Сюэни, однако, наседали, стремясь отогнать отряды легкой кавалерии с пути предстоящего наступления главных сил. Наконец, когда потерявшие бдительность ордынские всадники приблизились шагов на триста к переднему краю рыссов, на них внезапно навалились отборные конные полки и в скоротечной схватке порубили несколько тысяч кочевников.
Бой продолжался уже почти полтора часа, а Тангри-Хану пока не удалось расстроить боевые порядки царедарского войска. Тем не менее враг не оставил, видать, надежды выманить часть рысской кавалерии под сокрушительный удар. Снова бросились вперед, пуская тучи стрел, конные тысячи – не меньше десятка на всей протяженности фронта. Тут уже рыссы начали действовать по своей новой тактике, которую Сумук отрабатывал в Арзуане, в Будинии и на недавних тренировках своей армии.
Сильные кавалерийские отряды смело вклинились в промежутки между ордынскими тысячами, разорвав связь и отсекая пути отхода. Одновременно полки тяжелой кавалерии атаковали противника в лоб, навязав встречный бой. Сеча была короткой, но жестокой. В степи остались лежать шесть тысяч сюэней и две тысячи рыссов, средиморцев, бикестанцев.
Тем временем огромные стаи драконов набросились с воздуха на изготовившиеся к броску неприятельские тумены. Свалка в небе продолжалась не меньше часа, пока у летучих зверей не выдохлось все пламя. Когда драконы вернулись к своим кормушкам, ударное крыло Орды выглядело изрядно потрепанным.
– Долго же они будут приводить себя в порядок, – весело сказал Ползун. – Однако уже полдень миновал. Пора бы нам перекусить да подвести первые итоги.
Под навес принесли холодные блюда, кувшины прохладного кваса и кумыса, фрукты. Пока старшие командиры обмениваясь впечатлениями, утоляли разыгравшийся аппетит, начали поступать донесения. Получалось, что за первые три часа сражения рыссы потеряли всего три тысячи конников, четыреста пеших бойцов, до семидесяти драконов. Потери Орды выглядели куда тяжелей: шесть тысяч пехоты, десять тысяч конницы, сто пятьдесят – сто семьдесят тысяч летающих драконов, двадцать-тридцать ползающих, тридцать слонов, полсотни ифритов. Тарандров и вовсе оставалось не более трех десятков.
– Что думаешь, агабек? – осведомился царь, отодвигая глиняную тарелку, полную арбузных корок и абрикосовых косточек. – Как дальше будет?
– Сосредоточат против нашего правого крыла еще больше сил – половину пехоты и до трети кавалерии, а потом ударят, – уверенно сказал Сумук. – Ничего другого им уже не остается. Переносить наступление на другой фланг нет резона – там таких результатов они не добьются.
– Ну к этому мы готовы. – В голосе Ивана Кузьмича явственно звучали нотки сомнения. – Хорошо, однако, если ты не ошибаешься.
– Я, к сожалению, редко ошибаюсь, – буркнул гирканец. – В людях, бывает, ошибаюсь. А в ратном деле – почти никогда.
Они долго наблюдали за передвижениями вражеских войск – похоже было, что сюэни действительно стягивают на свое левое крыло свежие части с других участков фронта. На смену разбитым туменам по тыловой рокадной дороге тянулись с севера колонны пехоты и конницы, ползли зеленые драконы, вразвалку ковыляли ифриты. Правый фланг и центр были теперь заметно ослаблены – почти две пятых неприятельской армии сосредоточивались на узком участке для сокрушительного удара вдоль дороги, что вела прямо к переправе через реку Илан-чай.
– Алберт, двинь на дорогу своих берсерков, – приказал Сумукдиар. – Станете в затылок древлеборским полкам второй линии. И передайте воеводам, чтобы действовали, как я наставлял, без всяких самовольностей. – И он добавил, нервно кусая губы: – Теперь нам остается только ждать.
Ожидание вышло недолгим. Первыми двинулись ползучие драконы, следующей волной пошли в четыре ряда слоны, между которыми смешно подпрыгивая, топали неуклюжие ифриты. За ударными чудовищами шагала пехота – тысяч шестьдесят, а самыми последними медленно ехали густые цепи кавалерии.
Завязался бой. Рысские лучники и пращники били заколдованными метательными снарядами по драконам и слонам, летучие хищники непрерывно поливали наступающих потоками пламени. Сюэни, однако, продолжали напирать, не обращая внимания на потери, и вскоре передовые огнедышащие твари, продравшись через магический барьер, обрушили на оборону рыссов редкие струи своего огня, прорубив в пехотных порядках ощутимые бреши. Тогда, визгливо трубя, устремились в атаку слоны и тарандры – вместе их оставалось сотни полторы.
Ифриты и зеленые драконы рысской армии, предусмотрительно стянутые именно на этот участок, поставили на пути атакующих сплошную стену огня, подбавили жару и летучие, но дюжин пять слонов и тарандров все-таки сумели преодолеть рогатины и пошли топтать-кромсать пехоту. Пока рыссы занимались четвероногими, подоспели вражеские пехотинцы, и завязался рукопашный бой. Когда напор боевых зверей и пеших ордынцев смял линию передовых полков, в атаку устремилась кавалерия, прорвавшая с небольшими потерями оборонительный рубеж. Несколько минут – и сюэни вырвались на свободный от царских войск промежуток, разделявший позиции первого (тигропольская и волчьегорская пехота) и второго (полки Древлеборска и Владиграда) эшелонов. Здесь по наступающим с разных сторон ударили пламенем поставленные в засаду ифриты и драконы.
Не успели сюэни толком поджариться, как шесть конных полков: Второй Царедарский, Змиевский, Туровский, Третий Древлеборский, Тигранакертский и Славомирский– совместно с древлеборской пехотой напали спереди на ошеломленную кавалерию сюэнеи, тогда как с флангов начали наседать меченосцы и секирщики Алберта и Бравлина. На узком пространстве наездники Орды лишены были главного своего преимущества – маневренности, так что каждый латник-рысс без труда мог управиться с двумя-тремя противниками.
Оставив тысячи побитых, тумены хлынули назад, топча свою же пехоту, и тут на них набросились двадцать тысяч всадников Сахадура-Мурзы. Сарматы гнали отступающих сюэнеи до самой их передней линии, но там нарвались на контрудар резервов и отошли, захватив несколько сот вражеских коней.
Поступили известия о потерях. Семь пехотных полков первой линии были изрублены и не могли больше сражаться, так как нуждались в отдыхе и переформировании. Их отвели на пять верст назад и поручили командирам сколотить из остатков сводную часть. Весь передовой рубеж обороны пришел в полную непригодность: рогатины разрушены, рвы завалены трупами людей и животных. Как и планировалось еще до начала боя, рыссы оставили эту позицию, сосредоточив боеспособные силы на втором, более мощном рубеже, протянувшемся вдоль цепочки холмов. По предварительным данным, потери сюэней были раза в три больше, нежели у рыссов: сорок тысяч пехоты, семьдесят тысяч конных, сто двадцать слонов. Неповоротливые ползучие драконы с ифритами полегли чуть ли не до единого.
– …И летающих у них считаные единицы остались, – подвел итог Ползун. – Ох, чует моя печенка: самое время Тангри-Хану ваджрой бить… Сумук, что там твой Шакал– не прикончил, часом, Тангри-Хана?
– Где ему! – фыркнул гирканец. – Банда Кесменаки наверняка давно полегла, но на полчасика отвлекла врага от наших дел.
– Значит, теперь он наконец-то может взяться за нас, – печально подытожил Иван Кузьмич.
Похоже было, что сильнее всего царя беспокоит загадочное, но сокрушительное, если верить многовековым легендам, оружие врага. Впрочем, Сумук тоже изрядно опасался ваджры, поэтому сказал, стараясь казаться бодрым:
– Ерунда, Тангри-Хана я беру на себя.
Ответный взгляд царя был тяжел, сумрачен и полон сомнений.
– Взять на себя – полдела. Кто верх возьмет – вот вопрос. Что ведьма твоя ясновидящая говорит?
– Ни хрена она не говорит, шлюха подзаборная.
Понимающе покряхтев, Ползун посоветовал:
– Не бери в голову. Поверь, ни одна баба не стоит того, чтоб по ней убиваться.
«Полно грустить, самурай, если гейша тебе изменила. О харакири не думай…» – вспомнил Сумук заморскую песню.
Такие советы он сам мог давать, в любых количествах. Другим.
Прикрывшись ладонью от солнечного света, гирканец следил за вражескими маневрами. Ничего неожиданного он не видел ни простым зрением, ни магическим. Сюэни вели себя так, словно пытались добросовестно исполнить замыслы рыссов: отводили разгромленные части и перемещали с других участков свежие тумены. Тангри-Хан явно вознамерился выполнить предсказания царедарских воевод и повторить атаку против оттесненного почти на версту правого фланга рысских войск. «Ну в добрый час», – подумал Сумукдиар.
Прискакал дозорный из сотни, что гарцевала на подступах к позициям Орды. Командир наблюдателей доносил, что враг заменил всю пехоту, сосредоточив на исходном рубеже почти полста тысяч пеших кочевников, пятьдесят – шестьдесят слонов, столько же зеленых драконов. Позади этих сил накапливалась несметная конница.
– Правый фланг у них совсем слабый, там теперь стоят войска, потрепанные на первой стадии сражения, – деловито заметил Пушок. – Как только они увязнут в нашей обороне – ударим.
– Ударишь, когда я прикончу Тангри, – строго напомнил Сумук. – Или хотя бы сцеплюсь с ним. Ясно?
– Ясно, ясно, – раздраженно проворчал Ползун. – Начинайте, сынки. Саня, ступай на левое крыло и жди приказа. Остальные тоже пускай разбегаются по своим местам.
Князья попрощались, понимая, что после боя могут уже не увидеться, и, сев на коней, поскакали к доверенным им полкам. Лишь Сумукдиар, задержав Сахадура, сказал:
– Мурза, я должен ударить в тыл врага. Нужна помощь.
– Любой помощь, золотой друг! – вскричал сарматский хан. – Только скажешь, Сахадур-Мурза сразу сделает.
Накануне, получив от гирканца солидную партию заколдованных сабель для своей личной гвардии, сармат поклялся, что отныне агабеку ни в чем не может быть отказа.
– Отбери сотни три самых дерьмовых солдат, которых тебе не жалко. Пусть атакуют фланговое охранение Орды возле того длинного холма. Видишь – там два дерева растут.
– Что такое говоришь, стыдно пускай будет! – возмутился хан. – Для друга Сахадуру никто не жалко, понял?! Зачем три сотни плохих – три тысячи самых лучших возьми.
– Не надо лучших. – Сумук тепло и сердечно улыбнулся. – Я слышал, в тумене твоего зятя есть полк, у них на знамени гиена.
Сахадур разразился цветистым степным сквернословием. Полк Желтой Гиены в самом деле был донельзя паршивым – там служили кочевники, которых изгнали из родных кланов за пьянку, непотребство и дурные болезни.
– Слушай, если они сдохнут, если домой не вернутся, весь Степь на тебя спасибо говорить будет, понял? – обрадованно воскликнул Сахадур.
– Они не вернутся, – заверил Сумук и зашагал к своему отряду.
Он не спешил – кто же торопится на свидание с почти неминуемой погибелью. На окруженном многочисленной охраной пятачке за третьей линией резервных полков его ждала личная дружина – два десятка лучших бойцов из числа молодых магов, умевших пользоваться заколдованным оружием. Взмахом руки Сумук отдал приказ седлать драконов и сам приблизился к Пятнистому. При виде хозяина огромный зверь радостно заурчал. Джадугяр нежно погладил мощную шею, покрытую броней чешуи, и прошептал:
– Ну вот, малыш, наступает наш час. Уж ты-то меня точно не предашь, верно? Давай, родной, покажем всем, на что мы с тобой годимся.
Спустя мгновение он уже сидел в седле и твердой рукой натягивал поводья, направляя дракона на взлет. Громко хлопая крыльями, стая поднялась в воздух и перестроилась клином. Внизу, под ними, рвалась в очередную атаку конная лавина Орды. Не заботясь о точности прицела – в такой теснотище промахнуться было невозможно, – Сумук швырнул вниз десяток Зевсовых молний. С земли донесся грохот разрядов, затем шум сражения остался позади – стая вынеслась на фланг боевых порядков схлестнувшихся армий.
Прямо перед ними скакал отряд смертников – тот самый полк Желтой Гиены, где состоял десятником счастливый любовник Динамии. С диким гиканьем степняки мчались к незащищенной, казалось бы, цепочке высот, прикрывающей левое крыло Орды.
Однако, как и предполагал Сумук, враг выставил здесь тщательно укрытое охранение. В ста шагах от холмов вокруг сарматских коней взметнулись усыпанные ядовитыми колючками стебли чак-сагила, мигом лишившие отряд подвижности, а затем на гребнях возвышенностей появились из укрытий лучники, а также несколько покалеченных, но не утративших огненного дыхания тарандров, ифритов и драконов. Сюэни воевали умно и расчетливо: огнедышащих зверей, получивших увечья и не способных более ходить в атаку, использовали для охраны второстепенных направлений. Через несколько мгновений огонь, стрелы и чак-сагил покончили с Желтыми Гиенами, но зато крылатый отряд выявил систему вражеской обороны. Молниеносный удар из поднебесья выжег и лучников, и драконов с ифритами.
Теперь отряд Сумука имел впереди свободное от вражеских войск пространство – пять верст до холма, на котором стоял шатер Тангри-Хана. Джадугяр метнул молнию в это логовище ордынского царя, но мощь древнего оружия бессильно увязла в магической защите. А навстречу атакующей стае метнулись штук десять огромных крылатых драконов – видимо, последний резерв Тангри.
Воздушный бой получился невиданно яростным. Исполинские звери отчаянно дрались огнем, клыками, когтями и хвостами, а их наездники мастерски пользовались заколдованным ручным оружием. Сюэней, конечно, истребили, однако потери ошеломили Сумукдиара: он недосчитался рысских чародеев Семена и Тимофея, манийца Джамшида, хастанца Зарехавана, будинца Панаса.
Но у них не оставалось времени скорбеть о павших. Стая закружилась в небе вокруг холма, накрытого незримым куполом охранительных заклятий. Раз за разом Сумук пытался пробиться сквозь завесу чар, но магрибское колдовство неизменно отражало все его усиляя. Наконец, убедившись в тщетности этих стараний, он подал отряду знак, опустив книзу большой палец правой руки. Один за другим драконы сели на обожженный солнцем степной грунт.
– По воздуху не прорваться, – раздраженно сказал джадугяр. – Отпустим зверей и пойдем низом.
Драконы во главе с Пятнистым подняли протестующий галдеж, но кое-как их все-таки уговорили, и крылатые гиганты, обиженно рыча, набрали высоту. Построившись в колонну по два, отряд приблизился к границе волшебного барьера. Шесть самых сильных джадугяров, волхвов, магов долго колдовали, выстраивая все более и более сложные заклинания, но удалось лишь немного ослабить стену чар. Тогда Сумук ударил двумя молниями по месту, где стена стала тоньше, однако результат был прежний – барьер устоял.
Ликтор, Ибадулла и прочие были, похоже, на грани отчаяния, тогда как сам Сумукдиар просто рассвирепел. Он понимал, что времени в его распоряжении осталось не слишком много и что в любой момент враг может получить подкрепления – сражайся тогда с парой конных туменов! Оставалось последнее средство, которое он открыл, исследовав магический барьер Розового замка, и гирканец не замедлил воспользоваться этим недавно полученным знанием.
Заклинания, которые он произнес рычащим хрипом, были составлены на самых древних языках Поднебесья – в последний раз их могли бы использовать разве что старейшие маги Атлантиды или Гондваны. Понять же сказанное сумели бы считаные волшебники современности, многие годы изучавшие письмена атлантов. Повинуясь его приказам, отворились двери Нижнего Мира, выпустив из неведомых узилищ тварь, чье имя было забыто еще в незапамятную эпоху, предшествовавшую Золотому Веку. Демон медленно обретал плоть, принимая облик огромной многоногой гусеницы, покрытой противоестественным подобием костяного панциря, в передней части которого располагалась устрашающих размеров зубастая пасть. Выполняя волю своего освободителя, чудовище ударило заостренной головой по стене чародейской защиты и медленно поползло вперед, прогрызая проход в невидимом барьере.
Все произошло стремительно, как во сне. Не успел Сумук мысленно сосчитать до пяти, как демон оказался по ту сторону магической завесы, а сам колдовской купол, проколотый насквозь, рассыпался, подобно соломенной стене, по которой ударило ядро катапульты. Издавая торжествующее шипенье, порождение преисподней плюнуло огнем в сторону холма и растаяло, оставив на чахлой траве выжженный отпечаток своего длинного тела.
– Куда это он делся? – обеспокоенно спросил Рым.
– Вернулся к себе в Нижний Мир, – объяснил джадугяр. – Он выполнил мое желание и потому обрел свободу.
Покачивая головой, Ахундбала заметил:
– Да, много дел он натворил. Не зря же его когда-то в такую глубокую темницу заточили.
– Их проблемы. – Сумукдиар пожал плечами. – Нам о своих делах надо заботиться. Вперед!
Даже не оборачиваясь, он видел магическим зрением, что сражение достигло кульминации. Устилая степь бесчисленными трупами, Орда сумела оттеснить рыссов еще почти на версту, однако контрудар тяжелой пехоты Алберта и других резервов остановил и едва не опрокинул сюэней. В эти самые трудные минуты Тангри-Хан, до предела ослабив центр и правое крыло, бросил на участок прорыва еще полста тысяч кочевников, чем выравнял положение и даже возобновил медленное продвижение к переправе. В ответ Ползун, ни на букву не отступая от разработанной накануне диспозиции, снял с центральных участков и передвинул на подмогу атакованному флангу лучшие полки царедарского войска: четыре пехотных и шесть кавалерийских. По всему видно было, что царь и в дальнейшем намерен скрупулезно придерживаться расписанного на бумаге плана сражения, но инициативы от него ждать не стоит. «Может, оно и к лучшему», – подумал Сумук.
Отряд быстро, насколько позволяли тяжелые доспехи, двигался вверх по склону. Навстречу магам, угрожающе занося ятаганы, спускалось десятка три вражеских бойцов – рослых, широкоплечих и длинноруких. С первого взгляда нетрудно было понять, что это не кочевники-сюэни. По резким чертам дочерна загорелых лиц и характерному разрезу слегка выпученных глаз стало ясно – перед ними магрибцы.
Эта часть боя осталась в памяти Сумука сумбурной мешаниной воплей, крови, нанесенных и отраженных ударов, мелькания перекошенных болью и злобой лиц. Он бил копьем, мечом, топором и джаманом, он парировал клинком и щитом выпады противников, фиксировал краем сознания, как падают вокруг него бойцы – больше чужие, но иногда, к прискорбию, и свои. Потом пришлось отдать все внимание поединку с великаном-магрибцем, который дрался исключительно мощно и умело, используя одновременно ятаган и секиру. Трижды клинки противника царапали панцирь джадугяра на плечах и на груди, но затем Сумукдиар все-таки достал магрибца, и тот повалился, став короче на голову.
Вытерев меч о плащ поверженного врага, гирканец вдруг понял, что именно эта сцена не раз виделась ему в последние дни. Он огляделся и обнаружил, что все магрибцы перебиты, но и в его отряде осталось всего пять воинов: Ликтор, Рым, венд Савватий, саспир Врастан и сколот Михайло. Он утер пот, отхлебнул нектара, передал флягу по кругу, чтоб и другие восстановили силы, затем снова надел шлем и быстрым шагом поднялся на плоскую вершину холма. Здесь было безлюдно – только шатер и никого вокруг.
– Выходи, собака Тангри-Хан! – рявкнул Сумук.
Ответом был громовой силы издевательский хохот, раздавшийся из-под плотной черной ткани шатра. Тогда джадугяр ударил по этому мрачному жилищу предпоследней молнией. Шатер исчез, и в центре опаленного квадрата стояла громадная, в полтора человеческих роста, тварь, закованная в сверкающие золотом доспехи. Последнюю молнию Сумук нацелил в голову врага, но доспехи бога-громовержца Индры выдержали удар. Тангри-Хан лишь отлетел шагов на десять, но тут же снова встал на ноги и угрожающе прорычал:
– Сначала тебя убью, потом твоих нукеров печенку сожру…
Хорошо хоть молния смяла и разодрала в лохмотья шлем врага. Сумук почему-то вспомнил, как Светоносный предупреждал: чтобы победить Тангри, необходимо лишить защиты его голову. Так и получилось: предводитель Орды тряхнул головой, сбрасывая куски покореженного металла. Затем снова раздался его рев:
– Ты подохнешь хуже, чем шакал Кесменака, который хотел в спину подло ударить! А он плохо умер!
Значит, Горный Шакал все-таки пытался атаковать заколдованный холм и, конечно, был убит. Впрочем, сейчас такие подробности не имели ровно никакого значения. Теперь была лишь одна мысль – любой ценой победить это мерзкое чудовище, которое надвигалось, устрашающе прищелкивая клыками.
Тангри-Хан был огромен и невероятно силен – как физической, так и сверхъестественной мощью. Магическое зрение открыло Сумукдиару перекатывавшиеся под тяжелыми латами могучие мускулы врага, гирканец видел, как пульсирует темное облако хварно, окутывающее колоссальную фигуру проклятого порождения преисподней. К тому же в руке Тангри сверкала громыхающая крестообразная штуковина непонятного устройства и принципа действия. Одно лишь было ясно – это и есть ваджра.
Не дожидаясь, пока враг первым нанесет удар таинственным всесокрушающим оружием, Сумук вложил все силы, метнув копье. Тяжелый, не знающий преград наконечник, выкованный самим Гефестом, обрушился на броню Индры чуть пониже горла. Столкнувшись, два пропитанных сверхъестественной мощью металла выбросили сноп разноцветных искр. Издавая скулящим голосом невнятные проклятия, Тангри-Хан рухнул навзничь, пропахав в глинистом грунте траншею шести шагов длиной и в локоть глубиной. Сумук разглядел в доспехах противника огромную дыру, через которую неровными толчками хлестала густая грязно-фиолетовая жидкость – наверное, кровь. Искренне заблуждаясь, что удара такой силы хватило бы, чтоб надолго усмирить даже самого Ареса, гирканец поспешил приблизиться к бездвижному врагу, торопясь добить его.
Однако он недооценил запас говве-а-джаду, переполнявшей Тангри-Хана. Лежавший на спине повелитель сюэней лишь слегка шевельнул ваджрой. и Сумук был отброшен на дюжину шагов, а неотразимое могучее копье Афины разлетелось в щепки. Оба поединщика почти одновременно поднялись на ноги и, прихрамывая, возобновили сражение. Теперь ганлыбельский джадугяр держал в руке меч и старательно прикрывался щитом.
Щит не подвел, поглотив следующий выпад ваджры. Хотя толчок был страшен, Сумук устоял и даже сумел ткнуть врага клинком, распоров ему поножи в районе левого колена. Второй удар, нацеленный в незащищенное лицо, Тангри-Хан сумел в последний миг отразить. От столкновения с испускаемой ваджрой силой меч подпрыгнул вверх, увлекая за собой руку. Удерживая равновесие, гирканец вынужден был сделать несколько шагов назад.
Его спасла лишь неповоротливость массивной туши Тангри-Хана. Когда живой бог Орды метнулся вперед, замахиваясь своим жутким оружием, Сумук успел отпрыгнуть в сторону. Победоносно ревевший Тангри промчался мимо гирканца, который привычно вонзил меч в левый бок врага. Клинок погрузился под доспехи пальцев на десять – для любого нормального человека, демона или полубога такая рана, безусловно, стала бы смертельной. Для любого, но не для этого ублюдка.
Видно было, что Тангри-Хан потерял немало сил, однако на ногах держался вполне твердо и снова пошел в атаку. Ваджра взметнулась и начата неумолимо опускаться. Сумук снова прикрылся щитом. Тяжелый удар заставил его присесть, но при этом гирканец попытался снизу рубануть противника по ногам. Когда удлиненная мечом рука начала это движение, Сумук понял, что допустил ошибку – возможно, роковую. Тангри-Хан подпрыгнул, грузная туша перелетела через согнувшегося под щитом джадугяра, и снова послышался торжествующий хохот.
Стремительно развернувшись, Сумук успел лишь выставить перед собой щит и меч. Этот удар оказался сокрушительнее прежних: клинок работы Гефеста разлетелся на куски, да и щит затрещал, словно готов был рассыпаться. Теперь джадугяр стоял перед врагом безоружный и обессиленный. Отбросив ставшую бесполезной рукоять меча, он выхватил кинжал, хотя и понимал, что эта игрушка не способна причинить необходимый ущерб грозному противнику.
Пятеро друзей, увидев трагическое положение командира, бросились было ему на подмогу, но Тангри-Хан снова шевельнул левой рукой, отшвырнув их оплеухой джамана. Продолжая издевательски смеяться, Тангри-Хан медленно поднял ваджру.
В эти мгновения, укрывшись щитом неведомого бога древности, Сумукдиар надеялся только на чудо, понимая в то же время, что никакого чуда произойти не может. Щит закрывал обзор, но джадугяр мог наблюдать происходящее через зрение Тангри-Хана. Он видел самого себя – крохотного и жалкого, съежившегося в ожидании неминуемого и ужасного конца. Тангри-Хан вновь захохотал и резко опустил руку, в которой сжимал оружие Индры.
Ваджра обрушилась на щит, и чудовищная сила удара по колено вогнала Сумукдиара в землю – так молоток вколачивает гвоздь в березовую доску. И еще гирканец понял, что с его щита слетел верхний, выкованный из магической бронзы слой.
Это был конец.