Назар Корчинский Нейроиндекс 62

0

Город просыпался слоями, как старая краска, что копилась и шелушилась десятилетиями. Серый. Белый. Снова серый.

Сначала включались капсулы на магнитных рельсах — белые, с синей полосой, бесшумные, как рыбы в аквариуме. В капсулах пахло озоном и чем-то приторным — искусственным подсластителем, который добавляют в таблетки. Внутри уже сидели люди с ровными спинами и улыбками, которые держались на лицах, как приклеенные. Интерфейсы впрыскивали утреннюю дозу: «Доброе утро. Ваш нейроиндекс стабилен. Сегодня вы счастливы на 78 %. Примите Freedom Boost».

Потом зажигались билборды над даунтауном — гигантские, во всю стену небоскрёба. Семья: муж, жена, двое детей, собака. Все улыбались. Надпись: «СЧАСТЬЕ — ЭТО ВЫБОР. СИСТЕМА ВЫБРАЛА ДЛЯ ВАС».

Потом выстраивалась очередь в клинику коррекции. Люди стояли молча, с ровными спинами, и улыбались — система начисляла баллы за улыбку. Никто не помнил, зачем пришёл сюда в первый раз.

И только река не подчинялась расписанию.

Миссисипи текла густо, маслянисто, тяжело — коричневая от майских дождей, с радужными разводами мазута у берега. Она не улыбалась. Она просто текла — как текла до Системы, как будет течь после. Её вода пахла илом и чем-то сладким — может, цветущими магнолиями, может, просто тёплой водой, прогретой за день.

Над водой с криком пронеслась чайка. Одна. Потом вторая. Они уходили на север.

В Алжире, районе Нового Орлеана, в старом доме у моста, на втором этаже зажглось окно.

Алекс Молт сел на кровати. Сердце колотилось — так бывает после сна, который не помнишь, но тело помнит. Во рту — металлический привкус. Он провёл ладонью по лицу и посмотрел на пальцы. Они дрожали. На секунду ему показалось, что их шесть. Он моргнул — пять. Показалось.

Интерфейс мигнул зелёным. Нейроиндекс: 72.6. Ниже семидесяти — зона риска. Он балансировал на грани. Зелёный огонёк мигнул спокойно, ровно — без тревоги, без предупреждений. Всё в порядке. Он — нормальный гражданин. Система довольна.

Он встал, подошёл к окну. Миссисипи текла внизу — коричневая, тяжёлая, живая. Он знал, что ему что-то снилось. Что-то важное. Но память не давалась — как слово, которое вертится на языке и не может сорваться. Оставалось только чувство: он почти ответил. Почти понял. Почти шагнул. Но тьма сомкнулась, и кто-то звал его, а он не ответил.

Взгляд сам скользнул на тот берег, к промзоне. Туда, где темнел заброшенный ангар. Он смотрел на него каждое утро, не зная зачем. Сегодня — задержал взгляд дольше обычного. Что-то было там. Или кто-то. Он не знал. Он коснулся виска — туда, где горел зелёный огонёк интерфейса. Палец дрогнул. Он отдёрнул руку и пошёл одеваться.

Он вышел в коридор, спустился по лестнице. Дом был старым, с облупившейся краской и деревянными ставнями. В прихожей на стене висела карта Нового Орлеана — старая, бумажная, с трамвайными линиями, которых уже не существовало. Он проходил мимо неё каждое утро, но сегодня почему-то остановился. Провёл пальцем по выцветшей бумаге. Карта была тёплой — или это ему показалось.

В заброшенном ангаре, на том берегу, Надин не спала всю ночь. Сидела за старым терминалом и смотрела на файл, который нашла неделю назад. На его файл. Там был не просто профиль. Внутри, среди сухих цифр и протоколов, была одна запись. Голос Алекса, записанный, должно быть, без его ведома: «Я не хочу забывать её лицо».

Она прокрутила запись снова. И снова. Этот голос — она не знала его, но что-то внутри откликалось. Как будто она слышала его раньше — не в этой жизни, а в той, что приснилась и забылась.

Она нашла этот файл через старый терминал в заброшенном дата-центре — дыра в протоколах, которую оставил кто-то из старых инженеров. Она не знала, кто. Но она знала: это не случайность. Эмулятор лежал в нагрудном кармане — маленький, матовый, без маркировки. Она проверила его трижды за ночь. Работает. На тыльной стороне ладони, выцветшими чернилами, был нацарапан маршрут — шесть точек от ангара до моста. Всё шло по плану — плану, который начал вырисовываться два года назад, когда она вырезала интерфейс и выжила.

Она закрыла ноутбук. Экран погас, но её лицо ещё секунду оставалось в голубом свечении — бледное, с тонким белым шрамом на виске. Она коснулась шрама — того, что остался после удаления интерфейса. Два года назад. Кухонный нож, пол ванной, кровь на белом кафеле. Кафель она потом оттирала час. Белый стал серым. Серый остался.

Она достала из нагрудного кармана старую фотографию. Девушка у дерева. Улыбается кому-то за кадром. Надин смотрела на неё каждую ночь. И каждую ночь ей казалось — или уголки губ девушки дрогнули? Нет. Просто свет. Просто усталость. Но сегодня она смотрела дольше обычного.

— Я нашла его, — прошептала она. — Того, о ком ты молчишь. Если ты ещё здесь — дай знак. Хоть какой-нибудь.

Фотография молчала. Надин убрала её в карман, застегнула сумку. Пальцы дрожали — не от холода. Она поправила капюшон, вышла из ангара и пошла к реке. Ей нужно было увидеть его. Не чтобы проверить. Чтобы убедиться, что он ещё существует. Чтобы убедиться, что она не ошиблась.

У самой воды она остановилась. Достала нож — тот самый, с кухни, которым вырезала интерфейс. Провела большим пальцем по лезвию. Острое. Готовое. Она убрала его обратно в карман и сделала шаг к мосту.

На том берегу, в старом доме, Алекс стоял у окна и смотрел на реку. На секунду ему показалось, что кто-то смотрит в ответ. Он вгляделся в темноту. Никого. Только вода. Только ветер. Только утро, которое ещё не наступило.

Он уже собирался отойти от окна, когда в ангаре на том берегу погас свет. Не мигнул — погас. Как будто кто-то ждал, пока он посмотрит.

1

Алексу снился кошмар. Он снова тонул в густой, плотной тьме, которая не была ни водой, ни воздухом, ни пустотой. Лёгкие горели. В висках стучало. Он задыхался, хватал ртом темноту, но она не давала воздуха. И где-то на границе слышимости женский голос произносил одно и то же, снова и снова: «Ты ещё не закончил. Ты ещё не закончил. Ты ещё не...»

А потом — на секунду, на долю секунды — тьма расступилась. Он увидел берег. Дерево. И женскую фигуру. Она стояла неподвижно и смотрела на него. В её руке что-то блеснуло — маленький серебряный кулон на цепочке. И в этот момент кулон качнулся, хотя ветра не было. Как будто мир дёрнулся. Как будто плёнка соскочила с катушки. Он не мог разглядеть лица. Но знал: она его ждёт. Ждала всегда.

Тьма сомкнулась.

Он открыл глаза в 6:42. На девять минут раньше будильника.

Сердце колотилось. Простыня прилипла к спине — кондиционер едва работал, Система экономила энергию в утренние часы. Алекс лежал и дышал, втягивая воздух носом, выдыхая ртом. Голос, который он слышал во сне, звучал как голос человека, которого он знал. Которого потерял. Которого не может вспомнить.

Он провёл рукой по волосам — светлым, почти белым, вечно торчащим в разные стороны. Мать говорила, это от реки, от солнца, от того, что он всё детство провёл у воды. Он не помнил её голоса, но помнил ощущение: рука на макушке — тяжёлая, тёплая, задержалась на секунду дольше, чем нужно.

За окном, на подоконнике, что-то мелькнуло — тень, птица? — и исчезло. Он не придал значения. Пока.

Интерфейс мигнул зелёным. Нейроиндекс: 72.6. Ниже семидесяти — зона риска. Он балансировал на грани. Зелёный огонёк мигнул спокойно, ровно — без тревоги, без предупреждений. Всё в порядке. Он — нормальный гражданин. Система довольна.

На тумбочке лежала капсула — стандартная утренняя доза. Он проглотил её, не запивая, — и тёплая волна растеклась по телу. Но сегодня она была слабее. Чуть-чуть. Будто Система снизила дозу. Или что-то пошло не так. Он не придал этому значения. Пока.

— Спасибо, господин надзиратель, — пробормотал он. — Покорнейше благодарю. Freedom Boost. Свобода в тюбике. С каждым днём всё более разбавленная.

Он сел на кровати и посмотрел в окно. Миссисипи текла как всегда — коричневая от майских дождей, широкая, сонная. На том берегу небоскрёбы переливались голографической рекламой. Билборд над даунтауном вещал: «КОРРЕКЦИЯ — ЭТО ЗАБОТА. ЗАПИШИСЬ СЕГОДНЯ. #NewYou #SystemLovesYou». Под ним уже выстроилась очередь в клинику — человек двадцать, и все улыбались. Алекс смотрел на них каждое утро и думал: они выйдут оттуда пустыми. И будут улыбаться.

Магнолии во дворе уже отцвели — белые лепестки усеяли тротуар, как конфетти после праздника, который кончился. Капсулы скользили по магнитным рельсам над водой — белые, с синей полосой. Он смотрел на этот вид каждое утро шестнадцать лет и до сих пор не решил: красиво это или тошнотворно. Может, и то и другое сразу. Может, это вообще не важно.

Он не пошёл на кухню сразу. Вместо этого он сел за стол, выдвинул нижний ящик и достал альбом — стопку листов, скреплённых старым зажимом. Бумагу брал из запасов матери, карандаши приносил Дэн с блошиного рынка. Система не отслеживала то, что не было подключено к сети. Алекс открыл альбом на последней заполненной странице и взял карандаш — короткий, заточенный почти до дерева. Электрическая точилка фиксировала каждое использование, поэтому он точил его старым ножом. Ещё одно отклонение, которых он давно не считал.

Он рисовал.

Персонаж, которого он создал два года назад — когда мать окончательно перестала ему сниться, — стоял на краю крыши и смотрел на город. Алекс называл его Электриком. Под плащом и маской нельзя было разглядеть ни лица, ни фигуры — только холодное синее свечение там, где должны быть глаза.

Электрик взирал на город с высоты: мощёные улицы, газовые фонари, дирижабль над острыми башнями города, которого не существовало. И вдруг — странное здание, выпадающее из архитектуры: башня с циферблатом, где вместо цифр — неизвестные символы. Рука сама вывела контур. «Я уже видел это. Во сне. Или нет...» Он хотел стереть башню, но не стал. Пусть живёт.

Алекс не знал, откуда брался этот мир. Он просто рисовал — и мир проступал сквозь бумагу, как будто уже существовал где-то и ждал, когда его увидят. Иногда ему казалось, что он его не придумывает — а вспоминает. Длинный тёмный плащ. Капюшон. Из-под него — холодное синее свечение. В руках — два электрических хлыста, потрескивающих синими разрядами. Рядом парил латунный байк без колёс, опираясь на светящиеся кристаллы.

Алекс никому, кроме Дэна, не показывал эти рисунки. Система могла забрать мать, загружать дофамин, следить за каждым шагом — но Электрика ей не отнять. Он жил на бумаге. А бумага не подключена к сети.

Сегодня он рисовал новую панель. Электрик стоял на берегу реки — широкой, тёмной, похожей на Миссисипи. На том берегу была фигура — женская, с кулоном на цепочке. Алекс не планировал этого — рука сама вывела контур. Он остановился и вдруг понял: он нарисовал свой сон. Тот самый берег. Ту самую женщину. Даже кулон на цепочке — он прорисовал его тщательно, хотя во сне даже не разглядел. Рука знала то, чего не знал он.

«Совпадение», — подумал он. Или не совпадение. Он закрыл альбом и убрал в ящик.

Потом оделся и пошёл на кухню. В прихожей на стене висела старая карта — бумажная, выцветшая, с трамвайными линиями, которых уже не существовало. Он проходил мимо неё каждое утро, но сегодня снова остановился. Провёл пальцем по выцветшей бумаге. Карта была холодной. Но он вспомнил, как вчера она показалась ему тёплой. Просто усталость. Он отдёрнул руку и пошёл дальше.

Тётя Андреа сидела за столом. Перед ней лежал табельный «Хеклер-Кох» — разобранный, с биометрическим предохранителем. Она чистила его каждое утро. Не потому, что он нуждался в чистке — оружие было новым. Просто ритуал. Как молитва. Алекс иногда думал: о чём она молится? Чтобы он не задавал вопросов? Чтобы система не заметила его отклонений? Чтобы мать, где бы она ни была, простила её?

Патроны лежали ровным рядом. Восемь штук. Она пересчитывала их каждое утро.

— Доброе. Яблоки на столе.

— Доброе.

Он сел. Взял яблоко. Зелёное, с лёгким восковым блеском на боку. Андреа не поднимала глаз.

— Ты рано.

— Кошмары.

Она кивнула. Молча протёрла затвор ветошью. Потом сказала — не ему, а как будто в стол:

— Вчера взяли парня. Семнадцать лет. Взломал школьный сервер, разослал цитаты Марка Аврелия. Знаешь, что он сказал на допросе?

— Что?

— «Я просто хотел, чтобы люди думали». — Она вставила затвор на место. — Теперь он в клинике. Через три дня выйдет.

Алекс откусил яблоко. Медленно прожевал. Он не спросил: «Ты его допрашивала?» Он не спросил: «Ты веришь, что он заслужил коррекцию?» Он спросил другое:

— Ты когда-нибудь думала, что Система ошибается?

Андреа подняла глаза. Долго смотрела на него — и её взгляд на секунду ушёл в сторону, к фотографии на холодильнике. Три фигуры на фоне реки. Одна — совсем маленькая. Потом она взяла восьмой патрон — последний в ряду — и поднесла его к свету. На латунной гильзе, у самого капсюля, темнела крошечная зазубрина — след от старой, заклинившей винтовки. Словно шрам. Она провела по нему пальцем — медленно, будто вспоминая что-то очень давнее. Алекс запомнил этот жест. Потом она положила патрон отдельно от остальных.

— Система не ошибается. Система фиксирует. Выводы делают люди. А люди... — Она убрала пистолет в кобуру. — Люди ошибаются часто. Сегодня к психоаналитику. В четыре. Не опаздывай.

Она встала. Её взгляд упал на пальцы Алекса.

— У тебя графит на руках.

Алекс посмотрел на свои пальцы. Кончики были серыми.

— Я рисовал.

— Опять своего Электрика?

— Да.

Андреа помолчала.

— Если Система найдёт эти рисунки — зафиксирует как нелояльность. Ты это знаешь?

— Знаю.

— И всё равно рисуешь.

— Это просто рисунки. Бумага. Графит. Ничего больше.

— Для Системы нет «просто». Для Системы всё — сигнал. Всё — данные. Даже то, что ты прячешь в нижнем ящике.

Она вышла. Алекс остался сидеть за столом. Восьмой патрон лежал отдельно. Он посмотрел на него. На зазубрину — ту самую, на которую смотрела Андреа. Не взял патрон, просто накрыл его ладонью. Металл был холодным. Он держал ладонь на нём, пока холод не стал частью руки.

Алекс доел яблоко. Огрызок остался в руке — лёгкий, почти невесомый. Он взвесил его в ладони, прикинул расстояние до урны в углу кухни. Метра три с половиной. Угол — градусов сорок, не больше. Сила броска — минимальная, чтобы не перелететь.

Огрызок описал дугу и упал точно в урну. Без стука — попал в пластиковый пакет, которым Андреа застилала дно.

Андреа, уже стоявшая в дверях, обернулась.

— Ты опять считал.

— Нет.

— Врёшь.

— Просто повезло.

Она покачала головой и вышла. Алекс встал из-за стола. Уже у двери он остановился, вернулся и взял патрон — сам не зная зачем. Холодный. Тяжёлый. Сунул в карман.

И ещё кое-что. Он хотел спросить у Андреа о матери. Не «что с ней случилось» — это он уже спрашивал. Другое. Как она смеялась. Какой был её любимый цвет. Какие духи она носила — он помнил запах, но не мог назвать его. Что-то, что он мог бы помнить, если бы Система не стёрла. Что-то, что сделало бы её настоящей.

Но он не спросил. Потому что боялся, что Андреа не ответит. Или ответит — и это будет хуже, чем не знать.

Он вышел из дома. На улице пахло мокрым асфальтом. Ночью прошла гроза — короткая майская, с громом и вспышками молний над рекой. Она оставила лужи на тротуаре и влажную духоту, которая к полудню станет невыносимой. Алекс пересёк улицу и поднялся на платформу транспортного узла. Через три минуты прибыла капсула — белая, с синей полосой. Он зашёл.

Дэн сидел у левого иллюминатора. Планшета у него не было — отец забрал, — но он держал в руках телефон и листал что-то с кривой усмешкой. Алекс заметил, что большой палец Дэна движется слишком быстро — он не смотрел, он пролистывал. Как будто искал что-то конкретное. Или убегал от чего-то.

— Смотри, — сказал он вместо приветствия. — Чувак станцевал под гимн Системы. Три миллиона просмотров. Теперь у него Premium-статус и дофамин с клубничным вкусом. Веришь?

Алекс глянул на экран. Парень в яркой футболке с логотипом «Система — мой бро» выделывал движения, которые, видимо, считались танцем.

Дэн пролистнул дальше.

— О, смотри. Социальная реклама: «Твои слова имеют значение. Твои мысли — тоже. Система слышит всё. #ThinkBeforeYouSpeak». И мелким шрифтом: «Audio Cleanse™ активен. Нецензурная лексика будет заменена на [ОДОБРИТЕЛЬНЫЙ СИГНАЛ]».

— То есть даже выругаться нельзя?

— Можно. Но Система запикивает. И вычитает дофамин. Три мата — минус день Freedom Boost. Пять — внеплановая консультация. Десять — и ты уже в очереди на коррекцию. — Дэн усмехнулся. — Свобода слова, мать её. То есть... свобода слова, [ОДОБРИТЕЛЬНЫЙ СИГНАЛ].

Реклама в капсуле переключилась. Женский голос, синтезированный:

«Stream — платформа, где ты можешь быть собой. В рамках, одобренных Системой. Потому что свобода — это ответственность. #BeYourself #SystemApproved».

— «Будь собой», — повторил Алекс. — Если ты, конечно, влезаешь в рамки.

Дэн вдруг замер. Лицо изменилось. Он повернул экран к Алексу.

— Смотри. Обрывок стрима Ликвидатора. Кто-то успел записать, пока не заблокировали.

На экране мелькнуло лицо — мужское, небритое, с воспалёнными глазами. Он говорил быстро, захлёбываясь, словно боялся, что его оборвут в любой момент — и не зря. «...система не злая... ей плевать... ей просто всё равно, понимаете? Ей всё равно...» — и видео оборвалось. Поверх него уже висело системное сообщение: «Контент заблокирован. Причина: потенциально вредоносная информация. Ваш аккаунт отмечен. Хорошего дня».

— Теперь мой аккаунт отмечен, — сказал Дэн. — Зато я успел посмотреть.

— И что он говорил?

— Что нашёл какой-то старый фильм. Девяностых годов. Что в этом фильме — ключ.

— Ключ к чему?

— Не успел сказать. Заблокировали.

Капсула скользила над мостом. Внизу текла Миссисипи. Над водой, у самых опор, кружили две чайки. Они летели низко, почти касаясь крыльями поверхности. Алекс смотрел на них, и что-то внутри него дрогнуло. Чайки. Те же, что он видел утром. Или другие — он не знал. Но они были здесь. И они смотрели на него.

На экране в салоне мелькнула реклама: «Memory Cleanse™ — удали токсичные воспоминания. Прошлое мешает твоему счастью. #CleanSlate #SystemCares». Алекс смотрел на неё и думал: «Они предлагают стереть память. Как с мамой. Как со всеми».

— Отец вчера опять смотрел в стену, — сказал Дэн, глядя в окно. — Сидел на кухне, не двигался. Я спросил, что случилось. Он сказал: «Я помогаю делать мир лучше». И засмеялся.

— Он строил протоколы синхронизации, да?

— Двадцать лет. Говорил, что это освободит людей от страданий. — Дэн отложил телефон. — У меня был брат. Старший. Ушёл три года назад. Сказал, что не может больше. Может, в «Колодце». Может, мёртв. Я храню его куртку. Она уже не пахнет им. Раньше пахла — дешёвым дезодорантом и сигаретами. А теперь просто куртка.

— Почему не выбросишь?

— Потому что тогда он исчезнет совсем.

Капсула замедлила ход. За окном проплыла остановка «Мариньи — школа Рузвельт». Они вышли на платформу и спустились на улицу. Школа стояла через дорогу — стеклянное здание, которое в утреннем свете казалось почти красивым. Почти.

В холле было тихо. Ученики сидели, уткнувшись в интерфейсы. Никто не разговаривал вслух. По школьной сети женский, синтезированный голос пропел: «Граждане, синхронизация приёма пищи повышает эффективность усвоения на три процента. Соблюдайте ритм. И помните: улыбка повышает ваш социальный рейтинг на 0.7 пункта. Улыбайтесь чаще. Система заботится о вас». Все, кроме Алекса и Дэна, зажевали в такт. Мерный, ритмичный звук — как метроном. Как сердцебиение Системы.

В коридоре, у кабинета биологии, чей-то интерфейс взвизгнул: «Зафиксирована недопустимая лексика. Дофаминовый баланс уменьшен на две единицы». Ученик, потиравший ушибленное плечо, открыл рот и осёкся. Дежурный уже стоял рядом с планшетом. Ждал. Алекс прошёл мимо — парня уводили. Ещё одна коррекция.

Перед уроком он зашёл в библиотеку — старую, пыльную, которой почти никто не пользовался. Здесь пахло пылью и старым клеем — запах времени, которое Система не могла стереть. Терминал в дальнем углу, за стеллажами, был списан Системой ещё в прошлом году, но сеть всё ещё работала — дыра в протоколах, которую Алекс обнаружил случайно. Он сел. Открыл даркнет-форум. Листал сообщения — обычный шум: теория заговора, слухи о «Колодце», обрывки кода. И одно новое: Ликвидатор объявлял стрим на среду. Алекс сохранил координаты в закрытый файл. Это было рискованно — Система фиксировала каждое отклонение. Но он уже перестал считать.

На большой перемене они сидели в столовой за дальним столом. Дэн ел сэндвич. Алекс крутил в руках яблоко. Зелёное. У окна, за отдельным столом, сидела Лив. Она не ела. Её пальцы двигались по столешнице — она чертила что-то невидимое, как будто рисовала карту. Реки. Дороги. Квадраты кварталов. Алекс заметил синяки на её запястье — не побои, следы от собственных пальцев. Она сжимала руку так сильно, что оставались отметины.

— Это Лив, — сказал Дэн. — Её отца два года назад отправили на коррекцию. С тех пор она сама не своя.

— Я её видел в классе.

— Она ни с кем не говорит. Вообще. Только рисует эти свои карты. На бумаге, на столах, на всём подряд. Как будто пытается запомнить то, что стирают.

В этот момент Лив подняла глаза. На секунду — не больше — встретилась взглядом с Алексом. Никакого кивка. Никакой улыбки. Просто два человека, которые на секунду увидели друг друга. Потом она опустила глаза и продолжила чертить. Алекс заметил, что её маршрут упирался в край стола — как будто дорога обрывалась в никуда.

— Странная, — сказал Дэн.

Алекс ничего не ответил. Он смотрел на Лив. На её пальцы, которые чертили линии, которых никто не видел. На синяки на запястье. На её лицо — сосредоточенное, отстранённое. И вдруг он понял: она не рисовала карты. Она запоминала. Каждую линию, каждый поворот, каждую улицу, которую система пыталась стереть. Она держалась за них, как он держался за свои рисунки. Как Дэн держался за куртку брата.

Он встал, подошёл и молча положил перед ней обычную пластиковую ручку. Лив замерла. Посмотрела на ручку. Потом на него. Снова на ручку — как будто не верила, что кто-то может просто взять и дать. Потом взяла.

— Рисуй дальше, — сказал он. — Дорога не должна обрываться.

Она кивнула и, когда он уже отходил, произнесла — тихо, почти неслышно:

— Мой отец... — она запнулась, — коллекционировал карты. Бумажные. Со всего мира. Говорил, что карты — это способ путешествовать, не выходя из дома. — Пауза. — После коррекции он их выбросил. Все. Сказал, это мусор.

Алекс обернулся. Она не смотрела на него. Она смотрела на ручку.

— Я запомню, — сказал он. — Карты. Отца. Всё, что стирают. Я запомню.

Она кивнула. И продолжила рисовать.

Алекс вернулся за свой стол. Дэн что-то говорил про сэндвич, но он не слышал. Он смотрел на Лив. На её руку, которая сжимала ручку. На линии, которые она чертила на столешнице. «Она пытается запомнить, — подумал он. — Как и я. Как все, кто ещё не сдался».

Урок вёл мистер Кроу — пожилой, с глубокими тенями под глазами. Он сидел за столом так, чтобы видеть дверь. Всегда. Привычка, которую он выработал за последние два года. Он включил голограмму: Вторая Гражданская война, победа федеральных сил, восстановление Конституции. Красиво. Патриотично. И с высокой долей вероятности — лживо.

Алекс нашёл старые архивы полгода назад. Данные могли быть сфабрикованы. Но интуиция подсказывала: официальная версия — это пропаганда. Не потому что он был бунтарём. А потому что любая официальная версия — это пропаганда. Так устроен мир.

Он не поднял руку.

Он просто встал.

— Мистер Молт? — Кроу обернулся. — У вас вопрос?

— Нет, — сказал Алекс. — У меня ответ. Все учебники утверждены Министерством образования. Министерство подчиняется Системе. Система заинтересована в том, чтобы история выглядела так, как ей выгодно. Значит, независимой экспертизы не существует. Я прав?

В классе повисла тишина. Дэн замер с открытым ртом. Лив подняла голову. Мистер Кроу смотрел на Алекса — и в его глазах было что-то, чего Алекс не ожидал. Не гнев. Не страх. Узнавание. Как будто он видел перед собой не ученика, а себя самого — двадцать лет назад, молодого, злого, ещё не сломанного.

— Садитесь, мистер Молт, — сказал он тихо. — И задержитесь после урока.

Алекс сел. Сердце колотилось где-то в горле. Он не планировал этого. Оно вырвалось само. И теперь он не знал, о чём жалеет больше — о том, что сказал, или о том, что не сказал этого раньше.