оводу, сделавшись ещё тише прежнего. Таня продолжала лезть к вражбиту за советами с тем же упрямством, с каким Векша лез к ней за лаской: расспрашивала Овода о Галлу-Дар и о том, как лучше обустроить стоянку. Порой и вовсе украдкой хихикала вместе с ним над Хонзой, когда алхимик потешно шарил в поисках вещи, лежавшей у него прямо перед носом.

Хихикала. Вместе с этим гнойным, неприглядным вражбитом. Не с Векшей.

Чем меньше Векша понимал, тем настырнее липли к нему дурные образы. Таня шепчет вражбиту на ухо какую-то мерзость о Векше, и оба давятся тихим, злорадным смехом. Таня в объятиях вражбита. Таня, жадно целующая его, будто давно этого ждала. Таня на спине, выгнувшаяся, шепчущая чужое имя.

Векша пытался вырваться из этих мыслей, как из недавней трясины. Цеплялся за жалкие, трухлявые оправдания: вражбит просто на одну морду с покойным женишком, вот и всё. Но стоило ухватиться за эту мысль, как она тут же подгнивала, крошилась и роняла последние опоры.

Выходит, она всегда оставалась чужой? Никогда не принадлежала ему целиком и уже не будет? Так и продолжит греть в груди имя мёртвого?

Проклятье! Его имя она бы так не хранила. Вырвала бы сразу, без всякой скорби, как занозу. Да ещё каблуком растёрла бы, для верности.

Нечестно. Как же это было нечестно! Спасал ли тот женишок её от упырей? Отдавал ли последнее тепло своей шкурой? Обливался ли ядом с ног до головы, корчась от боли? Не он ли три ночи кряду не смыкал глаз, оставаясь в обличье альва и по ночам отрывая головы тварям, что лезли к костру, возле которого она спала?

Как же нечестно. Убить вражбита проще простого. Попробуй убей того, кто уже мёртв.

Прошлое должно умереть. Прошлое должно умереть. Вражбит. Должен. Умереть.

Единственное, что удерживало Векшу от того, чтобы в припадке самоуничижения раскроить себе череп о дерево — сладостная грёза о том, как он отрывает вражбиту голову, словно репку.

— Мы будем искать твоего Весельчака или вы продолжите страдать хернёй? — проворчал Векша, неприязненно косясь на термитник.

Овод подбоченился и задумчиво окинул взглядом лес, деловито опираясь на простенькое самодельное копьё.

Они брели в этом направлении уже около получаса, надеясь найти Весельчака. Хонза с волетворцем остались на стоянке. Хонза подвернул ногу, и ему требовалась передышка. Зато Овод, чтоб ему пусто было, ни за что не хотел прекращать поиски.

Кем бы ни оказался этот Весельчак, Векше он уже был поперёк горла.

— Не устала? — выражая сомнение, Овод посмотрел на Таню.

— Ну, — Таня начала загибать пальцы, — если не считать того, что я стёрла ноги в кровь, у меня болит голова и… много чего ещё, то нет, я не устала. Буду идти столько, сколько нужно.

— Ладно. Тогда ещё немного поищем. И не забывайте смотреть под ноги.

Овод двинулся первым. За ним, на расстоянии, шла Таня с болтающимся за спиной огнестрелом. Векша плёлся последним, раздражённо почёсывая стриженый затылок.

После того как ему пришлось обкромсать из-за яда волосы, Таня повадилась касаться губами его голого затылка. По коже всякий раз разбегались мурашки. Векше нравились эти легкие поцелуи — в затылок, в щеку, в самый кончик носа. Но в последние дни Таня перестала делать даже это.

Нет, он явно что-то упускал.

— А ну стоять, — велел Векша.

Все трое замерли.

— Впереди что-то есть, — Векша бросил взгляд вдаль. — Может, твой Весельчак?

— Сомневаюсь, — Овод насупился. — Весельчак бы не позволил себя почувствовать. Обычно он показывается только вблизи.

Векша раздражённо дёрнул щекой.

— Там дальше след. Какой-то хищник. Вонь, во всяком случае, будто…

Векша умолк, схватился за пульсирующий висок, закрыл глаза. Вновь нахлынули отголоски состояния после долгого обращения в альва. Вонь неведомого хищника стала отчётливее. Влажность позволяла запаху держаться дольше, но густая растительность мешала ему расходиться. Шаги по подлеску, треск веток, кашляющее урчание… скрежет когтей.

Эта тварь лазила по деревьям.

— Что ещё за?..

— Векша?

Он вздрогнул. Даже не заметил, как Таня подошла и тронула его под локоть, заглядывая в лицо.

— Быстро назад, — приказал Векша.

Они повернули к стоянке.

***

Ярмола сидел у потухшего костерка, поджав под себя край плаща, и хмуро поглядывал вверх.

В ветвях исполинского дерева снова зашуршало. Мартышки, длиннорукие и юркие, рвали плоды, надкусывали их, чавкали, ссорились между собой тонкими скрипучими голосами и швыряли недоеденное вниз. То шуршала в палой листве кожура, то щёлкало по корню семечко, то целый плод срывался вниз, подпрыгивал и укатывался в мерцающую синеватую темень.

Вскоре Ярмола заметил, что под соседним корнем, где светился мох, набралась целая россыпь съестного.

Обезьяны притихли. Одна ещё повисела вниз головой, поглядев на людей, и рывком ушла выше. За ней исчезли остальные. Ветви покачались, осыпая капли.

Ярмола подождал ещё немного, поднялся и отряхнулся.

— Погляжу, чего они там набросали…

Хонза не ответил. Он задремал, скрестив руки на груди.

Ярмола взял с земли обрывок листа, чтобы складывать находку, и отошёл на несколько шагов. Не так далеко, чтобы потерять Хонзу из виду, но достаточно, чтобы корень исполинского дерева встал между ними кривой стеной.

Ярмола опустился на корточки и стал осторожно разгребать мох пальцами. Под ним лежали крупные гладкие семена с бледной прожилкой посередине; некоторые слабенько светились изнутри, будто в них тлела крошечная душа.

Три целых плода Ярмола отложил, два надкусанных отбросил прочь, семена ссыпал на лист. Пока руки делали дело, мысли убрели прочь, возвращаясь к увиденному: к спуску в Галлу-Дар, растениям, животным и к тому странному сходству, которое порою обнаруживалось между здешними видами и тем, что он прежде видел в Государевых Садах.

Ярмола попросил у Тани немного пергамента, чтобы делать записи и отдавать их ей на хранение. Но наблюдений оказалось так много, что их невозможно было вместить в тот скудный запас, каким они располагали. Поэтому Ярмоле приходилось удерживать всё в памяти, снова и снова мысленно перебирая подробности, чтобы ничего не забыть.

Это были по-настоящему ценные знания! Их следовало записать и сделать достоянием других. Как только они выберутся из Галлу-Дара, именно этим Ярмола и хотел прежде всего заняться.

За спиной неожиданно послышался голос:

— Давай играть.

Ярмола вздрогнул, словно кто-то приложил к его хребту мокрый камень. Затаив дыхание, Ярмола обернулся и не увидел никого. Только заросли, камни и сплетённые корни. Быть может, какая-нибудь мартышка, по своей бесовской привычке, передразнила человеческую речь?

Капля за каплей разум Ярмолы начал собирать увиденное в цельный образ. То, что сперва показалось ему выступом скалы, было плечом. Иссохший корень оказался согнутой рукой.

Перед Ярмолой возник исполин. Грузное тело его покрывала грубая древесно-каменная кожа: она растрескалась пластами, потемнела от сырости и местами отливала тусклым лиловым блеском, будто под ней тлела жила. На широкой спине торчали чёрные кристаллы. Между ними гнездились бледные лишайники и мелкие светящиеся грибы, бросая на плечи существа холодное сияние. С длинных ветвистых рогов свисали мокрые нити мха и паутины.

Лицо у существа было узкое и страшно спокойное. Четыре тёмных глаза смотрели в разные стороны и не моргали.

— Человек. Давай играть.

Заострённые уши существа торчали из-под каменных наростов; тяжёлая челюсть приоткрылась в оскале, полном кривых клыков.

Ярмола осел с пяток на землю. По голосу существа было ясно, что это был вовсе не вопрос или приглашение.

— В-во что?.. — Ярмола сам не понял, как сумел подать голос.

Существо замолчало. Оно стояло неподвижно, горбя плечи, словно подобный вопрос застал его врасплох. Видно, прежде разговоры до этого места не доходили: одни с криком бросались прочь, другие валились без чувств прежде, чем тварь успевала объяснить правила.

— Кто смеяться — проиграть, — изрекло существо. — Я смеяться — голова твоя.

— А ч-чья? Чья голова?..

— Твоя.

— Ох, ясно… беда-то какая, стало быть.

Ярмола старался взять себя в руки. Как бы на его месте поступил Овод? Уж, наверное, не стал бы терять рассудок и поддаваться страху, это несомненно. Овод бы нашёл уловку или какую-нибудь дерзкую хитрость. Ну а Векша? Тот бы рассмешил эту глыбу до колик, в этом можно не сомневаться. А Ярмола не находил в своей голове ничего, кроме молитв, обрывков наставлений и нескольких монастырских присказок, которые могли вызвать у чудища разве что снисходительную улыбку.

Ох, беда-то какая! Выходило, что в деле шутовства он был столь же искусен, сколько в ратном бою или в беседах с женщинами. То есть никак! Позор, да и только. Кто бы мог подумать, что его сумеет пристыдить даже этот оживший камень?

Ярмола сглотнул, проталкивая ком в горле.

— Ну, эм… если ты позволишь, я мог бы рассказать одну... ну, шутку, наверное. Только она, правда, скорее... скорее притча, чем шутка. В общем, один монах... он так долго искал смирения, так долго, что когда нашёл — он... он возгордился тем, что нашёл. Вот.

Существо промолчало, и Ярмола поспешно добавил:

— Это смешно потому, что смирением нельзя гордиться. То есть, конечно, можно, но тогда оно уже перестаёт быть смирением. А если это уже не смирение, значит, он нашёл не то, что искал. Хотя сам был уверен, что нашёл именно то.

Ярмола умолк, сообразив, что нет вернее способа погубить шутку, чем начать её объяснять.

Существо со скорбным видом молчало, и Ярмоле даже стало немного стыдно за причинённое ему страдание. Можно было подумать, его шутка не рассмешила исполина, а ввергла в глубокую тоску.

Четыре тёмных глаза его разъехались в стороны, будто каждый отдельно искал дорогу к смыслу шутки.

— Нашёл не то, — вторило существо.

— Нет, не совсем… — Ярмола торопливо поднял палец, подражая Хонзе. — Просто предмет поиска оказался уничтожен фактом радости от обретения.

Существо моргнуло одним глазом.

— Радость… уничтожила?

— Не радость как таковая, — с отчаянием уточнил Ярмола. — Радость тоже бывает благой. Но в данном случае она перешла в самодовольство. А самодовольство уже не смирение, а ближе к гордыне. Или, по крайней мере, дверь к ней.

— Дверь?

— Не настоящая дверь. Образная.

— Открыл дверь. Там гордыня?

— Нет, двери не было! Это я для ясности сказал.

— Не ясно.

— Ох, беда! Как же тебе растолковать? Смешное здесь в противоречии. Он искал добродетель, а получил повод к пороку. Но не потому, что добродетель была ложной, а потому, что он неправильно к ней отнёсся. То есть нашёл он, может быть, и то… но взял не с той стороны.

— Взял не с той стороны и расстроился?

— Эм, нет… позволь я всё же тебе растолкую.

Они проговорили до возвращения остальных.

***

— Весельчак! — воскликнул Овод, не скрывая внезапной, несвойственной ему радости. — Весельчак, как же я рад тебя видеть!

Хонза протёр заспанные глаза и вновь, подслеповато щурясь, окинул взглядом открывшуюся перед ним сцену. Разбудил его невнятный бубнёж Ярмолы. Когда Хонза поднялся и, прихрамывая, подошёл, чтобы рассмотреть, с кем тот столь ожесточённо препирался, то невольно застыл на месте. Ярмола с поразительной обстоятельностью излагал основы церковной этики некоему существу, которое с видом глубочайшей тоски сидело перед ним.

Вмешаться Хонза не успел. Вернулись остальные.

— Это я, — позвал Овод, встав прямо перед самым носом чудовища. — Узнаёшь?

— Овод, — отозвалось чудище и подставило человеку руку. — Друг.

Овод тотчас вскочил на неё, словно на каменный выступ, и приподнялся выше, одной рукой цепляясь за плечо великана.

— Так точно, — усмехнулся Овод. — Ну что? Теперь-то тебе хватило времени, чтобы обдумать мою шутку?

Чудище, как показалось Хонзе, заметно приуныло. Впрочем, каким именно образом способна приуныть подобная глыба, вопрос, разумеется, был уже не столько зоологический, сколько сугубо метафизический.

— Нет, — признался Весельчак.

Овод с преувеличенной тщательностью придал лицу выражение сочувствия и ободряюще похлопал здоровяка по плечу.

— Ладно тебе. Шутка про корову и в самом деле непростая, особенно если прежде тебе ни разу не доводилось видеть корову. Может, тебе ещё посчастливится встретить корову, а? Уверен, как только это произойдёт, всё немедленно встанет на свои места.

Вражбит опустил взгляд на остальных.

— Знакомьтесь, это Весельчак. Я его для простоты так прозвал. Подумал… будет смешно.

Общее оцепенение нарушила Таня. Она неловко помахала великану рукой.

— Приятно познакомиться, эм… господин Весельчак?

— Что это за дрянь?! — Векша уставился на Весельчака с таким выражением, словно ожидал, что тот в любую секунду бросится отрывать им головы.

Хонза был вынужден признать, что при габаритах Весельчака и, по-видимому, не слишком обременительных умственных занятиях подобное предположение не казалось совершенно беспочвенным.

— Альв, — сообщил Овод и с подчёркнутой наглядностью постучал костяшками пальцев по каменному панцирю Весельчака.

Лицо Векши исказилось неподдельным ужасом, он даже не нашёл в себе сил ни возмутиться, ни возразить. Услышанное, очевидно, произвело на него впечатление, близкое к катастрофическому.

Хонза задумчиво поскрёб бороду. Нет, Весельчак имел с Когтем весьма мало общего — разве что общие гуманоидные очертания. Во всём прочем Весельчак походил скорее на ожившую каменную глыбу. Возможно, под тяжёлым панцирем и скрывалась мягкая плоть, позволявшая ему двигаться, однако взору она оставалась совершенно недоступна.

Овод между тем продолжал:

— Просто он… несколько задержался на стадии слияния с камнем и потому слегка отстал от привычного темпа мироздания. Как бы это сказать… В общем, альвам ведь приходилось приспосабливаться к самым разным средам обитания, и у некоторых после этого… э-э… не все дома. Эй, Весельчак! Мы направляемся в Сокровищницу. Пойдёшь с нами?

Существо моргнуло каждым глазом поочерёдно, будто даже столь простое решение требовало от него отдельного внутреннего распоряжения.

— Пойду.

***

Овод подкидывает в костёр ещё несколько веток. Древесину он подобрал не случайную: дым от неё отгоняет насекомых.

Ужин не заканчивается. У каждого из нас накопилось столько вопросов к Оводу, что он еле поспевает отвечать.

Весельчак сидит рядышком, будто и правда находит себе место у огня. На деле же дедушка-альв возвышается за спиной Овода в зарослях. Мы же располагаемся спиной к дереву-шатру. Его ствол взмывает вверх и растворяется в темноте, а корни — толщиной с гипсокартонную перегородку, — выпирают из земли и смыкаются вокруг, образуя тесное укрытие. Изнутри дерево и вовсе напоминает лабиринт: корневые перегородки торчат вкривь и вкось, оставляя узкие проходы и тёмные закоулки, где можно не просто спрятаться — затеряться без особых стараний. Изнутри кору пересекают тонкие светящиеся жилки.

Устаю следить за ходом разговора и в недоумении оглядываюсь. Моя стабильно «нестабильная» константа куда-то подевалась. Подозрительно. Мне думалось, встреча с настоящим альвом, — пусть даже слегка тронутого рассудком, — должна была разжечь в Векше исследовательский интерес.

Векша в последнее время ведёт себя очень странно. И меня это пугает. Он всё чаще ходит мрачнее тучи и смотрит на меня так, будто я беспрестанно его разочаровываю. Что неудивительно. От меня и впрямь немного пользы, как бы я ни старалась внимательно слушать Овода, рассказывающего о том, как выжить в Галлу-Дар.

Ноги у меня стёрты в кровь, всё тело ломит, голова раскалывается. Мысли путаются, сосредоточиться не выходит. Блеск. И в довесок — чем ближе сокровищница, тем сильнее меня охватывает паника.

Начинаю нервничать и больше не могу сосредоточиться на разговоре. Мысли то и дело ускользают следом за ушедшим Векшей.

Что если он всё-таки из вредности решил съесть ту ядовитую ящерицу и теперь лежал, парализованный, лицом в лужу? Или ещё хуже! Его снова сцапала альволовка?

— Я, эм… скоро вернусь…

Снимаю с костра насаженные на ветку куски жареного мяса, заворачиваю их в лист и крадусь на поиски Векши.

От костра отхожу всего на несколько десятков шагов. Впереди колышутся высокие светящиеся травы, испуская холодное голубовато-зелёное сияние. Травы выше пояса — густые и тяжёлые, словно живая стена. Замираю возле них и оглядываюсь, всматриваясь в ствол дерева-шатра, толстые выступающие корни и тёмные промежутки между стеблями.

Замечаю Векшу не сразу. Он сидит на толстом изгибе ветви. Совершенно неподвижно, словно сросся с корой. Ещё и молчит, как партизан.

Горестно вздыхаю, заправляя за ухо отросшую чёлку.

— Ну и что ты там делаешь? — вопрошаю.

Векша отвечает не сразу. Когда начинает говорить, голос у него звучит без единой ноты живого чувства. Ни одной лишней интонации. Пустота, в которую можно вложить всё что угодно.

— Мне сейчас не до тебя. Возвращайся к костру, не мельтеши.

— О как! Что-то новенькое. Что-то случилось?

— Хочу побыть один. Не ходи за мной.

Меня прошибает током. От обиды, будто меня отсылают прочь, как наскучившую вещь. И от его приказного тона. Впрочем, учитывая его физическое превосходство, ему есть на что опереться.

Пока в растерянности подбираю ответ, Векша начинает соскальзывать вниз. Плавно и бесшумно, как ящерица по камню. Тело его течёт вдоль корня, пока не исчезает в густой светящейся траве у подножия. Всё-таки его повышенная гибкость суставов порой сильно пугает…

— Что? Стой! Подожди! Да что с тобой? Чёрт…

Беспокойство оказывается сильнее страха перед зарослями. Глубоко вдыхаю, раздвигаю высокие светящиеся стебли и вхожу вглубь. Травы смыкаются за спиной, приглушая голоса. Свет внутри становится мягче и рассеяннее. Делаю несколько расторопных шагов, пробираясь между упругими, тёплыми стеблями.

Внезапный рывок заставляет меня пошатнуться и завалиться набок. Падаю. Векша всем своим весом наваливается сверху, прижимая меня к упругому ковру из мерцающих стеблей, которые прогибаются под нами.

Оказываюсь на спине. Векша без труда вжимает меня в колкую траву. Его колено разводит мне ноги, не оставляя пространства для движения.

Единственной моей защитой между нами — чем-то вроде креста, выставленного против нечисти, — остаётся мясо на веточке, завёрнутое в листик.

— Что непонятного тебе было в фразе: «Не ходи за мной»?

Сказав это, Векша бесцеремонно вырывает у меня из руки веточку и отшвыривает на траву. Ой-ёй! Если уж Векша добровольно выбросил мясо, значит, ситуация и правда чрезвычайная.

Мерцающий свет ложится на его лицо рваными пятнами, подчёркивает острые скулы и окрашивает зрячий глаз в густой чёрно-синий цвет, словно в нём отражается вражбицкое пламя.

Не могу понять, какой глаз пугает сильнее — слепой или зрячий.

— Терпеть не могу повторять. Поэтому уясни раз и навсегда. Если я говорю тебе что-то сделать — ты делаешь. Если запрещаю — не делаешь. Без самодеятельности. Вопросы задаёшь потом, когда я разрешу. Ты меня услышала?