Назар Корчинский Нейроиндекс 62

Глава 1

Алексу снилось, что он тонет. В чём-то густом и беспросветном, что не было ни водой, ни воздухом, ни пустотой. Оно сжимало грудную клетку и не давало вдохнуть, сколько бы он ни пытался. Лёгкие горели. В висках стучало. Он тянул руки вверх, к поверхности, которой не было. Пальцы сжимали только тьму. И где-то на границе слышимости женский голос произносил одно и то же, снова и снова: «Ты ещё не закончил. Ты ещё не закончил. Ты ещё не…»

А потом — на секунду, на долю секунды — тьма расступилась. Он увидел берег. Дерево. И женскую фигуру. Она стояла неподвижно и смотрела на него. В её руке что-то блеснуло — маленький серебряный кулон на цепочке. Он не мог разглядеть лица. Но знал: она его ждёт. Ждала всегда.

Тьма сомкнулась.

Он открыл глаза в 6:47. На четыре минуты раньше будильника.

Сердце колотилось. Простыня прилипла к спине. Кондиционер работал на минимальной мощности — система экономила энергию в утренние часы. Алекс лежал и дышал — просто дышал, втягивая воздух носом, выдыхая ртом. Он не думал о том, что это счастье — дышать. Он думал о том, что сны стали слишком реальными. Что голос, который он слышит каждую ночь, звучит как голос человека, которого он знал. Которого потерял. Которого не может вспомнить.

Интерфейс мигнул зелёным. «Freedom Boost™ — начни день правильно. Система заботится о тебе». На тумбочке лежала капсула — стандартная утренняя доза. Алекс проглотил её, не запивая, — и тёплая волна растеклась по телу. Но сегодня она была слабее. Чуть-чуть. Как будто система снизила дозу. Или как будто его тело училось сопротивляться. Он не придал этому значения. Пока.

— Спасибо, господин надзиратель, — пробормотал он. — Покорнейше благодарю. Свобода в тюбике. И с каждым днём всё более разбавленная.

Он сел на кровати и посмотрел в окно. Миссисипи текла как всегда — коричневая от майских дождей, широкая, сонная. На том берегу небоскрёбы переливались голографической рекламой. Билборд над даунтауном транслировал слоган: «КОРРЕКЦИЯ — ЭТО ЗАБОТА. ЗАПИШИСЬ СЕГОДНЯ. #NewYou #SystemLovesYou». На набережной, прямо под билбордом, уже выстроилась очередь в клинику. Человек двадцать. Стояли добровольно. Улыбались. Ждали, когда их пропустят внутрь, чтобы выйти оттуда пустыми и счастливыми. Алекс смотрел на них каждое утро. И каждое утро очередь становилась длиннее.

Магнолии во дворе уже отцвели — белые лепестки усеяли тротуар, как конфетти после праздника, который кончился. Капсулы скользили по магнитным рельсам над водой — белые, с синей полосой. Он смотрел на этот вид каждое утро шестнадцать лет и до сих пор не решил: красиво это или тошнотворно. Может, и то и другое сразу. Может, это вообще не важно.

Он не пошёл на кухню сразу. Вместо этого он сел за стол, выдвинул нижний ящик — тот, где лежали не учебники, не планшет, а настоящая бумага, — и достал альбом.

Это был даже не альбом, а стопка листов, скреплённых старым зажимом для бумаг. Потрёпанная, с загнутыми углами, пахнущая графитом и временем. Бумагу он брал из старых запасов матери — система не отслеживала то, что было куплено до её исчезновения. Карандаши приносил Дэн — с блошиного рынка, где не было интерфейсов. Он открыл альбом на последней заполненной странице и взял карандаш. Карандаш был коротким, заточенным с одного края почти до дерева — Алекс точил его старым ножом, потому что электрическая точилка, подключённая к системе, фиксировала каждое использование. Ещё одно отклонение. Он давно перестал их считать.

Он рисовал.

Персонаж, которого он создал два года назад — когда мать окончательно перестала ему сниться, — стоял на краю крыши и смотрел на город. Алекс называл его Электриком. Под плащом и маской нельзя было разглядеть ни лица, ни фигуры — только холодное синее свечение там, где должны быть глаза.

Электрик смотрел на стимпанк-город с высоты. Мощёные улицы, газовые фонари, дирижабль над острыми башнями. Где-то вдали — силуэт Эйфелевой башни, увитой лесами и трубами. И рядом с ней — странное здание, не вписывающееся в архитектуру: башня с циферблатом, на котором вместо цифр были символы. Алекс не знал, откуда она взялась. Рука сама вывела контур. Он посмотрел на рисунок и вдруг подумал: «Я уже видел это. Во сне. Или не во сне». Он хотел стереть башню, но не стал. Пусть будет.

Алекс не знал, откуда брался этот мир. Он просто рисовал — и мир проступал сквозь бумагу, как будто уже существовал где-то и ждал, когда его увидят. Длинный тёмный плащ. Капюшон. Из-под него — холодное синее свечение. В руках — два электрических хлыста, потрескивающих синими разрядами. Рядом парил латунный байк без колёс, опираясь на светящиеся кристаллы.

Алекс никому не показывал эти рисунки, кроме Дэна. Система могла забрать мать, загружать дофамин, следить за каждым шагом — но она не могла забрать Электрика. Он жил на бумаге. А бумага не подключена к сети.

Сегодня он рисовал новую панель. Электрик стоял на берегу реки — широкой, тёмной, похожей на Миссисипи. На том берегу была фигура — женская, с кулоном на цепочке. Алекс не планировал этого — рука сама вывела контур. Он остановился и вдруг понял: он нарисовал свой сон. Тот самый берег. Ту самую женщину. Даже кулон на цепочке — он прорисовал его тщательно, хотя во сне даже не разглядел.

«Совпадение», — подумал он. Или не совпадение. Он закрыл альбом и убрал в ящик.

Потом оделся и пошёл на кухню.

Тётя Андреа сидела за столом. Перед ней лежал табельный «Хеклер-Кох» — разобранный, с биометрическим предохранителем. Она чистила его каждое утро. Не потому, что он нуждался в чистке — оружие было новым. Просто ритуал. Как молитва. Алекс иногда думал: о чём она молится? Чтобы он не задавал вопросов? Чтобы система не заметила его отклонений? Чтобы мать, где бы она ни была, простила её?

Патроны лежали ровным рядом. Восемь штук. Она пересчитывала их каждое утро.

— Доброе. Яблоки на столе.

— Доброе.

Он сел. Взял яблоко. Зелёное, с лёгким восковым блеском на боку. Андреа не поднимала глаз.

— Ты рано.

— Кошмары.

Она кивнула. Молча протёрла затвор ветошью. Потом сказала — не ему, а как будто в стол:

— Вчера взяли парня. Семнадцать лет. Взломал школьный сервер, разослал цитаты. Мы звали его Маркус Аврелий. Знаешь, что он сказал на допросе?

— Что?

— «Я просто хотел, чтобы люди думали». — Она вставила затвор на место. — Теперь он в клинике на коррекции. Через три дня выйдет.

Алекс откусил яблоко. Медленно прожевал. Он не спросил: «Ты его допрашивала?» Он не спросил: «Ты веришь, что он заслужил коррекцию?» Он спросил другое:

— Ты когда-нибудь думала, что система ошибается?

Андреа подняла глаза. Долго смотрела на него. Потом взяла восьмой патрон — последний в ряду — и поднесла его к свету. На латунной гильзе, у самого капсюля, виднелась крошечная зазубрина — след от старой, давно заклинившей винтовки. Словно шрам. Она провела по нему пальцем — медленно, как будто вспоминала что-то очень давнее. Потом положила патрон отдельно от остальных.

— Система не ошибается. Система фиксирует. Выводы делают люди. А люди… — Она убрала пистолет в кобуру. Её взгляд на секунду задержался на фотографии, приклеенной к холодильнику, — старая, выцветшая, с загнутым уголком. Три фигуры на фоне реки. Одна — совсем маленькая. Алекс проследил за её взглядом. Эту фотографию он видел сотни раз. Мать, Андреа и он — ещё до того, как система стёрла мать из его памяти. До того, как всё пошло не так. — Люди ошибаются часто. Сегодня к психоаналитику. В четыре. Не опаздывай.

Она встала. Её взгляд упал на пальцы Алекса.

— У тебя графит на руках.

Алекс посмотрел на свои пальцы. Кончики были серыми.

— Я рисовал.

— Опять своего Электрика?

— Да.

Андреа помолчала.

— Если система найдёт эти рисунки — зафиксирует как нелояльность. Ты это знаешь?

— Знаю.

— И всё равно рисуешь.

— Это просто рисунки. Бумага. Графит. Ничего больше.

— Для системы нет «просто». Для системы всё — сигнал. Всё — данные. Даже то, что ты прячешь в нижнем ящике. — Она помолчала. — Сегодня к психоаналитику. В четыре. Не опаздывай.

Она вышла. Алекс остался сидеть за столом. Восьмой патрон лежал отдельно. Он посмотрел на него. На зазубрину — ту самую, на которую смотрела Андреа. Он не взял патрон. Просто накрыл его ладонью. Металл был холодным. Холод проникал сквозь кожу — медленно, как будто патрон сам решал, отдавать ли ему своё тепло. Он убрал руку. Патрон остался на столе.

И ещё кое-что. Он хотел спросить у Андреа о матери. Не «что с ней случилось» — это он уже спрашивал. Другое. Как она смеялась. Какой был её любимый цвет. Какие духи она носила — он помнил запах, но не мог назвать его. Что-то, что он мог бы помнить, если бы система не стёрла. Что-то, что сделало бы её настоящей. Но он не спросил. Потому что боялся, что Андреа не ответит. Или ответит — и это будет хуже, чем не знать.

На улице пахло мокрым асфальтом. Ночью прошла гроза — короткая майская, с громом и вспышками молний над рекой. Она оставила лужи на тротуаре и влажную духоту, которая к полудню станет невыносимой. Алекс пересёк улицу и поднялся на платформу транспортного узла. Через три минуты прибыла капсула — белая, с синей полосой. Он зашёл.

Дэн сидел у левого иллюминатора. Планшета у него не было — отец забрал, — но он держал в руках телефон и листал что-то с кривой усмешкой.

— Смотри, — сказал он вместо приветствия. — Чувак станцевал под гимн Системы. Три миллиона просмотров. Теперь у него Premium-статус и дофамин с клубничным вкусом. Веришь?

Алекс глянул на экран. Парень в яркой футболке с логотипом «Система — мой бро» выделывал движения, которые, видимо, считались танцем.

— Это «Stream»?

— Он самый. Короткие видео, которые система генерирует лично для тебя. — Дэн пролистнул дальше. — О, смотри. Социальная реклама: «Твои слова имеют значение. Твои мысли — тоже. Система слышит всё. #ThinkBeforeYouSpeak». И мелким шрифтом: «Audio Cleanse™ активен. Нецензурная лексика будет заменена на [ОДОБРИТЕЛЬНЫЙ СИГНАЛ]».

— То есть даже выругаться нельзя?

— Можно. Но система запикивает. И вычитает дофамин. Три мата — минус день Freedom Boost. Пять — внеплановая консультация. Десять — и ты уже в очереди на коррекцию. — Дэн усмехнулся. — Свобода слова, мать её. То есть… свобода слова, [ОДОБРИТЕЛЬНЫЙ СИГНАЛ].

Реклама в капсуле переключилась. Женский голос, синтезированный:

«Stream — платформа, где ты можешь быть собой. В рамках, одобренных Системой. Потому что свобода — это ответственность. #BeYourself #SystemApproved».

— «Будь собой», — повторил Алекс. — Если ты, конечно, влезаешь в рамки.

Алекс хотел добавить что-то ещё, но Дэн вдруг замер. Лицо изменилось. Он повернул экран к Алексу.

— Смотри. Обрывок стрима Ликвидатора. Кто-то успел записать, пока не заблокировали.

На экране мелькнуло лицо — мужское, небритое, с воспалёнными глазами. Он говорил быстро, захлёбываясь, словно боялся, что его оборвут в любой момент — и не зря. «…система не злая… ей плевать… ей просто всё равно, понимаете? Ей всё равно…» — и видео оборвалось. Поверх него уже висело системное сообщение: «Контент заблокирован. Причина: потенциально вредоносная информация. Ваш аккаунт отмечен. Хорошего дня».

— Теперь мой аккаунт отмечен, — сказал Дэн. — Зато я успел посмотреть.

— И что он говорил?

— Что нашёл какой-то фильм. Старый. Девяностых годов. Что в этом фильме — ключ.

— Ключ к чему?

— Не успел сказать. Заблокировали.

Капсула скользила над мостом. Внизу текла Миссисипи. На экране в салоне мелькнула реклама: «Memory Cleanse™ — удали токсичные воспоминания. Прошлое мешает твоему счастью. #CleanSlate #SystemCares». Алекс смотрел на неё и думал: «Они предлагают стереть память. Как с мамой. Как со всеми».

— Отец вчера опять смотрел в стену, — сказал Дэн. — Сидел на кухне, не двигался. Я спросил, что случилось. Он сказал: «Я помогаю делать мир лучше». И засмеялся.

— Он строил протоколы синхронизации, да?

— Двадцать лет. Говорил, что это освободит людей от страданий. — Дэн отложил телефон. — У меня был брат. Старший. Ушёл три года назад. Сказал, что не может больше. Может, в «Колодце». Может, мёртв. Я храню его куртку. Она уже не пахнет им. Раньше пахла — дешёвым дезодорантом и сигаретами. А теперь просто куртка.

— Почему не выбросишь?

— Потому что тогда он исчезнет совсем.

Капсула замедлила ход. За окном проплыла остановка «Мариньи — школа Рузвельт». Они вышли на платформу и спустились на улицу. Школа стояла через дорогу — стеклянное здание, которое в утреннем свете казалось почти красивым. Почти.

В холле было тихо. Ученики сидели, уткнувшись в интерфейсы. Никто не разговаривал вслух. По школьной сети передали объявление — женский голос, синтезированный, приятный: «Граждане, напоминаем, что синхронизация приёма пищи повышает эффективность усвоения питательных веществ на три процента. Пожалуйста, соблюдайте ритм. И помните: улыбка повышает ваш социальный рейтинг на 0.7 пункта. Улыбайтесь чаще. Система заботится о вас». И все, кроме Алекса и Дэна, начали жевать в такт. Мерный, ритмичный звук — как метроном. Как сердцебиение системы.

В коридоре, у кабинета биологии, Алекс услышал, как интерфейс какого-то ученика издал резкий писк.

«Зафиксирована недопустимая лексика, — произнёс синтезированный голос. — Ваш дофаминовый баланс уменьшен на две единицы. Рекомендуется соблюдать речевой этикет. Повторное нарушение будет зафиксировано как отклонение».

Ученик — старшеклассник, которого Алекс видел раньше, но не знал по имени, — стоял, сжимая кулаки. Его лицо было красным. Он только что врезался плечом в угол стены и, видимо, выругался. Система его наказала. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё — и осёкся. Перед ним уже стоял дежурный по коридору. Молча. С планшетом. Ждал.

— Я просто ударился, — сказал ученик.

— Система зафиксировала нарушение, — ответил дежурный. Он не двинулся с места. Смотрел на ученика и ждал — Алекс заметил, как уголок его губ чуть дёрнулся. Он знал, что ученик не сдержится. — Пройдёмте.

— Да пошёл ты, — выдохнул ученик. Дежурный пометил что-то в планшете — второе нарушение за десять секунд. Теперь уже не просто беседа с психологом. Коррекция.

Ученика увели. Алекс прошёл мимо и подумал: «Свобода слова. Только слова не те». Он проводил взглядом ученика, которого уводили по коридору. Тот не обернулся. Дежурный шагал за ним — молча, с планшетом на изготовку. Алекс постоял секунду в тишине. Потом пошёл дальше.

Перед уроком он зашёл в библиотеку — старую, пыльную, которой почти никто не пользовался. Терминал в дальнем углу, за стеллажами, был списан системой ещё в прошлом году, но сеть всё ещё работала — дыра в протоколах, которую Алекс обнаружил случайно. Он сел. Открыл даркнет-форум. Листал сообщения — обычный шум: теория заговора, слухи о «Колодце», обрывки кода. И одно новое: Ликвидатор объявлял стрим на среду. Алекс сохранил координаты в закрытый файл. Это было рискованно — система фиксировала каждый вход в даркнет как отклонение. Но он уже перестал считать.

На большой перемене они сидели в столовой за дальним столом. Дэн ел сэндвич. Алекс крутил в руках яблоко. Зелёное. У окна, за отдельным столом, сидела Лив. Она не ела. Её пальцы двигались по столешнице — она чертила что-то невидимое, как будто рисовала карту. Реки. Дороги. Квадраты кварталов. Алекс заметил синяки на её запястье — не побои, следы от собственных пальцев. Она сжимала руку так сильно, что оставались отметины.

— Это Лив, — сказал Дэн. — Её отца два года назад отправили на коррекцию. С тех пор она сама не своя.

— Я её видел в классе.

— Она ни с кем не говорит. Вообще. Только рисует эти свои карты. На бумаге, на столах, на всём подряд. Как будто пытается запомнить то, что стирают.

В этот момент Лив подняла глаза. На секунду — не больше — встретилась взглядом с Алексом. Никакого кивка. Никакой улыбки. Просто два человека, которые на секунду увидели друг друга. Потом она опустила глаза и продолжила чертить. Алекс заметил, что её маршрут упирается в край стола — как будто дорога обрывалась в никуда.

— Странная, — сказал Дэн.

Алекс ничего не ответил. Он встал. Подошёл к столу Лив. Она не подняла головы. Он достал из кармана ручку — обычную, пластиковую — и положил перед ней. Лив замерла. Посмотрела на ручку. На него.

— Рисуй дальше, — сказал он. — Дорога не должна обрываться.

Она ничего не ответила. Но ручку взяла. И, когда он уже отходил, сказала — тихо, почти неслышно:

— Мой отец коллекционировал карты. Бумажные. Со всего мира. Он говорил, что карты — это способ путешествовать, не выходя из дома. После коррекции он их выбросил. Все. Сказал, что это мусор.

Алекс обернулся. Она не смотрела на него. Она смотрела на ручку.

— Я запомню, — сказал он. — Про карты.

Она кивнула. И продолжила рисовать.

Алекс вернулся за свой стол. Дэн что-то говорил про сэндвич, но он не слышал.

Урок истории вёл мистер Донован — пожилой, с глубокими тенями под глазами. Он включил голограмму: Вторая гражданская война, победа федеральных сил, восстановление Конституции. Красиво. Патриотично. И с высокой долей вероятности — лживо.

Алекс нашёл старые архивы полгода назад. Данные могли быть сфабрикованы. Но интуиция подсказывала: официальная версия — это пропаганда. Не потому что он был бунтарём. А потому что любая официальная версия — это пропаганда. Так устроен мир.

Он не поднял руку.

Он просто встал.

— Мистер Молт? — Учитель обернулся. — У вас вопрос?

— Нет, — сказал Алекс. — У меня ответ. Все учебники утверждены Министерством образования. Министерство подчиняется системе. Система заинтересована в том, чтобы история выглядела так, как ей выгодно. Значит, независимой экспертизы не существует. Я прав?

В классе повисла тишина. Дэн замер с открытым ртом. Лив подняла голову. Мистер Донован смотрел на Алекса — и в его глазах было что-то, чего Алекс не ожидал. Не гнев. Не страх. Узнавание. Как будто он видел перед собой не ученика, а себя самого — двадцать лет назад, молодого, злого, ещё не сломанного.

— Садитесь, мистер Молт, — сказал он тихо. — И задержитесь после урока.

Алекс сел. Сердце колотилось где-то в горле. Он не планировал этого. Оно вырвалось само. И теперь он не знал, о чём жалеет больше — о том, что сказал, или о том, что не сказал этого раньше.

После урока мистер Донован не стал читать ему лекцию. Он просто сидел за столом, машинально касаясь ручки нижнего ящика — касался и отдёргивал руку, как будто не решался открыть.

— В нижнем ящике моего стола лежат архивы, — сказал он. — Настоящие. Я не открывал их пятнадцать лет. Если хотите — можете взглянуть. Но предупреждаю: после этого вы не сможете притворяться, что верите.

Алекс взял ключ. Открыл ящик. Внутри — пожелтевшие папки, старые газеты, распечатки. Он не стал читать. Просто посмотрел. Закрыл ящик. Вернул ключ.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответил учитель. — Идите.

И когда Алекс уже был у двери, Донован добавил — тихо, как будто самому себе:

— Я тоже когда-то встал. И мне сказали сесть. Я сел. И перестал рисовать. Не повторяйте мою ошибку.

Алекс остановился. Обернулся.

— Что вы рисовали?

Донован долго молчал. Потом снял очки, протёр их рукавом.

— Человека, который летал. Глупо, да? Но я рисовал его каждый день. А потом перестал. И он перестал летать. — Он надел очки и посмотрел на Алекса. — Не бросайте своего Электрика, мистер Молт. Я своего бросил — и он перестал летать.

Алекс стоял в дверях. Он не знал, что сказать. Поэтому просто кивнул — коротко, один раз. Но в этом кивке было всё, что он не мог выразить словами. Донован понял. И отвернулся к окну.

Вызов пришёл сразу после уроков. Интерфейс мигнул: «Внеплановая консультация. Психолог: Хоуп Мендисон. 16:00. Медицинский центр НейроСфер, 15-й этаж».

Кабинет пах лавандой и сладковатым сиропом. Хоуп сидела в кресле, планшет лежал перед ней. Никаких фотографий на столе. Никаких рисунков на мониторе. Только белые стены, только стандартная мебель, только лампа дневного света, которая чуть слышно гудела под потолком. Как будто Хоуп не существовало за пределами этой комнаты. Или как будто она не хотела, чтобы кто-то знал, что существует.

— Ты знаешь, почему ты здесь?

— Догадываюсь.

— Твой… ответ на уроке зафиксирован как отклонение. Пятнадцатое за полгода.

— Пятнадцатое? В прошлый раз было четырнадцать.

— Система фиксирует всё. — Она сняла очки. — Алекс, я не буду читать тебе лекцию. Ты умный. Ты сам всё понимаешь. Я просто спрошу: ты понимаешь, что делаешь?

— Нет. — Он посмотрел ей в глаза. — А вы?

Хоуп долго молчала. Потом взяла планшет. Перевернула экраном вниз.

— Я не буду докладывать. — Она помолчала. — Иди.

Он встал. У двери обернулся.

— Почему вы это делаете? Прикрываете меня?

Она не ответила сразу. Её взгляд упал на фотографию — девочка с хвостиками, та самая, что стояла на столе. Хоуп смотрела на неё и молчала. Потом сказала — тихо, как будто самой себе:

— Потому что однажды я промолчала. И её больше нет. — Она подняла глаза на Алекса. — Иди.

Он вышел. В коридоре прислонился к стене и закрыл глаза. Кровь пульсировала в висках — не от страха, а от чего-то другого, чему он пока не мог найти названия. Пальцы дрожали. Он поднял руку и посмотрел на неё — ту самую, которой рисовал Электрика, которой брал патрон, которой протянул ручку Лив. Она была его. Полностью его. Никакая система не могла её забрать. Он сжал кулак. Разжал. И пошёл домой.

Вечером он сидел в своей комнате. Андреа ещё не вернулась. Он открыл интерфейс и вбил в поиск: Надин. Только имя — фамилии он не знал. Система выдала сотни результатов. Он листал их одну за другой — не то. Сузил поиск: женский пол, возраст от шестнадцати до двадцати, Новый Орлеан. Восемь совпадений. Ни одно не было ей.

Он попробовал иначе: загрузил в поиск приметы — синие волосы, шрам на виске. Система ответила: «Недостаточно данных для идентификации. Уточните запрос». Он вбил: «Школа Рузвельт». Система показала список учащихся. Её там не было. Он вбил: «Отсутствие интерфейса». Система ответила: «Информация не найдена. Граждане без интерфейса не регистрируются».

Её не было в системе. Совсем.

Он смотрел на экран. Вне системы. Как она вообще существует? Не зарегистрирована — значит, нет интерфейса, нет дофамина, нет медицинской страховки. Где она живёт? В «Колодце» — как брат Дэна? Или есть другие способы? Он закрыл поиск. Подошёл к окну. Миссисипи текла — чёрная в сумерках, с отблесками далёких огней. На том берегу билборд всё ещё горел, но теперь на нём крутилась другая реклама: «Memory Cleanse™ — твоё прошлое не определяет тебя. Определи себя заново. #CleanSlate».

Он смотрел на реку. Система не загружает кошмары — значит, его сны приходят откуда-то ещё. Женщина с кулоном — не просто сон. Она настоящая. И она его ждёт.

Он подошёл к столу. Патрон лежал там, где он его оставил утром — отдельно от остальных, на краю стола. Алекс взял его. Провёл пальцем по зазубрине — как Андреа. Он не знал, зачем берёт его. Просто почувствовал: он ещё понадобится. Сунул в карман.

Окно на том берегу погасло. Он лёг на кровать. Закрыл глаза. И уснул.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.