Полная версия:
Назар Корчинский Нейроиндекс 62
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Держись, — сказал он. — Пожалуйста.
Над крышей фермы, на ржавом флюгере, сидели две сороки. Они смотрели на него. Чёрные, с синеватым отливом. Не двигались. Алекс посмотрел на них — и ничего не почувствовал. Они стали просто птицами. Счёт кончился.
День первый. Он сидел рядом, держал её за руку и смотрел, как она дышит. Грудь поднималась и опускалась. Медленно. Слишком медленно. Она не приходила в себя. Он нашёл на кухне старые консервы, но есть не мог. Смотрел на неё, на её бледное лицо, и не мог. Он пытался вспомнить, когда она в последний раз улыбалась. Когда она смеялась. Когда она сказала «я люблю тебя». Он не мог вспомнить. Всё смешалось в один бесконечный день.
Он сидел и смотрел, как её грудь поднимается и опускается. Считал вдохи. Семь в минуту. Потом шесть. Потом пять. Он не знал, сколько ещё она продержится. Но он знал, что не уйдёт.
День второй. Рана воспалилась сильнее. Кожа вокруг неё стала горячей, покраснела, начала набухать. Он пытался сбить температуру — протирал её лицо мокрой тряпкой. Она не открывала глаз. Её дыхание было прерывистым. Он знал: это плохо. Очень плохо. Она горела. Он чувствовал жар, который исходил от неё, даже когда не касался.
Ночью он вышел на крыльцо. Река текла внизу — коричневая, широкая, живая. Он стоял и смотрел на неё, и вдруг услышал звук — треск ветки, где-то у кромки леса. Он дёрнулся, схватил винтовку, прижался к стене. Сердце колотилось. Тишина. Ветер. Он выждал минуту, две. Никого. Показалось. Он вернулся в дом, но оружие больше не выпускал из рук.
Ночью она бредила. Говорила что-то бессвязное — обрывки слов, имён, которые он не узнавал. Он сидел рядом, держал её за руку, и слушал. Она говорила о реке. О доме. О чём-то, чего он не понимал. Потом — тихо, почти неслышно — она сказала его имя. «Алекс». Один раз. И замолчала. Он замер. Сжал её руку. Она не открыла глаз. Но она назвала его имя. Она была там. Она боролась. Он сжал её руку крепче и прошептал:
— Я здесь. Я никуда не уйду.
День третий. Он услышал шаги. Сначала он подумал, что ему показалось — слишком долго он был один, слишком долго он слышал только её дыхание и свои мысли. Но шаги были настоящими — по деревянному полу, где-то в прихожей. Тяжёлые, медленные. Два человека. Он схватил винтовку, выскочил из комнаты. Дверь открылась. На пороге стояли двое — старик и старуха. Мужчина в старой кожаной куртке, с седыми усами и уставшими глазами. Женщина — худая, в цветастом платке, с корзиной в руках. В корзине — хлеб, банки, бинты.
Алекс наставил на них винтовку. Ствол дрожал. Он не знал, смог бы выстрелить. Но он держал оружие на них.
— Стоять. Кто вы?
Старик поднял руки. Медленно. Спокойно. Как будто он делал это много раз.
— Мы живём здесь. В двух милях. Увидели дым — вы печку топили? Подумали, кто-то забрёл.
— Уходите.
— Мы не враги, — сказала женщина. Голос был тихим, но твёрдым. — Я видела, как ты её нёс. Она ранена. У тебя есть лекарства?
Алекс молчал. Оружие дрожало в его руках. Женщина смотрела на него — не на ствол, на него. В её глазах не было страха. Только усталость. И тепло. Она смотрела на него как на человека, который уже потерял всё и теперь боится потерять последнее.
— Мы здесь уже двадцать лет, — сказала она. — Ты не первый, кто бежит. Система забирает людей. Мы помогаем тем, кто может выжить. Если ты позволишь.
Алекс колебался. Секунду. Две. Он смотрел на неё. На её руки — сухие, с мозолями, как у человека, который много работал. На её глаза — они не лгали. Он медленно опустил винтовку.
— Там, — сказал он, кивнув на дверь в комнату.
Старуха вошла. Осмотрела Надин. Покачала головой.
— Плохо. Очень плохо. Рана воспалилась. Если не доставить её в больницу — умрёт через день-два.
Она достала из корзины банки, бинты, порошки. Старик стоял у двери, молчал, но его руки были сжаты в кулаки. Алекс смотрел, как женщина меняет повязку, промывает рану, даёт Надин что-то из банки. Его руки всё ещё дрожали. Он пытался успокоиться. Не мог.
— Мы не можем везти её в больницу, — сказал Алекс. — Нас ищут. Они убьют её.
Женщина посмотрела на него. Долго. Потом сказала:
— Тогда она умрёт здесь. Если мы не найдём другой способ.
Она закончила перевязку. Встала. На стол легла горбушка хлеба — сухая, с твёрдой коркой. Она посмотрела на него ещё раз — долго, изучающе.
— Если что-то изменится — мы там. Вы нас найдёте. Мы не уйдём.
Она взяла корзину и пошла к выходу. Старик за ней. У двери он обернулся.
— Ты не первый, кто бежит, парень. Я видел таких. Но если она тебе дорога — ты найдёшь способ. Или не найдёшь. Тут не разберёшь. Просто запомни: система не прощает. Но и не помнит. А ты — помнишь. Это твоё оружие.
Он вышел. Дверь закрылась.
Алекс остался один. Смотрел на хлеб. На бинт, который уже проступал красным. На её руки — они дрожали даже без сознания. На её дыхание — редкое, тяжёлое. Он сел рядом с ней. Взял её за руку. Она была холодной. Он сжал её пальцы.
И тут она снова произнесла его имя — едва слышно, в бреду. «Алекс...» Один раз. Как тогда, ночью. Он замер. Она была там, в темноте, и ждала его.
Он встал. Рука сама легла на карман. Патрон был там. Холодный. Тяжёлый. Восьмой. Последний. Он вытащил его. Посмотрел на зазубрину на гильзе — след от старой винтовки, которую Андреа чистила каждое утро. Он вспомнил, как она держала его, провела пальцем по зазубрине, отложила отдельно от остальных. Он взял его тогда, сам не зная зачем. Носил с собой через город, через лес, через перестрелки. Патрон был с ним всегда — якорь, память.
Он сжал патрон в кулаке. Металл обжёг холодом. Он вспомнил, как Андреа сказала: «Система не ошибается. Система фиксирует. Выводы делают люди». Он сжал патрон крепче. И понял: это не оружие. Это якорь. Это память о том, что он должен вернуться.
Он вышел на крыльцо. Река текла внизу — коричневая, широкая, живая. Он смотрел на неё. Вспоминал, как она сказала: «Ты мне нужен живым». Вспоминал, как она не смогла остановить его. Вспоминал, как она выбрала его — не систему.
Он поднёс патрон к губам. Поцеловал холодный металл. Шёпот:
— Спасибо.
И размахнулся. Патрон упал в воду без всплеска, без звука. Просто исчез. Круги по воде — и тишина. Он смотрел на то место, где он упал. И знал: он не вернётся. Он не должен.
— Прощай, — сказал он. Не патрону. Не Андреа. Той жизни, которая кончилась. Той, в которой он был просто гражданином Молтом. Теперь он был кем-то другим. Он не знал, кем. Но он знал, что не может вернуться.
Он вернулся в комнату. Надин дышала — редко, тяжело. Он сел рядом и взял её за руку. Смотрел на неё, на её бледное лицо, на её руки, которые дрожали, на её дыхание, которое становилось всё тише. Он понимал: если останется здесь — она умрёт. Если повезёт в госпиталь — их найдут. Но был третий путь. Он не знал, какой. Но найдёт.
И тогда он вспомнил. Фильм. Слова Kvasco. «Там, за дверью, — пустота. Не бойтесь её. В ней можно жить. В ней можно найти того, кого потерял».
Он не мог спасти её тело. Но он мог спасти её. Он подошёл к окну. Посмотрел на реку, которая текла за фермой. И принял решение.
Он сжал её руку. Посмотрел на неё.
— Я найду способ, — сказал он. — Я не дам тебе умереть. Ты слышишь меня? Я найду способ.
Алекс сел рядом с ней. Взял её за руку. Сжал. Он не знал, что будет завтра. Не знал, выживет ли она. Не знал, что будет дальше. Но он знал одно: он не отпустит её. Никогда.
Время шло. Он сидел и держал её за руку. Смотрел на неё. Слушал её дыхание. И ждал. Он знал, что должен найти способ. И он найдёт. Потому что если он не найдёт — всё было зря. Каждый шаг. Каждый выстрел. Каждая секунда, когда он мог сдаться, но не сдался.
Он не сдастся. Не сейчас.
23
Алекс проснулся от того, что старуха тронула его за плечо.
— Собирайся, — сказала она. — Мы поможем.
Он не помнил, когда заснул. Сидел на полу, прислонившись спиной к стене, рядом с кроватью Надин. Рука всё ещё сжимала её пальцы. Он разжал их. Его пальцы затекли, он с трудом пошевелил ими.
Старик уже стоял в дверях с носилками, которые смастерил из досок и старой простыни. В глазах у него была усталость — но не безразличие. Он смотрел на Алекса так, как будто видел его раньше. Как будто он уже провожал таких, как он. Сколько их прошло через его дом? Сколько он вынес, сколько похоронил, сколько отправил в путь? Алекс не знал. Но он видел это в его глазах — счёт, который он вёл всю жизнь.
— Мы отнесём её, — сказал старик. — Ты открывай дверь.
Алекс не спрашивал, зачем они это делают. Не спрашивал, что им за это будет. Просто кивнул и встал. Ноги подкосились — он слишком долго сидел. Он схватился за стену, чтобы не упасть. Старик ничего не сказал. Просто ждал. Он знал, что такое слабость. Он знал, что такое падать. И он знал, что иногда нужно просто ждать, пока человек встанет сам.
Они вынесли Надин из дома. Уложили в фургон. Она не открыла глаз. Её лицо было бледным, почти прозрачным в утреннем свете. Алекс смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается. Она была такой лёгкой. Слишком лёгкой. Как будто она уже уходила. Как будто он держал её за руку, но она уже была где-то далеко.
Старуха подошла к Алексу, когда он уже садился за руль. Протянула ему свёрток — хлеб, вода, чистые бинты. Он взял, не глядя.
— Мы не знаем, что будет, — сказала она. — Но ты должен сделать выбор. Не за неё. За себя. Потому что если ты не выберешь — она выберет за тебя. И это будет не её выбор.
Алекс смотрел на неё. На её руки, сухие и тёплые, лежащие на дверце фургона. На старика, который стоял у калитки, привалившись плечом к столбу, и молча смотрел на них. Он знал: они видели это раньше. Они знали, чем это кончается. Но они всё равно помогали. Они не спрашивали, кто он. Не спрашивали, что он сделал. Они просто видели человека, который умирает, и человека, который его любит. Этого было достаточно.
— Я выбираю, — сказал Алекс.
— Значит, ты знаешь, что делать.
— Знаю.
Она кивнула. Отступила. Фургон тронулся. В зеркале заднего вида он видел, как они стоят у калитки — два силуэта на фоне серого утра. Потом они исчезли за поворотом.
Дорога была пустой. Алекс вёл одной рукой. Второй — держал её ладонь. Холодную. Он сжимал её, чтобы согреть. Она не отвечала. Асфальт был старым, потрескавшимся. Фургон подпрыгивал на выбоинах, и каждый толчок отдавался в её теле. Он смотрел вперёд и не останавливался.
Он смотрел на её лицо — спокойное, почти умиротворённое. На синие волосы, рассыпавшиеся по подушке. На шрам на виске. И вдруг он увидел её не здесь — а в тот первый день, у школьных ворот. Она курила, смотрела в сторону, и он ещё не знал, что это будет она. Теперь знал. И теперь он знал, что не отпустит. Никогда.
Надин застонала. Он сжал её руку. Дорога убегала под колёса.
Он вспомнил карту в коридоре — старую, бумажную, с трамвайными линиями, которых уже не существовало. Мать повесила её. Он проходил мимо каждое утро и не замечал. А она была картой не города — жизни. И он наконец-то шёл по ней.
Фургон подпрыгнул на выбоине. Надин не отреагировала. Он стиснул её пальцы крепче.
Вспомнил Лив. Девочку, которая рисовала маршруты, чтобы не забыть. Её забрали. Он не спас её. Но теперь он шёл по её карте. Помнил её. И каждый раз, когда он смотрел на карту, он видел её лицо. Он видел, как она сидит в столовой и чертит ногтями по столу. Он видел, как она протягивает ему ручку. Он видел, как она говорит: «Я запомню». Он тоже запомнил.
Вспомнил Дэна и его куртку брата. «Потому что тогда он исчезнет совсем». Алекс понимал это сейчас — когда держал руку Надин и знал, что если отпустит, она тоже исчезнет. Но он не отпустит. Он будет держать её, даже когда её не станет. Он будет помнить её голос, её смех, её шрам, её синие волосы. Он будет помнить всё.
Надин снова застонала — тихо, сквозь забытьё. Он провёл большим пальцем по её костяшкам. Она не ответила. Но он чувствовал пульс — слабый, неровный, но живой.
И мать. Её голос, которого он не помнил. Её лицо, которое Система стёрла. Но он помнил запах — тёплый хлеб. Или река. Или то и другое. Он шёл за ней. Не за ней — за тем, что она искала. Она искала свободу. Она искала правду. Она искала способ вырваться из цикла. И она не нашла его. Но он найдёт. Ради неё. Ради всех.
Впереди, у обочины, стоял брошенный грузовик. Кабина была пуста, дверца открыта — как будто водитель просто вышел и не вернулся. На борту выцветшая надпись — ни одного целого слова. Только буквы. Алекс проводил его взглядом и подумал: «Ещё один, кто не доехал». Но он не сбавил скорость. Он не мог остановиться. Если он остановится — она умрёт.
А потом впереди показались огни. Сначала — просто свечение на горизонте. Потом — указатель с красным крестом. Госпиталь.
Госпиталь появился из ниоткуда — белое здание на фоне серого неба. Оно было похоже на все госпитали, которые он видел в жизни: стерильное, безликое, пахнущее смертью и надеждой одновременно. Алекс вдавил педаль в пол, и фургон влетел на парковку, взвизгнув шинами, едва не врезавшись в столб. Он выскочил, не заглушив двигатель, и рванул к входу. Пистолет в руке, глаза — бешеные, красные от бессонницы и отчаяния. Он знал: это последний шанс. Если она умрёт — он не простит себе. Если он не успеет — всё было зря.
Двери разъехались перед ним, и он влетел в холл, ослеплённый белым светом. Стерильный, безликий, пахнущий дезинфекцией и смертью. Люди в белых халатах замерли, глядя на него — грязного, с красными глазами, в куртке, пропитанной её кровью. Он не видел их лиц. Он видел только коридор. Только путь к ней.
Он схватил первого, кто попался под руку — молодого врача, который смотрел на него с ужасом.
— ГДЕ РЕАНИМАЦИЯ? — закричал Алекс. — ГДЕ МОЖНО ПОДКЛЮЧИТЬ ЧЕЛОВЕКА К АППАРАТАМ?
Врач заикался. Алекс приставил пистолет к его голове. Рука дрожала — не от страха, от бешенства.
— ГДЕ?
Врач указал в конец коридора.
Операционная была пуста. Алекс ворвался в неё, толкнув дверь плечом, и замер. Белые стены. Холодный свет. Пустая койка в центре. Он положил Надин на неё — осторожно, как будто она была стеклянной, — и сжал её руку. Пальцы были холодными, почти ледяными.
— Врача! — закричал он. — МНЕ НУЖЕН ВРАЧ!
Никто не вошёл. Он выбежал в коридор, схватил того же врача за плечо — тот попытался вырваться, но Алекс держал его мёртвой хваткой.
— Подключите её к аппаратам. Сейчас. Или я убью вас всех.
Пистолет в его руке дрожал. Он не целился — он просто сжимал его, как будто это было единственное, что держало его на ногах. Врачи переглянулись. Пожилой, с седыми волосами, шагнул вперёд.
— Мы сделаем, — сказал он спокойно. — Убери оружие. Мы сделаем.
Алекс опустил руку. Пистолет выпал на пол. Он даже не заметил.
— Быстрее, — сказал он. — Пожалуйста. Быстрее.
Надин подключили. Пожилой врач склонился над ней, быстро и точно ввёл иглу в вену, закрепил капельницу. «Давление падает, — бросил он ассистенту. — Готовьте адреналин». Мониторы зажглись.
И замолчали.
Секунда. Две. Три. Ровная линия. Никакого пульса.
Алекс перестал дышать. Он смотрел на монитор, на эту ровную линию, и чувствовал, как внутри всё обрывается. Опоздал. Он опоздал.
А потом — первый писк. Слабый, едва различимый. Ещё один. Ещё. Линия дрогнула и превратилась в ритмичные всплески. Пульс. Давление. Кислород.
Её грудь поднималась и опускалась. Ровно. Без перебоев. Она дышала — машина дышала за неё. Алекс выдохнул — и только тогда понял, что всё это время не дышал. Он стоял у её койки, держал её за руку, и не мог отвести взгляд от монитора. Пульс был слабым, но ровным. Она была жива.
— Она жива? — спросил он. Голос был хриплым, как будто он не говорил несколько дней.
— Да, — сказал врач. — Но она в критическом состоянии. Мы делаем всё возможное.
Алекс кивнул. Он не слушал. Он смотрел на неё. На её лицо, спокойное, почти умиротворённое. На синие волосы, рассыпавшиеся по подушке. На шрам на виске. Он провёл пальцем по её руке — от запястья до локтя. Она не ответила.
— Ты слышишь меня? — сказал он тихо. — Я здесь. Я не уйду. Я обещал.
Она не ответила. Но он знал: она слышит. Он чувствовал это. Как чувствуют тепло от печи, которая уже остыла, но ещё хранит его.
Он стоял у её койки. Держал её за руку. Смотрел на мониторы. Пульс был слабым, но ровным. Она дышала. Мониторы пищали. Капельница. Трубки. Провода. Она была жива. Он видел это. Он чувствовал это. Этого было достаточно.
Он не знал, что будет дальше. Не знал, выживет ли она. Не знал, что будет завтра. Но он знал одно: он не отпустит её. Никогда. Даже если ей придётся уйти — он будет рядом. Даже если она не откроет глаза — он будет ждать.
За окном, на карнизе госпиталя, сидели две сороки. Они смотрели внутрь. Чёрные, с синеватым отливом. Не двигались. Рядом с ними, на перилах, сидела чайка. Она повернула голову к сорокам — и те отодвинулись. На шаг. На два. Чайка ждала.
Алекс посмотрел на них — на сорок, на чайку — и ничего не почувствовал. Они стали просто птицами. Счёта больше не было. Осталось только то, что он чувствовал к ней. И это было единственное, что имело значение.
Он сжал её руку. Посмотрел на неё. И знал: он будет ждать. Сколько нужно. Он будет ждать. Потому что если он перестанет ждать — он перестанет быть собой. Он перестанет быть тем, кто помнит. А он помнил. И он будет помнить всегда.
24
Алекс стоял у окна операционной и смотрел вниз.
На парковку влетали чёрные фургоны. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Двери открывались синхронно, как у механических кукол. Агенты в серой униформе выпрыгивали наружу, рассредоточивались, занимали позиции. Никаких криков. Никакой суеты. Только движение. Только выполнение. Они знали, что он здесь. Они знали, что она здесь. Они пришли за ними обоими.
— Сука, — выдохнул он. — Они нашли нас.
Он обернулся на Надин. Она лежала на койке, подключённая к аппаратам. Мониторы пищали — пульс слабый, но ровный. Она не знала. Она не должна была знать. Он подошёл к ней, провёл пальцем по её руке — от запястья до локтя.
— Я вернусь, — сказал он. — Обещаю.
Она не ответила. Но её пальцы дрогнули. Этого было достаточно.
Алекс выбежал в коридор. Схватил того же врача за плечо — тот попытался вырваться, но Алекс держал его мёртвой хваткой.
— Где у вас выход на крышу?
— Что?
— КРЫША, БЛЯДЬ!
Врач указал на лестницу в конце коридора. Алекс рванул туда. Он думал уходить через крышу — это был его запасной план. Но на бегу интерфейс пересчитал: четвёртый этаж. Холл с колоннами. Узкий коридор. Лучшая позиция для обороны. Он сменил маршрут.
По пути схватил с тележки огнетушитель, метнул в стекло витрины — брызги осколков, и из обломков он вытащил три длинные стеклянные трубки. Быстро. Без раздумий. Они уже знали свой путь.
На лестнице он нашёл то, что искал: шкаф с чистящими средствами. Там был ацетон. Там была тряпка. Там была пластиковая бутылка. Он не думал. Он делал. Руки двигались сами — пальцы знали каждое движение. Как учила его Надин. Как учила его мать. Как учила его жизнь.
Интерфейс в голове мигнул зелёным. Он открыл схему здания — полная трёхмерная карта, проведённая его нейроинтерфейсом за те секунды, пока он стоял у окна. Точки входа. Уязвимые места. Траектории движения агентов. Всё это накладывалось на его зрение прямо сейчас, как слои полупрозрачной реальности. Он видел сквозь стены. Он видел их. Он видел всё.
Перед глазами всплывали цифры: угол наклона, сила броска, время до столкновения, разлёт осколков. Всё, что нужно для того, чтобы один человек остановил армию.
Он поднялся на четвёртый этаж. Холл. Колонны, за которыми можно укрыться. Лестница вниз. И точка, через которую агенты должны пройти. Сорок два градуса. Сила броска — семь из десяти. Время до детонации — три секунды после удара.
Алекс взвесил бутылку в руке. Самодельная граната. Ацетон, кусочки стекла, тряпка. Если сработает — хорошо. Если нет — он умрёт. Если он умрёт — она умрёт. Значит, он не умрёт.
Топот. Тяжёлый, мерный. Они поднимались. Алекс замер за колонной. Сжимал бутылку. Слышал своё сердце. Интерфейс мигнул — рассчитал траекторию движения агентов по звуку шагов. Группа из шести человек. Двое впереди, четверо сзади. Ширина коридора — три метра. Угол обзора — девяносто градусов. Мёртвая зона — у левой стены. Он мог их остановить. Если всё рассчитает правильно.
— Шевелитесь, — прошептал он. — Идите сюда.
Интерфейс показывал таймер. Три секунды до того, как они войдут в зону поражения. Две. Одна.
Он шагнул из-за колонны, размахнулся и бросил.
Бутылка описала идеальную дугу, ударилась о стену в метре от головы первого агента, разбилась — и коридор заполнился огнём. Интерфейс мгновенно пересчитал: трое упали, двое отступили, один — в шоке, на коленях. Вспышка осветила холл — оранжевая, жаркая, пахнущая ацетоном и палёной тканью. Агент закричал — не от боли, от неожиданности. Алекс смотрел на это и почти улыбнулся.
Но агенты продолжали идти.
Следующая группа уже поднималась по другой лестнице. Интерфейс показывал их. Семь человек. Два входа. Он не мог закрыть оба. Он мог только задержать их.
Он метнулся к лестнице, ведущей на третий этаж. Внизу — баррикада. Мебель, которую он наспех сдвинул, пока врачи прятались в операционной. Интерфейс подсвечивал уязвимые точки: стыки между шкафами, пространство у стены, куда можно было пролезть. Он встал за баррикадой. Нашёл обломок трубы. Пальцы в крови — порезы от стекла. Он не чувствовал.
Первый агент появится через четыре секунды. Четыре. Три. Две. Одна.
Агент вышел из-за угла — и тут же получил трубой по шлему. Звон металла. Агент упал. Второй — успел выстрелить. Пуля ударила в шкаф, и щепки полетели в лицо Алексу. Он нырнул за укрытие. Перед глазами вспыхнула траектория пули, точка, где стоял стрелявший. Он вскочил и швырнул в ту сторону тяжёлый стул. Попал. Агент пошатнулся.
Но их было больше. С каждой секундой они поднимались. Они не кричали, не торопились. Просто шли, стреляли, перезаряжались. Машины.
Алекс отступал. Этаж за этажом. Он задерживал их на десять секунд, на двадцать. Он заставлял их перестраиваться, перегруппировываться. Но они не останавливались. Интерфейс показывал точки входа, уязвимые места, траектории движения. Идеальная картина того, как он должен умереть. Или выжить. Выбор между ними становился всё тоньше.
Он считал про себя. Сорок две минуты с момента их появления. Он держался. Каждая минута — чудо. Каждая секунда — подарок.
На втором этаже они зажали его в коридоре. Интерфейс высветил единственный выход: вентиляционная шахта. Он влез в неё, как в могилу. Слышал, как они проходят мимо. Как один из них останавливается у шахты. Секунда. Ещё секунда. Он не дышит. Пульс — 140 ударов в минуту, слишком много. Он ждёт.
— Чисто, — сказал агент. — Он не здесь.
Шаги ушли. Алекс выдохнул. Маршрут до операционной — тридцать семь секунд, если бежать. Он побежал.
В операционной было тихо. Мониторы пищали. Надин дышала. Ровно. Спокойно. Он запер дверь, сдвинул койку к стене, чтобы создать хоть какую-то защиту. Он знал: это не поможет. Но он должен был сделать хоть что-то. Он стоял у койки. Держал её за руку. Смотрел в дверь. Ждал.
Интерфейс показывал, как они поднимаются по лестнице, как окружают этаж, как готовятся к штурму. У него не осталось ничего. Ни гранат. Ни патронов. Ни трубы. Только руки. Только интерфейс, который показывал ему, как он умрёт.
— Я не дам тебе умереть, — сказал он. — Слышишь? Я не дам.
Она не ответила. Но её пальцы дрогнули.
Дверь взорвалась.
И они вошли.
Параллельно. На крыше госпиталя.
Чайка била сороку клювом. Снова и снова. Сорока отбивалась — крылья, когти, крик. Но чайка была сильнее. Она налетала, била в шею, в голову. Кровь капала на серый бетон. Сорока хрипела. Пыталась взлететь. Но чайка не давала.
Она схватила её за крыло, рванула вверх. Перья полетели в воздух. Сорока упала, забилась, захрипела. Чайка стояла над ней. Смотрела. Ждала.
Сорока дёрнулась. Ещё раз. И затихла.
Чайка наклонила голову. Посмотрела на неё. Потом подняла клюв к небу и издала крик — долгий, пронзительный, торжествующий.
Чайка победила. Навсегда.
Алекс стоял за баррикадой.
Патронов не было. Самодельные гранаты кончились. Труба — в руке, но он уже не мог ею драться. Слишком много. Их было слишком много. Интерфейс мигал красным — батарея на исходе, расчёты становятся неточными. Но он видел их. Видел, как они приближаются. Видел их лица — пустые, без эмоций, как у кукол. Они не смотрели на него как на человека. Они смотрели на него как на проблему, которую нужно решить.
Он выдохнул. Медленно. Глубоко.
