Назар Корчинский Нейроиндекс 62

20

В бункере был хаос.

Люди собирались в центральном зале. Женщина, которую Алекс видел в столовой, тащила двоих детей к дальнему туннелю. Другой человек тащил узел с вещами — ткань порвалась, и по полу рассыпались консервные банки. Никто не наклонялся их собирать.

Кир организовывал отход:

— Все в дальний туннель! Уходим на север! Женщины и дети — вперёд! Мужчины — прикрывайте! Быстрее!

Марта, бледная, но спокойная, помогала людям собираться. Она брала каждого за плечи, говорила что-то — тихо, ободряюще. Люди слушали. Люди шли.

Рэт с остатками «Огней» держал вход в бункер. Их осталось пятеро. Из десяти. Алекс видел, как Рэт перезаряжает автомат, как его люди занимают позиции у лестницы.

— Рэт! — крикнул Кир. — Уходим!

— Я догоню. Уводи людей.

Кир колебался секунду. Потом кивнул. Исчез в туннеле.

Алекс увидел Тома. Он сидел на полу, прислонившись спиной к бетонной стене. Винтовка лежала на коленях — стволом в пол. Руки всё ещё дрожали — он сжал их в кулаки, потом разжал, потом снова сжал. Сара сидела рядом. Она взяла его за руку — впервые, сама. Он сжал её пальцы.

Надин тронула Алекса за плечо:

— Фургон. Если прорвутся — мы уходим через лес. Как тогда.

— Да. Как тогда.

Но он знал: всё будет не так, как тогда. Тогда они были вдвоём. Теперь — сорок человек. И каждый из них — на его совести. Он снял эмулятор. Он привёл их сюда. Он.

Наверху громыхнуло. Гром — снова. Дождь хлестал по бетону, по металлу, просачивался сквозь перекрытия. Рэт поднял голову. Прислушался.

— Дождь, — сказал он. — Это хорошо. Видимость упадёт. У нас есть шанс.

Он повернулся к Киру:

— Если я не вернусь — ты знаешь, что делать. Держи оборону.

— Знаю, — сказал Кир.

Рэт кивнул. Потом повернулся к Алексу. Подошёл ближе. Посмотрел на него — не оценивающе, как в прошлый раз. Спокойно.

— Ты нужен живым, — сказал Рэт. — Ты — тот, кто запустил трансляцию. Ты — тот, кто сможет сделать это снова. Если я не вернусь — закончи то, что начал.

Алекс смотрел на него. На татуировку на лице. На автомат в руках. На усталость в глазах, которую невозможно было скрыть.

— Я закончу, — сказал Алекс.

Рэт кивнул. Один раз. Потом достал из кармана запасной магазин и протянул Алексу.

— Возьми. Пригодится.

Алекс взял. Магазин был холодным, тяжёлым. Он сунул его в карман — туда же, где лежал патрон.

Рэт развернулся. Поднял автомат. И шагнул на лестницу. Навстречу дождю, дыму, выстрелам. Вспышка молнии осветила его силуэт — высокий, широкоплечий, с автоматом в руке, один против всего. Гром ударил так, что задрожали стены. И тишина.

Алекс побежал в туннель. Надин — за ним. Позади — выстрелы, крики и шум дождя, который заглушал всё. Алекс не оборачивался. Он бежал в темноту.

Туннель был узким. Стены сжимались, плечи задевали бетон, сырой и холодный. Вода капала с потолка — редкие, тяжёлые капли, которые падали на голову, на плечи, на руки. Алекс шёл, пригибаясь, и чувствовал, как воздух становится плотнее, как запах реки исчезает, сменяясь запахом земли, старого бетона и ржавчины. Где-то далеко позади — выстрелы. Они были глухими, приглушёнными, как будто из другого мира.

Кир шёл впереди с фонарём. Луч выхватывал стены — мокрые, покрытые чёрными пятнами плесени. Где-то под ногами хлюпала вода. Цепочка людей тянулась на десятки метров — женщины, дети, старики. Кто-то плакал. Кто-то молчал. Кто-то тяжело дышал. Алекс слышал это — и не мог ничего сделать.

Над головой, на бетонной балке, сидели две сороки. Они не каркали. Просто сидели и смотрели на проходящих людей. Алекс проводил их взглядом. Они не исчезли. Просто ждали.

Они шли уже час. Или два. Время потеряло смысл. Туннель петлял, уходил вниз, потом вверх, потом снова вниз. Ноги гудели. Плечи ныли. Алекс смотрел в спину Надин — она шла ровно, не сбиваясь, не останавливаясь. Он видел, как её синие волосы, выбившиеся из-под капюшона, качаются в такт шагам. И думал о том, что она не остановится — даже если ей больно. Даже если она устала. Она просто будет идти.

Он думал о Лив. О девочке, которая чертила маршруты на столешнице ногтями, чтобы не забыть. Её уже нет. Но её маршрут всё ещё здесь. Он идёт по нему. Он помнит.

Кир остановился. Поднял руку. Цепочка замерла.

— Развилка, — сказал он. — Два пути.

Он повернул фонарь влево, потом вправо. Один туннель уходил круто вверх, ступени были видны даже в тусклом свете. Второй — ровный, продолжающийся в темноту.

— Налево — к старому мосту. Там фургон. Направо — дальше на север, к запасному убежищу. Там припасы, вода, стены.

Марта подошла к нему. Её лицо было бледным, но спокойным.

— Гражданские не могут на поверхность. Слишком опасно. Мы пойдём направо.

— Мы с Надин — налево, — сказал Алекс.

Все повернулись к нему. Он стоял прямо, руки по швам. Голос был ровным, хотя внутри всё дрожало.

— Если агенты пойдут за нами, они не найдут вас.

Марта смотрела на него долго. Потом шагнула вперёд и взяла его за плечи — крепко, сухо, как мать, которая прощается с сыном, не зная, увидит ли его снова.

— Ты уверен?

— Да. Это из-за нас всё началось. Нам и заканчивать.

— Ты ни в чём не виноват. Запомни это.

Она обняла его — коротко, крепко. От неё пахло книгами и сушёной лавандой. Потом отпустила. Достала из кармана маленький металлический ключ — старый, с потёртой бороздкой, не электронный, тяжёлый, железный. Она сжала его в руке на секунду, прежде чем отдать. Как будто передавала не просто ключ, а что-то большее. Как будто отдавала последнее, что у неё было.

— Это ключ от запасного убежища. Он открывает не только дверь. Он открывает путь. Если мы не дойдём — ты знаешь, куда вести людей.

Алекс взял ключ. Холодный. Тяжёлый. Он сжал его в кулаке.

— Вы дойдёте.

— Надеюсь. — Она обняла Надин.

— Берегите друг друга.

— Вы тоже... мама, — тихо ответила Надин.

Марта замерла. Слово ударило её — Алекс видел это. Она не ожидала. Никто не называл её так уже много лет. Она отстранилась, посмотрела на Надин — долго, молча. Потом кивнула. И пошла в правый туннель. За ней потянулись остальные. Кир — последним. Он задержался на секунду, посмотрел на Алекса.

— Если выживу, — сказал он, — найду вас. И надеру задницу за то, что не предупредил про эмулятор.

— Договорились.

Кир кивнул и ушёл в темноту.

Том и Сара остались на развилке. Том переминался с ноги на ногу, пальцы его сжимали рюкзак. Сара стояла молча, прижимая к груди обрез. Кровь на её скуле уже засохла — тёмное пятно, похожее на грязь.

— Мы с вами, — сказал Том.

— Нет, — сказал Алекс. — Вы нужны им. Марте нужны люди. Киру нужны помощники. Без вас они не справятся.

— Но...

— Он прав, — сказала Сара.

Том посмотрел на неё. Потом на Алекса. Он хотел возразить — и не стал. Вместо этого он протянул руку. Алекс пожал её. Крепко. Без слов.

— Вот, — сказал Том, доставая из кармана сложенный листок. — Если доберёшься до города. Если увидишь Дэна. Передай ему. Это письмо.

Алекс взял листок. Том не сразу отпустил его. Держал — секунду, две. Как будто это письмо было последним, что связывало его с внешним миром. Потом разжал пальцы. Алекс убрал письмо в карман куртки.

— Передам.

— Ты вернёшься? — спросил Том.

— Обещаю.

Том посмотрел на него. Долго. Потом сказал — тихо:

— Ты обещал. Не лги.

Алекс смотрел на него. На парня с татуировкой в виде молнии, который только что выстрелил в человека и теперь просил его не врать. Он кивнул.

— Не лгу.

Том кивнул. Отступил на шаг.

Сара подошла к Надин. Не сразу. Сначала она посмотрела на свой блокнот — тот самый, который всегда сжимала в руках. Потом медленно, осторожно положила его на землю. Впервые. И только после этого подошла к Надин. Смотрела на неё — долго, как будто запоминая. Шрам на виске. Синие волосы. Глаза — голубые, как небо после грозы.

— Я боялась тебя, — сказала Сара. — Когда вы пришли. Ты была... не знаю. Как будто из другого мира. Как будто ты знала что-то, чего мы не знаем. А теперь...

— А теперь? — спросила Надин.

— А теперь ты — одна из нас. И я не боюсь. Ты научила меня не бояться.

— Ты сама научилась.

Сара шагнула вперёд и обняла Надин. Та замерла — на секунду, всего на секунду. Потом обняла в ответ.

— Спасибо, — сказала Сара. — За всё.

— Береги их, — сказала Надин.

— Обещаю.

Сара отпустила её. Наклонилась, подняла блокнот с земли. Прижала к груди. И пошла в правый туннель. Том — за ней. Их силуэты растворились в темноте. Свет фонарей становился всё меньше, всё тусклее, пока не исчез совсем.

Алекс и Надин остались одни.

Левый туннель был круче и уже. Им приходилось пригибаться — потолок нависал низко, бетонные балки просели за десятилетия. Где-то под ногами хлюпала вода. Пахло илом — река была близко. Они шли молча. Держались за руки. Фонаря у них не было — только слабый свет, который просачивался откуда-то спереди. С каждым шагом он становился ярче. С каждым шагом — ближе.

Алекс думал о тех, кто ушёл направо. О Марте, которая вела общину пятнадцать лет и теперь вела её снова — в неизвестность. О Кире, который взял вину на себя. О Томе, который попросил не врать. О Саре, которая перестала бояться. О Лоре и Мике. Об Алексее, который строил систему, а потом бежал от неё. О Лив, которая чертила маршруты на столешнице, чтобы не забыть.

«Я запомню их всех, — думал Алекс. — Даже если система сотрёт их. Даже если никто больше не вспомнит. Я буду помнить».

Свет впереди стал ярче. Дневной. Живой. Они ускорили шаг.

Туннель кончился. Они вышли в лес.

Над рекой, у самого горизонта, кружили две чайки. Белые точки на фоне серого неба. Алекс посмотрел на них — они не исчезли. Просто кружили. Как будто ждали.

Он стоял на опушке леса, рядом с Надин. Дышал. Смотрел на реку. На небо. На деревья, покрытые свежей листвой.

— Мы выбрались, — сказал он.

— Мы выбрались, — повторила она.

Она взяла его за руку. Он сжал её пальцы. Внизу текла Миссисипи. Где-то далеко — Новый Орлеан, система, погоня, операция Андреа. Но здесь — только лес. Только река. Только они.

На палубе старой баржи, под дождём, стояла Андреа. Она смотрела на дым, на воду, на пустой порт. Агенты ушли вниз. Она осталась одна. У её ног, среди щепок и стреляных гильз, лежал обломок дерева — кусок обшивки с выжженным знаком «Колодца». Круг, перечёркнутый линией. Андреа наклонилась, подняла его. Провела пальцем по обугленному краю. Сунула в карман. Она не знала, выжил ли он. Она не знала, куда он ушёл. Но она знала, что должна найти его. И она знала, что сделает это.

Он не знал, что она тоже бежала. Не за ним — за шансом.

21

Лес встретил их тишиной.

После гула генератора, после криков и выстрелов, после бесконечного шума дождя — здесь было тихо. Слишком тихо. Алекс остановился, прислушался. Ветки хрустели под ногами. Где-то вдалеке кричала птица. И больше ничего. Он выдохнул. Дождь кончился, но с деревьев ещё капало. Капли блестели на листьях, на траве, на мху. Пахло мокрой землёй и озоном — свежий запах, какой бывает только после грозы. Где-то высоко над головой запела птица — одна, потом другая. Как будто ничего не случилось. Как будто не было ни боя, ни выстрелов, ни крови.

Надин остановилась. Подняла лицо к небу. Закрыла глаза. Солнечный свет упал на её лицо — на шрам, на синие пряди, на бледные щёки. Она стояла так долго, впитывая свет. Боялась, что он исчезнет.

— Я думала, что больше не увижу солнца, — сказала она.

— Фургон там же, — сказал Алекс. — Пойдём.

Она кивнула. И они пошли. Они шли по мокрой траве, по грязи, по лужам. Алекс смотрел на неё — на то, как она идёт, как дышит, как её плечи поднимаются и опускаются. Она жива. Она здесь. Они выбрались. Но внутри него всё ещё дрожал страх — тот самый, который пришёл, когда он услышал звук удара пули о её тело.

Фургон стоял под старым дубом. Целый. Нетронутый. Ветки нависали над ним, как защитный купол. Капли дождя блестели на облупившейся краске. Алекс выдохнул — он даже не заметил, что всё это время задерживал дыхание.

Но на ржавом заборе, у самого фургона, сидели две сороки. Они смотрели на них. Не двигались. Алекс посмотрел на них — и почувствовал холод. Сороки не просто сидели. Они ждали. Они всегда ждали. Он уже не считал их. Но он знал: они здесь не случайно.

— Быстрее, — сказала Надин. — Пока никто не...

Она не договорила. Из-за деревьев вышли агенты.

Двое. В серой униформе без знаков различия. У одного — винтовка. У другого — автомат. Они знали, что кто-то вернётся за машиной. Нашли фургон и устроили засаду. И дождались.

Алекс замер. Сердце ударило в груди — раз, другой. Винтовка всё ещё висела на плече. Он потянулся к ней — медленно, очень медленно. Пальцы дрожали. Он слышал, как кровь стучит в висках. Видел, как первый агент поднимает автомат. Видел его глаза — пустые, как у рыбы. Видел, как его палец ложится на спусковой крючок.

Время остановилось. На секунду. На две. Алекс видел всё: как ветер шевелит листву, как капли падают с дерева, как агент делает вдох перед тем, как выстрелить. И в этот момент Надин вскинула обрез и выстрелила первой. Вспышка. Грохот. Агент упал — пуля попала ему в плечо, он вскрикнул, схватился за рану и повалился на мокрую траву. Второй выстрелил в ответ.

Алекс услышал звук. Глухой, мокрый удар. Так падает в грязь что-то тяжёлое. Надин вскрикнула — коротко, почти беззвучно, воздух выбили из лёгких. Обрез выпал из её рук. Она покачнулась. Её глаза расширились — не от страха, от удивления. Она не ожидала, что это случится с ней. И она начала падать.

— Надин!

Дальше — обрывками. Алекс не помнил, как сорвал винтовку с плеча. Не помнил, как нажал на спуск. Отдача в плечо. Грохот. Ещё выстрел. Второй агент отшатнулся, схватился за грудь — пальцы скребли по серой униформе, оставляя тёмные следы на мокрой ткани, — и упал на колени. Потом лицом в траву. Затих.

Тишина. Только стук его сердца. Только её дыхание.

Алекс бросил винтовку. Его трясло — не от страха, от чего-то другого, чему он не мог найти названия. Он убил человека. Не в бою, где всё смешалось, а один на один. Он посмотрел на свои руки — они были в крови. Два разных оттенка. Её кровь — яркая, алая, ещё тёплая. И его кровь — тёмная, уже засыхающая. Он не мог понять, где чья. Его замутило. Он сглотнул, подавил рвотный позыв. Некогда. Некогда было думать об этом. Надин истекала кровью.

Он подхватил её. Она смотрела на него. Глаза открыты. Губы двигаются. Слов нет — только хрип. Он опустил взгляд. На её куртке, слева, расползалось тёмное пятно. Кровь. Много крови. Слишком много. Она была тёплой и липкой, когда он коснулся её. Она пахла железом. Она была везде — на его руках, на её куртке, на траве под ними. Всё вокруг было в крови.

— Держись. Дыши. Мы выберемся. Мы всегда выбираемся.

Он тащил её к фургону. Она была лёгкой — слишком лёгкой. Такой лёгкой, что у него сжималось сердце. Он чувствовал, как её тело обмякло в его руках, как голова запрокинулась назад, как её ноги волочились по грязи, оставляя следы. Он не смотрел на её лицо. Он смотрел на дверцу фургона. Только на дверцу. Если он посмотрит на неё — он остановится. А если он остановится — она умрёт.

Он забросил её внутрь, на пассажирское сиденье. Она застонала — тихо, сквозь зубы. Он завёл фургон. Двигатель закашлял — раз, другой. Третий. Заработал.

Фургон сорвался с места. Колёса пробуксовывали в мокрой траве. Он гнал по старой дороге, не разбирая пути. Ветки хлестали по бортам. В зеркале заднего вида — лес, опушка, два тела в серой униформе. И чёрный фургон — он вынырнул из-за поворота. Погоня. Алекс вдавил педаль в пол. Фургон заревел. Чёрный фургон не отставал. Алекс свернул в лес, проломился через кусты, вылетел на старую лесовозную дорогу. Ветки царапали лобовое стекло, оставляя следы на грязном стекле. Он не обращал на них внимания. Он смотрел только на дорогу. В зеркале заднего вида он видел, как чёрный фургон застревает в грязи. Его дверь открылась, кто-то выскочил, поднял оружие. Пуля ударила в ствол дерева в метре от них. Ещё одна — в бампер. Потом — тишина. Погоня отстала. Или он просто перестал её видеть.

Он гнал дальше. Через поля. Через лес. По дорогам, которых не было на карте. Он не знал, куда едет. Он знал только одно: она рядом. Она дышит. Пока она дышит — есть шанс.

Он смотрел на неё. На её лицо. На её руки, безжизненно лежащие на коленях, как у сломанной куклы. На кровь, всё ещё сочащуюся сквозь его пальцы. Он не мог дышать. Он не мог думать. Он мог только вести и говорить.

— Держись, — повторял он. — Пожалуйста, держись.

Он говорил без остановки — потому что если замолчит, то услышит, как она дышит. А её дыхание становилось всё тише. Каждый вдох был короче предыдущего. Каждый выдох — длиннее. Он слышал, как воздух выходит из её лёгких с присвистом, и знал: это не нормально. Это смерть. Она уходит.

— Помнишь гитару? — сказал он. — Ты взяла аккорд, и он был ужасный, и ты засмеялась. Ты сказала: я не умею. А я сказал: научишься. Ты не научилась. Мы не успели. Мы ещё успеем. Слышишь? Успеем.

Она не отвечала. Её дыхание стало ещё тише. Он сжал руль так, что побелели костяшки.

— Помнишь звёзды? — сказал он. — Мы лежали на одеяле, и была падающая звезда. Ты спросила, что я загадал. Я не сказал. Я загадал, чтобы это не кончалось. Слышишь? Чтобы это не кончалось.

Она дышала. Редко. Тяжело. Каждый вдох давался с трудом.

— Помнишь, как ты стучала по панели? — Он говорил быстрее, глотая слова. — Чтобы стрелка перестала дёргаться. Ты стучала ладонью — раз, другой. Я смотрел на твои пальцы. На шрамы. На масло под ногтями. Я хотел сказать тебе тогда. Я не сказал. Я дурак. Слышишь? Дурак. Скажу сейчас. Только не умирай.

Она не отвечала. Он смотрел на дорогу и продолжал говорить, потому что знал: если замолчит — она перестанет дышать.

Она пыталась что-то сказать.

— Алекс...

— Молчи. Береги силы.

— Алекс... послушай...

— Я сказал — молчи!

Она замолчала. Он гнал. Дорога петляла — старая, разбитая, заросшая травой. Он не знал, куда едет. Просто вперёд. Лишь бы подальше. Лишь бы спасти её. Он чувствовал, как усталость наваливается на него, как дрожат руки, как сжимаются лёгкие. Но он не мог остановиться. Если он остановится — она умрёт.

А потом он увидел иву. Ту самую, под которой они лежали неделю назад. Её длинные ветви всё так же полоскались в воде. Он свернул с дороги. Затормозил у берега. Заглушил двигатель. Тишина. Только цикады стрекотали в кустах. Только река шумела внизу. Только её дыхание — частое, неровное, со свистом.

Он вытащил её из фургона. Она почти ничего не весила. Он положил её на одеяло — то самое, на котором они лежали под звёздами. Разорвал куртку. Рана была на груди, слева. Кровь текла не переставая — тёмная, почти чёрная. Он зажал рану ладонью. Бесполезно. Она сочилась сквозь пальцы, тёплая, липкая. Он сжал зубы. Снял свою футболку, разорвал на полосы. Прижал к ране. Перевязал. Плохо. Наспех. Но больше ничего не было.

Он развёл костёр. Почти незаметный, прикрытый камнями. Он помнил, как она учила его: сначала сухой мох, потом тонкие ветки, потом толще. «Это было один раз. — Два. — Полтора». Он складывал ветки и повторял эти слова вслух, как молитву. Костёр занялся с третьей спички. Слабое пламя, почти невидимое в дневном свете, но тёплое. Он пододвинул её ближе. Кровь забирает тепло — он где-то читал это. Или слышал. Или просто знал. Она была такой холодной.

— Пожалуйста, — шептал он. — Пожалуйста, держись. Я что-нибудь придумаю. Я всегда что-нибудь придумываю.

Она смотрела на него. Глаза были открыты. Голубые. Как небо, которое он видел над собой в первый день лета. Её губы шевелились — она пыталась что-то сказать, но слов не было. Только дыхание. Только слабый свист.

Он прижался ухом к её груди. Сердце билось. Слабо. Неровно. Но билось. Она была жива. Ещё жива.

— Ты слышишь меня? — сказал он. — Ты жива. Я чувствую. Ты не умрёшь. Я не дам тебе умереть.

Над рекой, над заводью, кружили две чайки. Алекс посмотрел на них — и ничего не почувствовал. Они стали просто птицами.

Её глаза закрылись.

Он сидел на коленях рядом с ней. Смотрел на неё. На её лицо, спокойное, почти умиротворённое. На синие волосы, рассыпавшиеся по одеялу. На шрам на виске. На её руки — они были холодными. Он взял их в свои. Сжал.

— Я не знаю, слышишь ли ты меня, — сказал он. — Но если слышишь — я здесь. Я никуда не уйду. Я обещал.

Он помолчал. Потом сказал — тихо, почти шёпотом:

— Я люблю тебя. Я никогда не говорил этого. Но я люблю. Пожалуйста. Держись.

И ему показалось — или её губы дрогнули. Совсем чуть-чуть. Как будто она хотела улыбнуться. Или ответить. Или просто слышала.

Он сидел рядом с ней. Держал её за руку. Смотрел на неё. И ждал.

Над рекой кружили чайки. Они не исчезали. Просто кружили. Как будто ждали. Как будто знали, что она не умрёт.

Алекс смотрел на неё. На её грудь, которая поднималась и опускалась. Медленно. Но поднималась. Она была жива. И пока она жива — есть надежда. Он не знал, что делать дальше. Не знал, куда везти её. Не знал, выживет ли она. Но он знал одно: он не отпустит её. Никогда.

Время шло. Он не знал, сколько минут прошло. Час. Два. Вечность. Солнце поднималось, падало на её лицо, на её руки. Он сидел и держал её за руку. Говорил с ней. Шептал ей. Он рассказывал ей о доме, который они построят у реки. О саде, который они посадят. О гитаре с шестью струнами, которую она научится играть. О будущем, которого у них ещё не было. Но он хотел, чтобы оно было. И он говорил об этом так, как будто оно уже наступило.

И в какой-то момент — он не знал, когда — её пальцы дрогнули. Слабо. Почти незаметно. Но он почувствовал это. Он замер. Посмотрел на неё.

Её глаза были закрыты. Но её пальцы сжали его руку. Один раз. Всего один. Этого было достаточно.

— Я здесь, — сказал он. — Я здесь. Я никуда не уйду.

Она не открыла глаз. Её пальцы сжали его руку ещё раз. Слабо. Осознанно.

И Алекс понял: она слышит его. Она знает. Она борется. И это был лучший момент в его жизни.

Он сжал её пальцы в ответ. Посмотрел на неё.

— Ты не умрёшь. Я не дам тебе умереть.

Над рекой кружили чайки. Они не исчезали. Просто кружили. Как будто знали.

Алекс сидел и держал её за руку. Он не знал, что будет дальше. Не знал, выживет ли она. Не знал, что будет завтра. Но он знал одно: он не отпустит её.

Никогда.

22

Алекс не помнил, как добрался до фермы.

Он просто вёл фургон, пока асфальт не кончился, а когда кончился — поехал по полю. Надин лежала рядом, на пассажирском сиденье, голова запрокинута, дыхание — поверхностное, прерывистое. Он не смотрел на неё. Если он смотрел — он переставал дышать. А дышать было нужно. Чтобы вести. Чтобы доехать. Чтобы не остановиться.

Его руки дрожали на руле. Пальцы были в крови — её кровь засохла на коже, въелась в складки, стала тёмной и липкой. Он не чувствовал её. Он не чувствовал ничего, кроме одного: она рядом. Она дышит. Пока она дышит — он будет ехать.

Ферма появилась из ниоткуда — старая, деревянная, с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Стены были серыми от времени, доски покоробились, местами прогнили. Дверь сарая висела на одной петле. Он загнал фургон внутрь, заглушил двигатель. Тишина ударила в уши. Только её дыхание. И скрип половиц под его ногами, когда он вытаскивал её из машины.

Он нёс её на руках. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Он чувствовал, как её голова лежит у него на плече, как её волосы касаются его шеи, как её дыхание — редкое, почти неощутимое — касается его кожи. Он не думал. Он просто нёс её.

В доме пахло плесенью и старым деревом. Стены были покрыты пятнами сырости, местами обои отвалились, обнажая гнилую штукатурку. Он нашёл комнату — кровать без матраса, но с досками, на которые можно было постелить одеяло. Он уложил её. Она не открыла глаз. Он разорвал её куртку, потом футболку. Рана была на груди, слева. Кровь уже не текла так сильно — но рана была глубокой. И грязной. Вокруг неё — красная, воспалённая кожа, горячая на ощупь.

Он промыл рану водой из фляги. Она не очнулась. Он прижал к ней кусок чистой ткани, который нашёл в фургоне. Потом перевязал. Плохо. Наспех. Его руки дрожали, он не мог завязать узел. Он попробовал снова. И снова. Только на третий раз получилось. Он выдохнул и посмотрел на неё.