Полная версия:
Назар Корчинский Нейроиндекс 62
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Мика вскочил и начал кружиться, размахивая руками. Лора засмеялась.
— Смотри, он танцует.
— Он всегда танцует, когда слышит гармонь, — сказала Сара.
Том подошёл к Алексу, сел рядом.
— Ты видел, как она чинит генератор? — спросил он, кивнув на Надин.
— Да.
— Она крутая. Я таким не умею.
— Научишься, — сказал Алекс.
— Думаешь?
— Научишься. Ты же чинишь радиоприёмники.
Том улыбнулся — впервые за несколько дней.
— Радиоприёмники — это одно. Генератор — другое.
— Разница только в размере. Принцип тот же.
Том задумался. Потом кивнул.
— Может, ты и прав.
На палубе было тепло. Кто-то принёс хлеб — чёрный, с твёрдой коркой, — и раздал всем по куску. Кто-то принёс воду в старой канистре. Мика сидел на коленях у Лоры и пытался поймать облако пальцами. Алексей играл. Сара и Том сидели рядом на одеяле. Кир пил чай и смотрел на реку.
Алекс смотрел на них. На эти лица, на руки, на глаза — и думал: «Они не верят в систему. Они не верят в счастье как продукт. Они просто живут. Здесь. Сейчас. И этого достаточно».
Он смотрел на Мику, который пытался поймать облако, и думал о том, что этот мальчик никогда не знал системы. Он родился уже в «Колодце». Он не знал, что такое интерфейс. Он не знал, что такое дофамин. Он просто жил. И, может быть, в этом был смысл. Не в том, чтобы разрушить систему. А в том, чтобы построить что-то новое. Чтобы дети могли ловить облака. Чтобы они не знали, что такое страх.
Он повернулся к Надин. Она смотрела на воду, но он видел: она улыбается.
— Здесь хорошо, — сказал он.
— Да. Здесь хорошо.
Днём, когда солнце поднялось выше, Надин спустилась в мастерскую. Генератор барахлил вторую ночь подряд, и она решила разобрать его, пока есть свет. Лора пришла следом — с Микой на руках. Мальчик капризничал: резался зуб, и Лора не спала вторую ночь.
— Дай, — сказала Надин, вытирая руки ветошью.
Лора протянула ей Мику. Надин взяла его неумело, но осторожно. Мика захныкал — и затих. Она начала ходить по мастерской, покачивая его. Что-то тихо напевала — без слов, просто мелодию. Ту самую, что вчера играл Алексей на гармони. Мика уснул. Надин не решалась положить его — просто держала.
Она смотрела на свои руки — грязные от масла, с обломанными ногтями. На шрам на виске. На ребёнка, который спал у неё на груди. Она не знала, что чувствует. Но что-то внутри неё сдвинулось. Как будто она держала не просто ребёнка — а что-то, чего у неё никогда не было. Что-то, что она даже не знала, что хочет.
— Я не умею держать детей, — сказала она тихо.
— Ты держишь его правильно, — ответила Лора.
— Я боюсь, что уроню.
— Ты не уронишь. Ты слишком осторожная.
Надин посмотрела на свои руки. На шрамы. На ребёнка, который спал у неё на груди. И подумала: «Я не боюсь уронить его. Я боюсь, что мне придётся отпустить».
Лора открыла глаза. Увидела эту картину. Надин стояла у стены, покачивая Мику. Её лицо было спокойным. Не колючим. Не настороженным. Просто спокойным.
— Ты будешь хорошей матерью, — сказала Лора.
Надин не ответила. Но что-то в её лице изменилось. Она посмотрела на свои руки, на ребёнка, на шрам на виске. И подумала: «А я и не знала, что хочу этого».
Она осторожно переложила Мику на сложенные куртки. Тот завозился, но не проснулся. Надин выдохнула.
— Он тяжёлый, — сказала она.
— Он растёт, — ответила Лора.
Надин кивнула. И взяла гаечный ключ.
После обеда Алекс пошёл искать Тома и нашёл его в седьмом туннеле — тот сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Рядом лежала жестянка. Том держал в руках письмо.
— Прочитал? — спросил Алекс.
— Да, — сказал Том, не поднимая глаз. — Отец и дядя. Они ушли на север, когда мне было десять. Искали другое убежище. Он написал: «Гордись тем, кто ты есть. Мы вернёмся». Они не вернулись. Но он верил. До конца.
— Это важно, — сказал Алекс.
— Знаю. — Том убрал письмо в жестянку. — Я хочу быть таким, как он. Кто-то, кто верит.
Он поднял глаза.
— Твой друг, Дэн. Он там, в городе. Как он?
— Рискует, — сказал Алекс.
— Как мы.
— Да. Как мы.
Том кивнул. Убрал жестянку в карман.
— Когда-нибудь я хочу с ним встретиться. Скажешь ему?
— скажу.
Алекс сел рядом. Они сидели в тишине. Где-то капала вода. Где-то гудел генератор.
— Ты боишься? — спросил Том.
— Чего?
— Что они придут. Сюда. За нами.
Алекс помолчал.
— Боюсь. Но я не могу остановиться.
— Я тоже. — Том посмотрел на свои руки. — Но я не хочу, чтобы они нашли это место. Здесь есть дети. Есть Мика. Есть Сара. Я не хочу, чтобы с ними что-то случилось.
— Не случится, — сказал Алекс. — Мы не допустим.
Том посмотрел на него. В его глазах была та же решимость, что и у Алекса. Только моложе. И ещё не сломанная.
— Если они придут, — сказал Том, — я буду стрелять. Даже если мне страшно. Даже если я не хочу. Потому что если я не буду стрелять — они убьют всех.
Алекс смотрел на него. И чувствовал, как что-то внутри него сжимается. Тому было четырнадцать. Он должен был чинить радиоприёмники. А он говорил о том, что будет стрелять.
— Я надеюсь, тебе не придётся, — сказал Алекс.
— Я тоже надеюсь. Но я готов.
Вечером, когда солнце клонилось к закату, Надин подошла к Алексею. Он сидел всё там же, в углу палубы, гармонь лежала на коленях.
— Откуда вы знаете эту мелодию? — спросила она тихо.
Алексей посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на гармонь. Его пальцы коснулись клавиш — не играя, просто касаясь.
— Я слышал её давно. В другой жизни. Она иногда приходит к тем, кто долго живёт вне системы. Как напоминание. Что мы не одни.
Надин смотрела на него. Она хотела спросить, что он имеет в виду. Но не спросила. Потому что боялась услышать ответ.
Она села рядом с ним на перевёрнутый ящик. Он снова заиграл — тихо, почти неслышно. Та же мелодия. И на секунду — короче вдоха — Надин показалось, что звук идёт не из гармони, а откуда-то изнутри неё. Как будто мелодия уже была там и просто ждала. Она моргнула — Алексей играл, его пальцы двигались по клавишам. Показалось.
— Она называется «Река времени», — сказал он. — Моя мать пела её. Когда я был маленьким. Тогда я думал, что она о путешествиях. Теперь я знаю: она о том, что всё возвращается. Круги. Циклы. Как река.
Надин молчала. Но она поняла.
Позже, когда палуба почти опустела и на небе зажглись первые звёзды, Алекс и Надин остались вдвоём. Вода плескала о сваи. Цикады стрекотали.
— Что ты чувствуешь, когда смотришь на небо? — спросил Алекс.
— Свободу, — сказала Надин. — А ты?
— Что я не один.
Она взяла его за руку.
— Мне кажется, мы часть чего-то большего, — сказал Алекс. — Как будто всё уже было — и мы просто повторяем. Но в этот раз — по-другому.
— Циклы, — сказала Надин.
— Да. Циклы. — Он посмотрел на неё. — Ты веришь, что мы были вместе? В прошлой жизни? В другой раз?
Она долго молчала. Потом сказала:
— Не знаю. Но когда я смотрю на тебя — мне кажется, что да.
Она взяла его за руку.
— И если это правда, то я хочу, чтобы этот цикл был последним. Чтобы мы остановились. Здесь. Вместе.
Он обнял её. Она прижалась к нему.
Звёзды горели над ними. Где-то далеко шумела река. На ржавой трубе баржи сидели две сороки. Алекс посмотрел на них — они не исчезли. Просто сидели. Ждали. Он не знал, чего. Но знал: счёт скоро закончится.
Внизу, в общей зоне, кто-то ещё пел. Алексей играл на гармони — тихо, почти неслышно. Та же мелодия. «Река времени».
Надин прижалась ближе. Алекс обнял её крепче. Он не знал, что будет завтра. Но он знал, что сегодня — здесь, с ней, под этими звёздами — он счастлив. Впервые за всю жизнь. И этого было достаточно.
Но где-то там, за горизонтом, ехал чёрный фургон. Андреа смотрела на дорогу. Она не знала, что он считает птиц. Она не знала, что он сбился со счёта. Она знала только одно: она должна успеть.
16
Следующие три дня прошли как один. Без времени. Без расписания. Без системы. Алекс просыпался от света, который просачивался через вентиляционные шахты, и не знал, сколько сейчас. Только по звукам: утром Кир начинал возиться с генератором, днём Лора кормила Мику, вечером Алексей играл на гармони. И это было единственное расписание, которое имело значение.
На третье утро Надин сказала:
— Я хочу разобрать генератор. С тобой. Иди сюда.
— Я не умею.
— Научишься. Ты же умеешь рисовать. Схемы — те же рисунки. Только детали другие.
Он пошёл. В мастерской пахло соляркой и старым железом. Надин уже лежала под генератором, высунув руку с гаечным ключом.
— Подай мне тот, что слева. Длинный.
Алекс посмотрел на стол. На нём лежали четыре ключа — все одинаковые, но разного размера. Он протянул первый. Надин взяла, покрутила в руке, отбросила в сторону.
— Нет. Этот.
Второй. Опять нет. Третий. Надин вздохнула и села.
— Ты серьёзно? Ты не видишь разницы? Тот, что с красной отметкой.
Алекс посмотрел на ключи. На одном действительно была красная отметка — почти стёршаяся. Он протянул его. Надин взяла и тут же начала откручивать болт.
— Я говорила, что ты не умеешь импровизировать. — Она бросила болт в ведро. — Но ты учишься. Это уже прогресс.
Алекс сел рядом. Он смотрел, как она работает — сосредоточенно, почти яростно. Её пальцы были чёрными от масла. Она не пользовалась перчатками. На её руках были старые шрамы — порезы от проволоки, ожоги от паяльника. Он смотрел на её руки, на её лицо, на пот, стекающий по вискам, и думал: «Раньше я ненавидел её за то, что она знает больше меня. Теперь я люблю её за это».
— Почему ты никогда не просишь о помощи?
— Потому что не умею.
— А сейчас?
— А сейчас — учусь.
Она улыбнулась — едва заметно, но он видел.
В этот момент Том принёс чай в железных кружках.
— Я подумал, может, пригодится.
— Спасибо, — сказал Алекс.
Том сел рядом. Смотрел на Надин, которая продолжала работать.
— Она всегда такая?
— Какая?
— Концентрированная. Как будто мир заканчивается, если она остановится.
— Она просто не любит, когда что-то ломается. Особенно то, что можно починить.
Надин не обернулась.
— Я слышу, что вы говорите. Я вообще всё слышу.
Том покраснел. Надин усмехнулась.
— Ладно. Не парься. Ты принёс чай — ты уже молодец. Оставайся.
Том остался. Они сидели втроём в мастерской. Надин копалась в генераторе, Алекс подавал инструменты, Том рассказывал, как собирал свой радиоприёмник из запчастей. И в этом было что-то правильное. Что-то, что нельзя было купить или украсть. Что-то, что система не могла отнять.
Алекс смотрел на её руки. На шрамы. На пот, который стекал по вискам, смешиваясь с маслом. На её лицо — сосредоточенное, почти злое. Но в этой злости была любовь. К железу. К порядку. К жизни. Она не говорила об этом. Но он видел.
— Я боялась, — сказала она вдруг, не оборачиваясь. — Что не смогу починить. Что генератор сдохнет. Что мы останемся без света. Без тепла. Без всего.
— Но ты починила.
— Я починила. Но страх остался. — Она вытерла руки ветошью. — И он не уйдёт. Потому что если я перестану бояться — я перестану быть осторожной. А если я перестану быть осторожной — я умру.
— Это не страх. Это инстинкт.
— Это одно и то же.
Она посмотрела на него. И он понял: она права.
Генератор загудел ровнее. Надин кивнула, удовлетворённая. Сняла грязную ветошь, потянулась — хрустнула шеей.
— Всё. Работает. Теперь не сдохнет. Ещё месяц-два.
Алекс смотрел на неё. На её руки, на лицо, на то, как она улыбается — не ему, а себе. И чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Она боится. Но она делает. Она не умеет просить о помощи. Но она учится. И он тоже.
Позже, когда солнце начало клониться к закату, Алекс вышёл на палубу. Над рекой кружили две чайки. Он посмотрел на них. На ржавой трубе баржи сидели две сороки. Они смотрели на него. Раньше он всегда знал точное число. Знал каждую. А теперь — сбился. Как будто счёт перестал иметь значение. Как будто он перестал быть тем, кто считает.
И вдруг — на секунду, короче вдоха — ему показалось, что одна из сорок смотрит не на него, а сквозь него. Насквозь. Вглубь. Туда, где он прятал патрон и рисунок матери. Он моргнул — сорока смотрела на реку. Показалось.
Он чувствовал это как потерю. Не птиц — а себя. Часть его, которая была связана с тем миром, умерла. Или заснула. Или просто перестала быть нужной.
Он стоял на палубе, глядя на реку, и пытался вспомнить. «Сколько было в Хоупе? Две. На автобусе — две. На барже — две. Итого... шесть? Нет. Было больше. Двенадцать? Четырнадцать?» Он не мог вспомнить. И это пугало его больше, чем всё остальное.
Он сжал перила. Пальцы побелели. Он чувствовал, как внутри что-то обрывается. Как будто он терял не птиц — а свою связь с тем, что было до. С тем, что он должен был сделать.
— Эй, — раздался голос сзади. — Ты чего?
Он обернулся. Это был Том.
— Ничего. Птицы.
— Какие птицы?
— Неважно. Ты чего пришёл?
— Хотел сказать: если вы пойдёте дальше — я с вами.
Алекс удивился.
— Зачем? У тебя здесь жизнь.
— У меня здесь нет жизни. Я просто выживаю. А когда я увидел, что вы сделали в городе — я понял, что хочу быть частью этого. Не просто сидеть в бункере и ждать, пока система найдёт нас. Хочу что-то делать. Хочу быть полезным.
Алекс смотрел на него. На парня с татуировкой в виде молнии, на его руки, которые чинили радиоприёмники. Он был таким же, как Дэн. Или как он сам — до того, как всё началось.
— Подумай ещё. Это не игрушки.
— Я уже думал. Три дня. Я с вами.
Он улыбнулся — не своей обычной улыбкой, а серьёзной, взрослой.
— И ещё. Я хочу, чтобы ты знал. Если ты погибнешь — я буду помнить. Как ты помнишь Лив. Как ты помнишь всех, кто не дошёл.
Алекс смотрел на него. И понял: Том уже всё решил. Спорить бесполезно.
— Ладно. Идём.
Вечером Марта пригласила их в библиотеку. Она сидела в старом кресле, на коленях лежала стопка фотографий. Чай на столе остывал.
— Когда я пришла сюда, — сказала Марта, — нас было пятеро. Пять человек в сыром бункере. Без еды. Без света. Первая зима — умерли двое. Мы похоронили их под дубом на берегу. Весной дуб зацвёл.
— Я помню, — сказал Алекс. — Ты рассказывала.
— Я рассказывала. Но ты должен знать, что это было не просто. Мы не знали, выживем ли. Мы не знали, есть ли кто-то ещё. Мы просто сидели и ждали. Ждали, когда система найдёт нас. Или когда мы умрём.
Она протянула ему фотографию. Старая, пожелтевшая. На ней — четверо людей. Уставшие, с глазами, которые видели слишком много. Марта была моложе. Рядом с ней — женщина, которая держала ребёнка.
— Это Мира, — сказала Марта, указывая на женщину. — Она умерла в первую зиму. Её дочь — здесь. Ей было четыре. Она выжила. Она живёт в Мемфисе. И у неё есть двое детей. Я знаю, потому что она приходит сюда раз в год. Приносит хлеб. И молчит.
Алекс смотрел на фотографию. На лицо женщины, которая держала ребёнка. На её глаза — в них была та же усталость, что у Марты. Он подумал: «Их было пятеро. Теперь сорок. Через год будет сто. Или никого. Всё зависит от того, что мы сделаем дальше».
— Я не знала, что вы выжили.
— Мы выжили. Но мы не забыли. — Марта убрала фотографию. — Я рассказываю это не для того, чтобы вы жалели. А для того, чтобы вы знали: у вас есть причина не сдаваться. Вы — первые, кто принёс сюда надежду за пятнадцать лет. Надежду, что мы сможем выйти на поверхность. Что мы сможем жить без системы.
Она посмотрела на них.
— Поэтому я прошу вас: не сдавайтесь. Даже когда будет тяжело. Даже когда будет казаться, что всё кончено.
Они сидели молча. Где-то за стеной гудел генератор. Где-то смеялся Мика. Алекс смотрел на Марту. Её руки дрожали, когда она говорила о Мире и её дочери. Она не плакала. Но в её глазах была такая глубокая усталость, что он понял: она знает, что такое терять. И всё равно ждёт.
— Почему ты не ушла? — спросила Надин.
— Потому что я знаю, что «Колодец» может быть больше, чем просто убежище. Я видела, что бывает, когда люди собираются вместе. Не ради системы. Ради жизни. И когда я увидела вашу трансляцию — я поняла, что ждала этого пятнадцать лет.
Она посмотрела на них.
— Завтра я покажу вам запасной выход. На случай, если вам придётся уйти.
Они вышли из библиотеки. На палубе уже темнело. Над рекой кружили две чайки. Сорок не было. Только чайки.
— Ты никогда не говоришь о доме, — сказал Алекс, садясь рядом.
— Потому что у меня его нет, — сказала Надин.
— А если мы построим свой?
Она повернулась к нему. Долго смотрела.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Где бы ты хотела жить?
Она задумалась.
— У реки. Где вода чистая. Где есть место для сада. И чтобы рядом был лес.
— И с гитарой?
— И с гитарой. С шестью струнами.
— И с генератором?
Она улыбнулась.
— И с генератором.
Они замолчали. Над водой, у самого горизонта, кружили две чайки. На ржавой трубе баржи сидели две сороки. Алекс посмотрел на них — и ничего не почувствовал. Как будто они стали просто птицами. Как будто счёт больше не имел значения. Как будто он перестал быть тем, кто считает.
— Я никогда не думала, что буду хотеть остаться, — сказала она. — Всю жизнь я хотела убежать. От системы, от людей, от себя. А теперь — я хочу остаться. Здесь. С тобой.
Он обнял её. Она прижалась к нему.
Внизу, в общей зоне, Алексей играл на гармони. Ту же мелодию. «Река времени». Где-то смеялся Мика. Где-то гудел генератор. И в этой тишине, в этом запахе реки и травы — Алекс знал: это и есть дом. Не здание. Не место. А люди, которые рядом.
Но где-то там, за горизонтом, ехал чёрный фургон. Андреа смотрела на дорогу. Сжимала руль. Она не знала, что он больше не считает птиц. Что он перестал быть тем, кто считает. Но она чувствовала это. Как чувствуют тепло от печи, которая уже остыла, но ещё хранит его. Она знала: она должна успеть.
В фургоне, на заднем сиденье, сидел молодой агент — тот самый, что подобрал бумажку с именем Мэтью. Он молчал. Но в его руке был осколок зеркала. Он смотрел на своё отражение и не узнавал себя. И он знал: если они найдут их — он не выстрелит.
Андреа знала это. И это было её единственной надеждой.
17
Алекс проснулся первым.
Надин спала рядом — теперь это было привычно. Она просто засыпала и просыпалась вместе с ним. Её голова лежала у него на плече, синие волосы разметались по подушке, дыхание было ровным и глубоким. Он смотрел в бетонный потолок, на трещину, змеящуюся от угла к центру. Прошла неделя с тех пор, как они вошли в «Колодец». Неделя без погони, без дороги. Неделя нормальной жизни. Он всё ещё не привык.
Он протянул руку. Осторожно, чтобы не разбудить, коснулся её волос. Провёл пальцами по синим прядям — мягким, спутанным после сна. Его пальцы скользнули ниже, к виску, к тонкому белому шраму. Он обвёл его кончиком пальца — медленно, почти невесомо. Она вздохнула во сне. Открыла глаза.
— Ты меня разбудил.
— Извини.
— Ничего. — Она помолчала. — Мне нравится, как ты это делаешь.
— Как?
— Не знаю. Как будто я — что-то важное. Не просто человек. Что-то, что ты боишься сломать.
— Так и есть.
Она улыбнулась — сонно, ещё не проснувшись до конца.
— Ладно. Завтрак?
— Завтрак.
В столовой уже собрались люди. За длинными столами сидели те, кто вставал рано — в основном старшие. Алексей, как всегда, в своём углу, с кружкой травяного чая. Марта — с книгой, которую она читала уже вторую неделю. Кир — с планшетом, куда он записывал расход припасов. Лора кормила Мику кашей — мальчик сегодня был особенно активен, размахивал ложкой, и каша летела во все стороны. Лора смеялась, уворачиваясь. Алекс и Надин взяли свои миски и сели рядом с Томом.
— Сегодня тянем кабель в седьмой туннель, — сказал Том, не отрываясь от еды. — Ты со мной?
— С тобой, — сказал Алекс.
— А я в мастерскую, — сказала Надин. — Вентиляция опять барахлит. Третий раз за неделю.
— Может, её проще заменить? — спросил Алекс.
— Нечем. Будем чинить.
Она сказала это буднично, без раздражения. В «Колодце» всё чинили — генератор, проводку, вентиляцию, трубы. Ничего не выбрасывали. Всему находили применение. Алекс уже привык к этому — к тому, что вещи здесь имеют ценность. Не ту, что назначала система, а настоящую.
После завтрака Кир позвал Алекса на инвентаризацию. Они обходили склады, считали консервы, проверяли генераторы. Кир был молчалив, но сегодня, в полутьме старого склада, он вдруг заговорил.
— Когда я пришёл сюда, это был просто порт. Ржавые краны, пустые склады. Я был охранником — обычным, до войны. А потом началось. Система списала порт. Всё, что здесь было, — не существовало. И я вместе с ним.
— Почему вы остались?
— А куда мне было идти? — Он пожал плечами. — Здесь был мой пост. Я его не бросил. Когда пришли первые беженцы — открыл ворота. Когда пришла Марта — отдал ключи. С тех пор я здесь. Уже пятнадцать лет.
Он замолчал, перебирая консервные банки. Потом сказал — тише, как будто вспоминал:
— Первый раз система пришла через год после меня. Они прислали дрон. Он висел над баржей час — просто висел, жужжал. Мы сидели внизу, не дышали. Думали — всё, конец. Но он улетел. Мы знали: они вернутся. И они вернулись. Дважды. Мы отбились. — Он посмотрел на Алекса. — Теперь, после вашей трансляции, они вернутся снова. Но теперь нас больше.
Он открыл старый ящик. Внутри — фотографии. Пожелтевшие, выцветшие. Люди, которых уже не было в «Колодце». Кир перебирал их молча.
— Это Мира. Она умерла в первую зиму. Это семья Картеров — они ушли дальше на север и не вернулись. Я храню их. Чтобы помнить.
Алекс смотрел на фотографии. На лица людей, которых система пыталась стереть. Кир помнил. Марта помнила. Алексей помнил. И теперь — он тоже будет помнить.
В мастерской пахло соляркой и сушёными травами. Надин лежала на спине под вентиляционной трубой, копалась в механизме. Лора сидела рядом на ящике и подавала инструменты. Мика играл на полу — возил деревянную машинку, которую кто-то вырезал ему из обломка доски. Колёса скрипели. Мика гудел, изображая двигатель.
— Ты когда-нибудь думала о детях? — спросила Лора.
Надин замерла. Рука с гаечным ключом повисла в воздухе.
— Нет. Не думала.
— А теперь?
Пауза. Слышно было, как Мика гудит и скрипит колёсами.
— Я не знаю. Раньше мне казалось — какой смысл? Мир катится в пропасть. Система. Коррекция. Всё это. А теперь... — Она выкрутила гайку. — Теперь я думаю — может, в этом и смысл. Чтобы был кто-то, ради кого ты делаешь всё это.
— Это не точно, — сказала Лора с улыбкой. — Но похоже на правду.
Надин вылезла из-под трубы, вытерла руки ветошью.
— Моя мать учила меня паять. Когда мне было десять. Она говорила: «Если можешь починить — ты не беспомощна». Я запомнила. — Она посмотрела на Мику. — Наверное, я бы тоже учила. Если бы...
Она не договорила. Лора не спрашивала. Потом спросила другое:
— Ты веришь, что мы победим?
Надин долго молчала. Потом сказала:
— Я верю, что мы будем бороться. А там — как получится.
— Это не очень обнадёживает.
— Это честно.
Лора кивнула. Приняла.
В углу общей зоны Сара сидела со своим блокнотом. Надин подошла к ней. Села рядом.
— Покажи.
Сара колебалась. Потом протянула блокнот. Надин листала — страницы были заполнены схемами. Туннели, выходы, вентиляционные шахты. Карта «Колодца». Подробная. Точная.
— Ты можешь быть картографом, — сказала Надин.
Сара впервые улыбнулась — едва заметно, но улыбнулась.
— Мой отец был картографом. До коррекции. Он рисовал карты. Бумажные. Старые. Говорил, что карты — это способ путешествовать, не выходя из дома. После коррекции он их выбросил. Сказал, что это мусор. — Она посмотрела на свой блокнот. — Я не хочу забыть. Как он.
— Значит, ты продолжаешь его дело.
— Думаешь?
— Знаю.
Вечером Алексей позвал Алекса в свой угол. Развернул чертежи — те самые, с главным узлом синхронизации. Но вместо того чтобы снова объяснять, он просто положил их на стол и посмотрел на Алекса.
— Я уже показывал тебе это. Но есть ещё кое-что. — Он достал старую фотографию. На ней — группа людей в белых халатах. Молодые, улыбающиеся. Среди них — Алексей, на сорок лет моложе. — Это команда, которая строила протоколы. Нас было двенадцать. Двое умерли. Трое прошли коррекцию — добровольно. Четверо до сих пор работают на систему. И я — здесь.
— Почему вы ушли?
— Потому что увидел, для чего мы это строим. Не для счастья. Для контроля. — Он свернул фотографию. Потом достал письмо — старое, потёртое. — Это от Виктора. Он прошёл коррекцию. Пишет, что счастлив. Что система дала ему всё.
