– Ты не оригинален, – хохотнул Пушок. – Всем того же хочется.
– Врете, братишки. Точнее, лицемерите, – меланхолично заявил князь Борис Туровский. – Не того вам знать надо, чем это кончится. Вам до смерти хочется услышать, что война завершится нашей победой.
– Верно, именно так. – Веромир одним глотком проглотил содержимое пиалы. – Жаль, у меня с ясновидением плохо, не могу я в нужный момент в грядущее заглядывать. А как ты, Сумук, видел чего-нибудь?
Хмыкнув, гирканец развел руками и поведал, что видеть-то видел, да ничего толком не понял. По большей части магическое зрение приносило сквозь завесу времени картины грандиозной мясорубки, в которой столкнулись десятки тысяч одетых в броню воинов. Он видел гибнущих людей, хрипящих в агонии коней, драконов и мамонтов, видел пропитанную кровью и заваленную трупами степь вблизи Пустынного Перекрестка. Четырежды за минувшие ночи он видел себя стоящим с мечом в руках над чьим-то распластанным трупом, однако чутье подсказывало, что было то не завершение, но только самое начало битвы. Всего лишь два раза Сумук сумел вызвать из грядущего сцену своей схватки с Тангри-Ханом, однако эти образы не сулили ему ничего доброго: повелитель Орды, хоть и лишился волшебного шлема, едва ли не беспрепятственно хлестал гирканца своим оружием, а меч Сумука никак не находил прохода через защиту врага.
– Это как понимать?! – взвился Пушок. – Иштари, значит, кто-то из нас положит, а после этого скотина Тангри тебя зарубит? На хрен нужен нам такой поединок! Убьешь колдуна-гермафродита, а в тыл к сюэням не суйся.
– Тогда он ударит ваджрой по нашим боевым порядкам, – грустно возразил гирканец. – Лучше уж я задержу Тангри-Хана, пока войско станет бить сюэней обычным оружием. Меньше вреда он причинить сумеет, да! А может, и сама ваджра на мне часть силы потеряет – двойная выгода получится.
Друзья принялись наперебой обсуждать, как лучше поступить при таком раскладе, чтобы и Тангри-Хана укокошить, и Сумуку в живых остаться. Златогор яростно доказывал: дескать, гирканцу ничего страшного не грозит, потому как смерти своей он так и не увидал – глядишь, вничью поединок завершится. Веромир же объяснял, что ясновидение – штука, конечно, занятная, да только не всегда правду показывает. Ведь еще кельтский друид Варсафий аж тысячу лет назад доказал, что грядущее неоднозначно и зависит от неисчислимого количества случайных событий. А потому неизвестно, как все обернется в действительности.
– Да угомонитесь вы, – лениво отмахнулся от них Сумукдиар. – Раскричались – прямо башка затрещала. Один бес, меня не переупрямите. Как решил, так и сделаю. Померимся силами с Тангри, а там уж как выйдет.
– И правда, довольно о грустном, – поддержал друга квязь Пушок. – Давай-ка, Златогор, спой нам что-нибудь душевное.
Остальные поддержали эту просьбу, и вскоре шатер наполнили музыка и песня:
В любви последний день,
В наш первый миг разлуки,
Когда решилась ты сказать про наш разрыв,
Весь мир накрыла тень.
От нестерпимой муки
Скорбит душа моя, о прошлом не забыв.
Мне в этот час лихой,
Когда все связи рвутся
И замирает сердце в сумрачном дыму,
Измученной душой
Позволь лишь прикоснуться
В последний самый раз к запястью твоему.
Пускай стучит в окно
Холодный дождь постылый,
Пусть твой последний след заносит листопад,
Но сердце все равно
Готово с прежней силой
Все в мире променять на твой счастливый взгляд.
Постигнуть не суметь,
Что нету больше чувства,
Что на возврат любви надежды больше нет,
Что не дано уж впредь
Мне, поутру проснувшись,
Увидеть у окна твой стройный силуэт.
Серебряный рассвет
Родится, как и прежде,
Воспрянет луч зари в тумане золотой,
Но и бездонность лет
Не погасит надежды
На то, что, все простив, ты будешь вновь со мной.
– Хорошо! – выразился Пушок, смахивая сентиментальную слезинку, и поднял пиалу. – Выпьем, мужики, за наших подруг, без коих нам так плохо, хотя и с ними – тоже не сахар.
Потом они выпили за победу, за дальнейшее наступление, которое неминуемо отбросит Орду в гиблые пустыни, породившие сюэней. Кто-то размечтался: повидаем, мол, далекие страны, – другие же сумрачно намекали: дескать, не все повидают, ибо кое-кому предстоит увидеть иной мир. А Борис Туровский привычно ударился в меланхолию:
– Эх, братцы, да что мы видали? Что ведаем о поднебесной необъятности? Ну есть какие-то более-менее знакомые страны за Бикестаном и Алпамышем. Ну Хималай, ну, Ханьская империя… А дальше-то что?
– Море, – сказал Пушок. – Наши купцы хаживали. Огромное, сказывают, море – волны там выше корабельных мачт. Как накатит – на сотню верст в глубь побережья дома и посевы смывает.
– Сказки бабушкины, – отмахнулся Борис– Не может быть таких страстей.
– Нет, кажись, правда, – вступил в беседу Веромир. – Я тоже о таком слыхивал. А еще говорят, будто за тем морем лежит на островах страна морского дракона – империя Яматераску. Лица там у людей желтые и плоские, а глаза – узкие, как у каракызов.
– Все одно брехня, – упрямился туровский властитель. – Ты еще скажи, будто там люди с песьими головами живут да с обезьянними хвостами. В жисть не поверю!
– А между тем страна такая в самом деле есть, – произнес вдруг Златогор. – Побывал я на тех островах прошлым летом под видом франкского гостя. Надо было разведать, как у них чего…
Не поверить живому очевидцу князья не могли. Дружный хор голосов потребовал поведать о таинственном государстве, и воевода приказа Тайных Дел рассказал много диковинного. Царя в Яматераску, оказывается, называют сегун, а его служивые люди – самураи – горды до безумия, и если честь их задета, то вспарывают себе брюхо – этот обряд у них именуется харакири. От вражеских нашествий островную державу защищает волшебный ветер, называемый камикадзе. Тангри-Хан дважды посылал огромный флот на завоевание архипелага, но оба раза ураган топил и сжигал все ордынские корабли. В ихних городах живут гейши – девки для развлечений, но они считаются порядочными и не каждого к себе подпускают. Водку там делают диковинную – из риса, а называют срамным словом, каковое за столом произнести непристойно, дабы добрым людям аппетит не испортить. Мяса у них мало, поэтому заправляют жратвуху рыбой, в том числе и сырой. Кстати, едят они вовсе не вилками-ложками, как нормальные люди, но – парой тонких палочек.
Повествование Златогора слушали, затаив дыхание, безоговорочно принимая любые невероятные подробности. Однако услыхав про палочки, мигом потеряли к рассказчику всякое доверие и принялись укорять его за слишком буйное воображение. Но воевода, не обращая внимания на перемену настроений аудитории, продолжал говорить о тамошнем кодексе чести «Путь воина», о забавных видах рукопашного боя «Пустая рука», «Мягкий путь» и «Искусство ловкости», которые, однако, в подметки не годятся рысскому способу «Собор». Под конец же сказал задушевно:
– А еще у них очень интересная поэзия. Называется танк, что значит «короткая песня». Это такие стихи из пяти строчек. Без рифмы, что нам непривычно, но зато с глубокими мыслями. Одна беда – чтобы правильно понять, о чем говорится в стихе, нужно хорошо знать обычаи Яматераску, ихний образ жизни, историю, ну и так далее.
– Интересно, что тут говорить, – задумчиво сказал Борис, который сам не чужд был изящного искусства. – Послушать бы в хорошем переводе.
– Переводил я, – погрустнел Златогор. – Только не мне судить, удачно ли вышло.
– Не скромничай, знаем мы твои способности, – сделав свирепое лицо, сказал Сумук. – Читай.
Златогор признался, что помнит далеко не все свои переводы, но все-таки прочитает две танки поэта-самурая Будокана Коно. Воин сей жил не в Киото, столице Яматераску, а где-то в захолустье, а потому в его стихах из цикла «Времена года» проскальзывают лишь запоздалые отголоски бурных событий, потрясавших центр империи.
– Что, все стихи только про политику? – обрадовался Пушок.
– Нет-нет, лирика тоже есть. Потом почитаю, а пока вот послушайте, называется «Середина осени». – И Златогор продекламировал:
Вновь навестил нас октябрь, освежая дождями.
В древней столице Киото
Боевые слоны растоптали Народное Вече.
Но почему ж в октябре?
Ведь в августе дождь был теплее.
Стихи понравились, хотя не все поняли, чем август мог быть лучше октября. Вышел даже небольшой спор. Одни восторгались: как, мол, тонко подметил автор, что осень прохладнее конца лета. Другие подозревали, что в августе был день рождения какого-то важного в тех краях святого духа. Чтобы прекратить пустопорожние разговоры, потребовали читать любовную лирику. Воевода с готовностью продекламировал танку «Апрель»:
Полно грустить, самурай,
Если гейша тебе изменила,
О харакири не думай!
Вспомни, дружище:
Кривы были ноги неверной.
– Глубоко! Здорово! Молодчина! – восторженно завопили князья, приняв услышанное близко к сердцу.
– Действительно, чего страдать по стерве, особливо ежели она кривоногая, – подытожил Микола Старицкий. – Хотя иной раз – прямо жить не хочется, когда хорошая девка такой фортель выкинет.
С ним согласились, выпили за женщин и немного поговорили о них же. На Сумукдиара накатила вдруг острая тоска, и он решительно встал.
– Поброжу, – сказал гирканец. – Заодно посты проверю.
– Шел бы лучше спать, – посоветовал Леня Кудряш. – Ты ж зеленый, аки дракон ползучий.
– Я, когда перепью, не могу заснуть, – объяснил Су-мук. – Надо малость освежиться.
Хлебнув прохладного огуречного рассола, гирканец вышел из шатра. Несмотря на бриз, было жарко, и он неторопливо шел, перекинув через плечо свернутый кафтан. Ночь стояла чудная: ярко светили звезды, благоухали травы, самозабвенно стрекотала мелкая степная живность, где-то вдалеке ржали кони, трубили мамонты и рычали драконы. Лагерь спал, лишь кое-где бряцало оружие, да изредка перекрикивались часовые. Люди как бы слились в единое целое с природой, растворившись в прелести мироздания. Как обычно, сами собой улетучились всякие мысли о грядущих сражениях, о смерти, о жестокости. Нет, не могло, не смело торжествовать Зло в этаком восхитительно совершенном мире!
Он медленно прошел вдоль цепочки сторожевых застав. Часовые исправно окликали его, требовали назвать условное слово, придирчиво светили в лицо факелами, желая убедиться – свой ли это. Но смутное беспокойство все-таки не отступало, а, напротив, усиливалось, чем ближе подходил он к сектору, охраняемому сарматскими воинами. Словно бы сверхъестественное чутье подгоняло гирканца в этом направлении.
Вроде бы не происходило ничего тревожного. Горели костры, да и караульные отнюдь не все дремали. Где-то в глубине лагеря тянули заунывную песню под удары бубнов, слабый ветерок шевелил знамя, на котором была вышита желтая гиена. Тем не менее Сумук не сомневался: вот-вот случится что-то ужасное. Сжимая эфес сабли, он прибавил шагу, огибая шатры сарматов.
Он взбежал на курган, чтобы оглядеть степь. Здесь стоял сарматский пост – трое дремали, четвертый лениво покуривал анашу. А в сотне шагов от них торопливо удалялась фигурка, закутанная в плащ.
– Куда смотрите? – злобно прошипел Сумук. – Лазутчики шастают, словно у себя дома!
Лениво отмахнувшись, обкурившийся часовой расслабленно пробормотал:
– Слушай, зачем шумишь, какой такой лазутчик… Это женщина, к сотнику Надиру приходил… Такой любовь был – чуть шатер не сломался.
И действительно, магическое зрение подтвердило, что от лагеря удаляется женщина, окруженная облаком восторгов, какие рождаются после бурной страсти.
Даже самые сильные из волшебников не лишены маленьких чисто человеческих слабостей, и Сумуком овладело неодолимое желание посмотреть, на что похожа эта бабенка. Он привычно пустил в ход магическое зрение, но, к превеликому своему изумлению, ничего не добился – девка была защищена очень сильными чарами. К тому же хварно ее оказалось невероятно – что называется, до боли! – знакомым…
Поняв, что узнана, Динамия не сбавила шага, а, напротив, поспешила скрыться в темноте.
Накануне в небесах над Пустынным Перекрестком разразилось грандиозное сражение. Утром рыссы бросили на подходившие с востока колонны сюэней три четверти своих летающих драконов, истребили пламенем, хищными птицами и выстрелами арбалетов несколько сот гадовранов, проутюжили огнем передовые полки Орды. Поневоле врагу пришлось поднять в воздух своих драконов, две огромные стаи крылатых чудовищ сцепились в беспорядочной схватке. К середине дня, когда бой закончился, выяснилось, что Орда потеряла вдвое больше летучих огнедышащих зверей. Ближе к ужину рыссы повторили налет, но низко не спускались, а только имитировали атаки, вынуждая сюэней выпускать гадовранов на верную смерть в потоках пламени.
Вечером того же дня стороны завершили сосредоточение своих сил, и теперь Сумук, стоя на холме, видел два войска, изготовившихся к решающей схватке. Выставив в первую линию пехотные отряды и расположив позади них кавалерию, боевых зверей, метательные механизмы и прочие творения ратной науки, обе армии ждали сигнала о начале неминуемого побоища.
– Агабек, вас ждут, – с низким поклоном обратился к нему посыльный. – Их величество просили передать…
– Иду-иду. Ступай.
Он торопливо спустился с возвышенности и, сев на коня, поскакал к царскому шатру, возле которого развевались на высоких штоках стяги. Здесь действительно уже собрался полный кворум, ждали только гирканца.
– Прости, Иван Кузьмич, припозднился я, – покаялся Сумук. – Позицию обозревал.
– Садись. – Царь кивком указал место подле себя и проговорил, обращаясь ко всем сразу: – Как вам ведомо, горе нас постигло – супостаты лишили жизни главного нашего воеводу Охрима. Поэтому общее командование приняли мы на себя, правой же нашей рукою будет знатный волхв агабек Хашбази. Ну вы его знаете – не зря парнишечку Кровавым кличут… Давай, сынок, объясни князьям и воеводам ихние маневры, и – приступим.
Сумук подошел к натянутой на раму карте и стал показывать острием длинного кинжала расположение войск – своих и чужих. Тангри-Хан сосредоточивал главные силы – шесть конных туменов и четыре пехотных – на левом, южном фланге своего строя, недвусмысленно нацеливаясь на единственный мост через Илан-чай. Замысел сюэней был очевидный, простой и неглупый: смять правое крыло рысской армии, пробиться к переправе, отрезав рыссам путь к отступлению, а затем уже, не торопясь, добить. Если же рыссы попытаются отступить к северу, чтобы там перейти на другой берег, – и то неплохо. Рыссы теряли на этом переходе почти сутки, и тем временем конная лавина Орды успела бы докатиться до Джангышлака.
– Я вижу сегодняшний бой разделенным на несколько последовательных стадий, – четко выговаривал Сумукдиар. – Сначала сюэни попытаются, как они всегда делают, расстроить наши боевые порядки наскоками легких кавалерийских отрядов, выманить нас вперед, в поле, и там разбить внезапным нападением превосходных сил. Ну командиры конных полков и корпусов знают, как с этим бороться…
Послышались голоса, подтверждавшие, что две недели напряженных тренировок не прошли даром и что новая тактика вполне усвоена личным составом и командирами. Сумук продолжил:
– Когда этот замысел провалится, они вынуждены будут бросить против нашего правого крыла стянутое на этом направлении почти стотысячное войско. Ну мы тоже не последние дурни и хорошо приготовились к обороне, так что первый натиск отобьем. Сюэни откатятся, подтянут свежие тумены – с правого фланга и с центра – и через час-другой пойдут вторично. Тут уж наступит самое горячее времечко, надо любой ценой держаться и отступить не более чем на две-три версты.
– Это понятно, – сказал Веромир, командовавший правым крылом. – Сделаем, что сможем. Войск много, в несколько рядов. И древлеборские полки, и змиевские, и норманны-берсерки.
– Не бойся, я тоже там буду, – «успокоил» агабека султан Горуглу.
– Ну тогда я спокоен. – Сумук позволил себе пошутить, но улыбка на его лице вышла вымученной. – В разгар этого этапа сражения я с отрядом магов прорвусь через боевые порядки Орды на открытом фланге, ударю в тыл и попытаюсь прикончить Иштари, Тангри-Хана и прочих демонов, какие мне там повстречаются. Только после этого и только по моему сигналу Иван Кузьмич и Саня Пушок двинут в решительное наступление ударные силы левого крыла. Понятно?
Пушок заявил: дескать, ни хрена ему не понятно. Главное, что до него не доходило, это – чего делать, ежели не Сумук прикончит Тангри, а наоборот.
– Тогда попытайся убить Тангри своими стрелами, – посоветовал Сумук. – Я имею в виду стрелы Геракла…
– У меня их всего-то три, – буркнул Саня.
Борис Туровский резонно возразил на это, что для Тангри-Хана и одной хватит, ежели Пушок не промахнется. Ползун строго потребовал, чтобы князья прекратили несвоевременные шуточки, и осведомился, не желает ли кто спросить о чем-либо действительно важном. Оказалось, что Герослава интересуют итоги давешнего воздушного боя.
– Почти полста драконов потеряли, – грозно пожаловался старик. – Как сегодня воевать будем – ума не приложу.
«Было б чего прикладывать!» – раздраженно подумал Сумук.
Вслух же молвил почти вежливо:
– Вчерашнее сражение целью имело перебить врагу как можно больше драконов и гадовранов. Лазутчики доносили, что сюэни запасли гадовранов около двух тысяч, из коих мы полторы тысячи сожгли и порубали. А драконов они потеряли вдвое супротив нашего, так что теперь мы имеем в воздухе четыреста зверей, а Орда – только двести шестьдесят. Ясно?
На это царь благосклонно заметил: мол, надобно бы сегодня закрепить успех, начисто лишив супостата воздушных сил.
– Обязательно, – подхватил Сумук. – Эта задача будет решаться на первом и втором этапах сражения. К началу главных событий у Орды не должно остаться ни гадовранов, ни серых хищников.
– Стало быть, это предусмотрено? – настаивал Ползун.
– Так точно, государь. Командиры драконических флотилий получили подробные директивы.
Удовлетворенно кивнув, царь помолчал немного, размышляя о чем-то, затем спросил, не скрывая тревоги:
– Тогда последнее. Что, ежели Тангри-Хан сразу ударит ваджрой, а уж потом бросит свои тумены через полосу сплошного магического поражения?
Сумукдиар объяснил, почему такого не должно случится. Ваджра – штука капризная, и рискованно применять ее против стоящих в крепких порядках войск, прикрытых оберегающими заклинаниями. К тому же в самые первые минуты боя запланирована конная свалка, так что удар супероружия неизбежно зацепит своих. Вдобавок на ранней стадии битвы у Тангри-Хана должны возникнуть серьезные проблемы в собственном тылу…
Последний намек Сумука сильно всех заинтриговал, однако гирканец не стал развивать эту тему. Сказал только:
– Пора, братцы. Позволь, царь-батюшка, откланяться. Мне нужно надеть доспехи.
– Ступай, голубчик. – Ползун перекрестился.
Наконец-то настал тот день, ради которого он полтора Десятилетия предмет за предметом собирал свой волшебный арсенал. Меч Ареса, копье Афины, лук Светоносного, Молнии Зевса, метательные кинжалы Сета, топор кельтского бога-охотника рогатого Корнунноса… С доспехами было сложнее. Он точно знал лишь происхождение панциря, подаренного шесть лет назад Ахурамаздой, – эти латы наверняка принадлежали прежде богу огня Атару сыну Светоносного. Шлем с прозрачным забралом достался гирканцу в наследство вроде бы от Ареса, ножная броня, кажется, от Перуна, а щит, хранивший в себе некую загадку, – тот и вовсе то ли от того же Ареса, то ли от Афины.
Ну да ладно, не в том дело – главное, что оружие надежное, не должно подвести. В шатре было еще множество магических атрибутов, в том числе два жезла, которые он добыл в поединках с Хызром. Но для сегодняшнего сражения Сумукдиар взял свои старые испытанные средства: жезл, диадему, перстни, медальон.
– Зря ты берешь этот щит, – проворчал Рым. – Сам ведь не знаешь, какие силы в нем заперты.
– Не знаю, – согласился гирканец. – Но, кажись, догадываюсь.
С помощью оруженосцев он облачился в броню, подвесил к поясу меч, топор и кинжалы. Остальное оружие, более громоздкое, предстояло навьючить на Пятнистого. Рым осторожно взял громадное копье и лук, а Ликтор вынес тяжеленный контейнер с молниями. Оставшись один, Сумук хлебнул нектара и грузно опустился на скамью, закрыв лицо ладонями. Никогда еще не было ему так плохо, и никогда прежде не чувствовал он себя таким несчастным и бесконечно одиноким.
Он перестал следить за бегом времени, пытаясь побороть и отогнать тягостные мысли. Опомнился лишь от легкого прикосновения к своему плечу. Резко вскинув голову, Сумук обнаружил, что рядом с ним стоит… Динамия.
– Уйди, – попросил Сумук. – Не могу тебя видеть.
Сделав невинные глаза, ведьма спросила обиженным голосом:
– Почему?
Все эти дни он думал только о ней, мысленно представляя, как они разговаривают, пытаясь найти взаимопонимание. Все эти дни Динамия то и дело оказывалась у него на пути, но не подходила и только посылала издали страдальческие взгляды. И давно бы Сумук капитулировал и сам пошел на примирение, но только он точно знал, что каждую ночь его бывшая невеста проводит в кибитке сарматского сотника.
– А ты не понимаешь?
– Ты многого не знаешь и никогда не узнаешь, – сказала она, видимо, считая эти слова исчерпывающим объяснением. – И ты не смеешь так со мной разговаривать!
– Может, я еще извиниться должен за твою измену?!
– Это была не измена.
– Что же?
– Не измена – и все, – снова уперлась она. – У нас с тобой все кончилось. А его я… Не знаю, может, это и не любовь, но мне с ним так хорошо, так хорошо!
Неужели подлая тварь всерьез полагала, что ему приятно выслушивать все эти мерзости, да еще перед смертельной битвой? Впрочем, чего требовать от дворняжки, которая готова вязаться с каждым встречным кобелем…
– Уходи, – повторил Сумук. – Мне больно и неприятно тебя видеть. И слышать тоже. Ты нашла себе кого-то, с кем тебе «хорошо», – вот и морочь ему голову, если он вернется из боя.
Она покачала головой и драматично, как всегда, прошептала:
– Какой же ты гад… Даже не знаю, что я буду делать, если он погибнет.
– Как что? – удивился Сумук. – Быстро найдешь другого. А уж насчет этого… Надира – не сомневайся, он погибнет в числе первых. Это я обещаю.
– Если ты убьешь его, я тебя возненавижу! – вполне Искренне вскричала Динамия.
– Ах как страшно! – Гирканец фыркнул. – Можно подумать, что сейчас ты меня страстно любишь. И запомни: я никогда и никому не прощаю оскорблений!
– Да в чем было оскорбление? – взвыла ведьма. – Что особенного случилось-то?
– Пошла вон, – устало сказал он. – Ты предала меня в тот момент, когда мне особенно нужна была поддержка близкого человека. И еще: ты не первая, кто мне изменяет но никогда еще мне так страшно не гадили в душу.
Динамия снова сделала оскорбленное лицо и вышла не прощаясь. Удивительное дело, отвратительный разговор пошел на пользу, отогнав вялую немощь духа. К джадугяру вернулась злость, так необходимая перед боем. Прорычав ужасающие проклятия на полузабытом языке атлантов, он запахнулся в плащ и направился на холм, где собрались высшие командиры рысской армии.
На поле предстоящей битвы стояли лицом к лицу две колоссальные – почти по три сотни тысяч каждая – армии. Подобных битв Поднебесье не помнило со времен войны между Офиром и Атлантидой. Под холмом, на котором расположился царь со своей свитой, влево и вправо, сколько доставал взгляд, сверкал металл доспехов, вздымались штандарты и хоругви. Дальше, верстах в двух, грязной тучей раскинулась Орда – низкорослые кони и люди, звериные шкуры поверх брони. На южном крыле сюэни медленно двигались вперед, сокращая расстояние для последующего стремительного броска. Над обеими армиями неторопливо летали небольшие стаи драконов.
Приблизившись к рысским укреплениям примерно на версту, сюэни остановились.
Перед густыми боевыми порядками Орды не было рвов, насыпей или деревянных кольев-рогатин, какие защищали позицию рыссов. Подобное построение не годилось для обороны, что подтверждало – враг готовится атаковать. Передние ряды рысской пехоты прикрылись щитами, выставив копья. Все ждали.
Тем временем Сумукдиар и остальные маги укрепляли слой за слоем магическую завесу, которая, как они надеялись, должна была отразить или хотя бы заметно ослабить напор магрибского колдовства. Произнося заклинания, делавшие прочнее барьер из чар, Сумук чувствовал, как с другой, вражеской стороны какой-то очень сильный колдун (гирканец предполагал, что этим колдуном было Иштари) прощупывает их защиту грубыми тычками говве-а-джаду, пытаясь найти слабые места. Затем над Ордой заклубилось грозовое облако, из которого на рысское войско обрушились огромной силы молнии. Да, Иштари было неимоверно могуче, но не слишком умно и вдобавок не обладало тем изяществом замыслов, которое превращает деревенского облакопрогонителя в подлинного мага высоких разрядов мастерства. Столь примитивный прямолинейный удар был абсолютно не страшен многоярусной защите рыссов. Грозовые разряды безвредно зазмеились по невидимым поверхностям чародейского купола, собрались в толстенный жгут и ударили в обратную сторону – по тесным шеренгам сюэней.
На глазок Сумукдиар определил, что отраженные молнии опрокинули тысячу-другую конников. Над полками рыссов загремели торжествующие крики. К сожалению, лексика, использованная при этом, была не слишком изысканной, так что летописцам придется изрядно потрудиться, смягчая эти могучие выражения…
После короткой панической суеты брешь в рядах сюэней затянулась, подобно тому как мед заполняет выемку, откуда черпнули ложкой. Потом из плотной массы Орды выскочили и бросились на рыссов полсотни невиданных зверей. Видимо, это и были тарандры – огромные крысы, покрытые чешуйчатой шкурой. В сотне шагов от переднего края кошмарные твари, натолкнувшись на чародейский барьер, завизжали, резко замедлили бег, некоторые даже кувыркнулись с разгона через голову. В тарандров полетели стрелы – заколдованные, отравленные, горящие и даже самые обыкновенные. Несколько раз спустил тетиву и Сумук. На линии барьера чар осталось валяться десятка два тарандровых трупов, столько же издохло на рогатинах, и лишь не больше дюжины достигли пехотных коробок.
Началась тяжкая охота. Наконечники копий не сразу и не легко протыкали толстую, покрытую слизью чешую, и некоторые тарандры сумели вломиться в боевой порядок полков первой линии. Немало сил пришлось приложить и немало жизней было отдано, прежде чем перебили зверей всех до единого.
– Кажись, отбились от этих проклятых крысят, – облегченно вздохнул, криво улыбаясь, Ползун. – Теперь-то наконец бросятся они в атаку?
– Скорее бы, – напряженным голосом произнес Алберт. – Не люблю я этой магии – куда лучше честным мечом драться…
– Пора бы… – задумчиво согласился Сумук. – Или ваджрой попробует ударить, или пошлет тумены в наступление. Другого выбора у Тангри с Иштари как будто не остается. А бить волшебным оружием по нашему магическому щиту боязно – можно по себе рикошет схлопотать.
Вскоре выяснилось, что он ошибается. Ряды вражеских войск раздвинулись, пропуская вперед огромного, одетого в боевые доспехи слона, на спине которого восседало уже знакомое гирканцу чудище. Иштари сверкало клыками и поигрывало огромной секирой. Выехав на середину полосы, разделявшей два войска, Иштари зычно потребовало поединка с сильнейшими колдунами рыссов.
– И не думай, – решительно сказал Пушок, ухватив за локоть рванувшегося было Сумука. – Тебе – Тангри-Хан, а мне – этот урод.
Ползун возразил, строго повысив голос:
– Ты мне это брось. Куда тебе с таким оглоедом сладить. Даже я, ведмедем обернувшись, и то бы не решился.
– Не боись, батюшка, уложу. Одним щелчком, – хохотнул Саня.
Поняв суть его замысла, Сумукдиар тоже засмеялся и, хлопнув друга по наплечной броне, пожелал успеха. Глядя на них, царь недоуменно покривился, но говорить ничего не стал и вновь обратил взор на вражескую сторону.
Медленным шагом конь вынес Пушка за переднюю линию, проскакал через специально для белоярского властителя открытый проход в магическом заграждении, остановившись в трех сотнях шагов от Иштари. То, увидав перед собой фигуру в броне, грозно взревело и погнало слона в атаку. Казалось, от топота громадных ножищ дрожит земля, но негромко щелкнула тетива, мелькнул в воздухе стремительный оперенный стержень, смазанный ядом Лернейской гидры… Пронзенные одной стрелой скакун и наездник рухнули наземь и начали тлеть, превращаясь в груду пепла.
– Значит, одним противником меньше, – флегматично отметил Сумукдиар. – Эх, если бы и сердечные дела так же легко решались…
Между тем Пушок уже скакал к своим, торжествующе размахивая луком. Со стороны сюэней раздавались испуганные вопли, а войско рыссов гремело восторженными кличами.
– Ну как я его? – возбужденно поинтересовался Саня, взбежав на холм. – Видали?
– Лихо, – одобрил Ползун. – Вот только, боюсь, Тангри-Хан потеряет голову и ка-а-ак стукнет ваджрой…
– Не должен, – почти уверенно сказал Сумук. – Теперь ваджра – его последний козырь.
– А что бы ты сделал на его месте? – сварливым голосом осведомился царь.
– Я бы еще час назад ваджрой ударил, – согласился гирканец. – Но это я, а Тангри особой решимостью не отличается. К тому же сейчас мы подтолкнем врага к удобным для нас действиям…
Он подозвал вестовых и велел передать приказ. Через мгновение под холмом загудели трубы, передавшие условные сигналы. Трубачи стояли через каждые двести шагов и, услышав звуки сигнала, повторяли их, передавая дальше. Не прошло и минуты, как приказ достиг самых отдаленных от царской ставки полков. Выполняя замысел командующего, десятка три отрядов легкой конницы поскакали к вражеским порядкам.
Тем временем Сумукдиар кинул в пламя светильника шарик с именем Горного Шакала и произнес, увидев лицо давнего врага:
– Начинай, Кесменака.
Все, кто стояли поблизости, с нескрываемым любопытством следили за его манипуляциями, а Ползун даже поинтересовался: что, мол, должно случиться. Джадугяр объяснил, что теперь, по его замыслу, небезызвестный Горный Шакал во главе нескольких сотен головорезов-бактрийцев должен напасть с тыла на ставку Тангри-Хана.
– А если бактрийский пес подведет? – недоверчиво спросил царь. – Подлая же тварь, знаем его.
– Не сможет. – Сумук издал отрывистый хриплый смешок. – Для того и чары, чтоб не нарушали подлые твари данного слова…
Между тем конные сотни, приближаясь к неприятелю, засыпали первые ряды ордынского воинства стрелами, легко находившими добычу в густом строю вражеского войска. Против сюэней применялась пока их же собственная тактика. Потеряв несколько десятков воинов, командиры передовых туменов бросили против нападавших втрое-впятеро превосходящие отряды. Однако рыссы и сарматы, не ввязываясь в сабельный бой, ловко отступали, не прекращая меткой стрельбы из луков с безопасного расстояния. Потери Орды продолжали расти.