В доме Савельевых наступила и развернулась деятельная подготовка к свадьбе. Василий Ефимович из головы не выпускал, как бы, по-особенному, в отличку от людей, всем на диво, справить свадьбу своего сына любимца Миньки. В счет заготовки и доставки целой бочки самогона, он договорился с Васькой Абаимовым, да и сам частенько корпел в бане, следя за капающей жидкостью. Михаил, от восторга и радости, что наконец-то наступило время ожениться, был на седьмом небе. Про свою бывшую невесту Маньку он стал постепенно забывать, да и невесту Алёнку, которую за него усватали, он счел не хуже той. Как-то, идя по улице, довелось Миньке повстречаться с Катькой, некогда-то имевшей с ней мимолётное знакомство.
– Уж ково и усватал! Уж и невесту себе нашёл! – с ревностью, и с упреком в голосе, проговорила она ему.
– Или тебя бы надо? – с нескрываемой насмешкой, отозвался Минька.
– А что, чем я плоха, чем я для тебя не невеста! Сватал бы, я сразу же бы пошла, – смело ответила Катька.
– Я хотел было тебя посватать, да пожалел твою голову.
– А что?
– Ты бы, с радости, до потолка подпрыгнула и потолочину головой бы вышибла, вред и хозяйству урон, отец твой ругаться бы стал, – с гордостью и издевкой, заявил Минька, поспешно удаляющейся от него Катьке.
В понедельник на фоминой неделе, мужики поехали в заполицу, в самое дальнее поле, расположенную за дальним долом Шишколом, сеять поздние яровые культуры, просо и гречиху. Было сравнительно рано, куры еще не успели слететь с насеста, петух воеводой сидел среди кур. Он внезапно поднялся на ногах, гулко похлопав крыльями, вопросительным знаком изогнув шею голосисто пропел, потом слетев на землю, призывно гогоча, стал сманивать кур приглашая их на улицу, нырнув в подворотню.
Василий Ефимович, заслышав, что на соседнем дворе Иван, стуча оглоблями, запрягает лошадь, крикнул ему:
– Шабёр! Ты запрягаешь!
– Да, а что?
– И я сейчас тоже стану запрягать.
Из избы вышел разбуженный со сна Ванька, он забрался в телегу и залегши на мешки с семенами задремал, готовясь к продолжению сна в дороге.
Савельевы и Федоровы из дворов выехали почти одновременно. Впереди едущей Федотовой телеги, такой же сонной, как и Ванька полуспал Санька. Их отцы взяли с собой на сев, как обычных помощников в пахоте и бороньбе. Дорога в заполицу длинная и извилиста. Доехав до «Рыбакова» у телеги Федотовых тоскливо заскрипело неподмазанное колесо. Иван, досадливо выругавшись, остановил лошадь, поспешно спрыгнув с телеги, подошёл к скрипящему заднему колесу, осмотрев его, и набранной из глубокой колеи жидкой грязью взамен мази подмазал ось.
– Вот, ешлитвую мать! – позавчера телегу отремонтировал, а подмазать колёсы и невдогадь! – смеясь, он крикнул Василию.
Остановка и неполадка с колесом разбудили спящих в телегах Саньку и Ваньку. Солнышко поднялось уже высоко, пригревая сушило землю. В селе на колокольне призывно зазвонили в маленький колокол.
– Эт, что, сегодня будень, а к обедне звонят? – спросил Иван Василия.
– Сегодня маленький праздник: Кирилл и Мефодий – словянские просвещенцы, вот и звонят, – объяснил Василий.
– Ну! А я забыл.
Ванька устремлено смотрел вдаль и с интересом наблюдал, как вдали над пригорком течёт волнистое марево. Неугомонные жаворонки, голосисто звенели в подсиненном поднебесьи. Запрокинув голову Ванька долго всматривался ввысь, стараясь глазами отыскать там песенника, но, видимо, жаворонок поднялся так высоко, что скрылся за небольшим облачком висевшем в зените, и песня его стала едва слышной. Ванька невольно перевел свой взгляд на лошадь и на запряжку. Его внимание привлекла именно запряжка. В голове у Ваньки возникла пытливая мысль: «И кто, только, первым придумал эту русскую запряжку». На морде лошади – оброть, на шее – хомут, на хребтине (называемой холкой) – седелка, всю лошадиную спину облегает шлея, дуга с оглоблями, телега с колёсами и вожжи в руках седока – вот и вся – простая, но надёжная в дороге запряжка, существующая на Руси, наверное, уже несколько столетий.
– Какая здесь местность-то не ровная, то долы, то бугры. Вон там вдалеке, еще бугристее! А наше село Мотовилово, как в яме, – заметил Иван Василию, сидя на телеге и всматриваясь в даль по направлению юго-востока.
– А в наших местах, когда-то, тоже землетрясение было, вот местность-то и искоробило – на слова Ивана отозвался Василий.
– Не может быть! – усомнился Иван.
– Наш Санька об этом где-то вычитал, – пояснил Василий.
– Это было, наверное, очень давно, – с безразличием проговорил Иван.
Приехали на место. Начали пахать. Василий Ефимович объехав загон пять раз, передал пашню Ваньке. Подражая отцу, Ванька приказно покрикивал на Серого: «Ближе! Ближе, тебе говорят! Вылезь! Куда в борозду лезешь. У, дьявол!» – властно ругался Ванька на Серого, когда тот ненарочисто вступал в борозду.
Пахаря сопровождала стая грачей. Остановившись на кратковременную передышку, видит Ванька, как один находчивый сообразительный грач, захватив червя клювом, заботливо очищая его от прилипшей земли, протаскивал его из-под наступившую на него ногу.
Учащенно дыша, опустив натруженные плугом руки, Ванька устремил свой взор вдаль поля, где видно было, как по вспаханной земле, течет, струится волнистое марево. Видит Ванька вдали отдельные деревца, небольшие берёзовые рощицы и манящие к себе, кустарниковые поросли по болотам и суходолам. Слышит Ванька, как Иван Федотов бранит своего сына Саньку.
– Ты уже совсем лошадь-то задёргал! Видишь она даже не знает с которой ноги ход начать, на одном месте переминается, боится с места тронуться, а ты не дергай, а спокойно! Вот так! – поучал отец Саньку пуская его в пашню.
Ванька слышит и то, как где-то поблизости пересвистывая щелкает перепёлка. После своеобразного ее мурлыканья, громко раздавалось ее: «Подь-полоть! Подь-полоть!»
– Шабёр! Нет ли у тебя кваску попить, вода в Шешколе теплая, жажду не утолишь, захваченная из дома согрелась! – с просьбой обратился Иван, распаленный пашней.
– Есть! – услужливо отозвался Василий, вот на телеге бочонок с холодным квасом, иди, пей!
Иван с жадностью припал к поднятому над головой бочонку, с урканьем глотал ядреный квас. Его выпуклый кадык на тощей шее то поднимался, то опускался, в такт глотанию. Напившись, Иван рукавом вытер намокшие от кваса усы, ладонью осушил свою жиденькую бороду.
– Вот бают, до святой Миколы не сей гречки, не стриги овечки – холода будут, а вон какая теплынь, благодать стоит! Дни ясные, тёплые, как тут не сеять! – посевы сразу в рост пойдут, – со знанием дела крестьянина-землепашца, высказался Иван.
– Да нечего баить, времечко стоит как по заказу, – в тон ему согласился Василий.
День был уже на исходе. Савельевы и Федотовы вспахали и посеяли по два загона: по загону проса и по загону гречихи. На завтра осталось у них, еще по загону. К ним подъехал с плугом бороной и семенами в телеге, тоже сеять, Митька Кочеврягин.
– Вы где ночевать-то усигноваться хотите? – спросил он Василия и Ивана.
– В суходол «Ореховы штаны» собираемся, а ты?
– А я было хотел в «Медвежий дол» поехать.
– Нет, мы в Ореховы, там травища по колено, и вязы с кленами развесисты, а под деревьями ночевать-то спокой! – в добавок высказался Иван.
– Ну и мы с Колькой туда поедем, – согласился Митька.
Между тем, день совсем склонился к вечеру. Вечером, солнышко, натрудившись за день, приготовилось закатиться за отдалённым лесом. Не успели пахари по последнему обещанному кругу объехать загоны, как солнышко устало плюхнулось там где-то вдали, за рубчатый край лесного массива. Мужики хлопотали около лошадей, а ребята принялись за варку ужина. Набрав под вязами дров, Ванька развел костёр, около его поставив чугунок с водой. Вскоре в чугунке заклокотало, пенисто забурлила вода. Кипень перещёбалтывала пшено и картошку, гоняя со дна наверх кусочки нарезанной свинины. Совсем стемнело, когда уставшие, натруженные за день пахари уселись около костра ужинать. На юго-восточном краю неба несмело засветились звёзды, сначала, которые покрупнее, а потом и мелкота. Молодой, яркий месяц молодцевато одиноко прогуливался по юго-западному небу. Перед ним, как бы стыдясь его яркого света, звезды-мелочь померкли, а крупные же, выдержав яркость света от месяца, остались на месте.
– Что это за диво! Зимой месяц по небу высоко ходит, а вот сейчас, посмотрите-ка, низенько разгуливает, – не обращаясь ни к кому, спросил Иван.
– Так, видно, устроена премудрость Божия, – ответил Василий.
– А я вот еще чего заметил: при нарождении, месяц по небу задом пятиться, а на ущербе идет «передом», – вступив в разговор, сказал Митька.
– Опять та же божья премудрость, – сказал Василий, залезая под телегу, располагаясь на ночь, на разостланных мешках под телегой и полумешках с викой, положенных вместо подушки.
Для ночевки Василий Ефимович выбрал место под высоченным вязом, в вершине которого с вечера начал петь соловей. Долго Василий вслушивался в перебористый соловьиный посвист, почти всю ночь не спал, наслаждался пением, а на рассвете его уморило, и он, как убитый, крепко заснул, рассыпая дробный храп по всему суходолу. Ванька не спал, он наслаждался соловьиной трелью. Всю ночь не гасла весенняя заря. Вдали, у самого горизонта вспыхивали зарницы, молния на части кромсала огромную тучу, в полголоса, угрожающе поговаривал гром. По нежно голубому небу медленно плыли большие кучевые облака, по форме напоминающие то голову престарелого мудреца, то в виде льва, а то в виде причудливого сооружения. Небольшие же облака медленно таяли, словно льдинки в горячей воде. Какую изящную, художественную картину представляет ночлег в поле во время поздней весенней пашни, и сева поздних яровых хлебов, когда подвыросшая зеленая трава может уже схоронить в себе птиц и не только, скажем, жаворонка, но и перепела.
Раскинувшись небольшим табором, около кучки деревьев в долу, или в кустах орешника около воды лошади мирно с фырканьем щиплют сочную траву, а люди, собравшись у костра ужинают и беседуя, рассказывают занятные были.
Какая очаровательно-чудодейственная майская ночь, в ней все сгармонировано так, что один прелестный фактор пополняется другим и в общей симфонии картина делается неописуемо волшебной, которую смотреть – не налюбуешься. Румяная заря не гаснет всю ночь, окрашивая небо в нежнорозовый цвет, создавая этим светом эффект ночи. Мелкие барашки облаков над головой в нежно-голубой высоте неба не нарушают красоты картины, а наоборот, своим присутствием оживляют ее. А, если где-нибудь, в стороне, как сейчас, вдалеке на фоне тучи-громадины, время от времени, блеснёт молния и отдалённо глухо прогремит гром, то тут, ко всем зримым ощущениям прибавляется звуковое. Чтобы порадовать человека, природа царствует, разнообразные птичьи голоса! Тут и старательное пение соловья, тут и призывное «подь-полоть!» перепёлки, тут и печальная песенка пеночки и еще голосок какой-то неведомой ночной птички. Здесь и старательная трескотня и кваканье лягушек. Словом, полная ночная симфония звуков. Человек, крестьянин-землепашец отдыхающий на лоне природы в дополнение этой очаровательно-волшебной картины, от себя, тоже, прибавляет кое-что. Телеги, стоявшие под деревьями, плуги, вонзенные в целину, борона, вцепившаяся зубьями в землю, костёр, поодаль телег с подвешенным над ним котелком, в котором уже сварился суп для ужина. Суп, приготовленный в поле, во время пашни, по вкусу не имеет себе равных, среди супов, приготовленных изысканными поварами. Кто едал полевой суп, тот надолго запомнил впечатление об его вкусе.
Собака тут же, греясь у костра, терпеливо ожидает свою порцию на ужин. Всю эту очаровательно-художественную картину, красоту ее завершает поднятая вверх оглобля телеги с повешенным на нее хомутом. Это символизирует безмятежный отдых лошади и человека после трудов праведных.
После ужина, лежа на разостланном под телегой кафтане, укрывшись чапаном, устало расположился пахарь на ночлег, и вскоре, под звуки ночного концерта, он блаженно засыпает.
Ранний напев неугомонного жаворонка и призывно требовательный крик грача будят пахаря, поднимая его от кратковременного сна, призывают его снова заняться благородным трудом.
Видимо уже было не рано – жаворонок залетев куда-то в поднебесье, торопливо и переборчиво пел, заливался подобно звонкому колокольчику. Вблизи, где-то в болоте, лягушка спросонья начала задорно и старательно трещать, и квакать. Первым в таборе проснулся Иван Федотов. Он вылез из-под телеги, потянувшись, зевнул, взглянул на западное небо. Он наблюдал, как искобоченная краюшка серебряного месяца медленно прячется за кромку отдалённого леса, как розовый рассвет слизывает звезды с неба, сначала мелочь, а потом и крупноту.
Прогоняя из тела легкий озноб, Иван вздрогнув всем станом, скомандовал:
– Вставайте мужики, пора браться за дело!
Из-под телег повскакали Василий и Митька, ребят оставили досыпать.
– Мы, этот загон допашем, посеем и на Онискино поле переедем. У меня там два небольших загона и ланок, остались – засеять и сев закончен! – оповестил Иван мужиков.
– А мы туда завтра переедем. У меня на Онискином-то поле, тоже два загона да лан, с болотичками посредине, – проговорил и Василий.
Допахав и посеяв последний здесь загон, Федотовы уехали на Онискино поле к реке Серёжа. Митька тоже переехал куда-то в другое место, а Савельевы переехали за дальний Шишикол, там Василий Ефимович давно углядел большую палестину бросовый бесхозный земли. Решил воспользоваться, вспахать и посеять на ней вику на сено. Василий Ефимович не упускал случая воспользоваться припахать к своей земле лишнюю бороздку, где это не в ущерб соседу. Он говаривал при этом: «Дорога борозда к загону!». На пашне и севе этой обширной, зажатой между двумя оврагами палестины, Савельевы задержались долго. Пахали наперемену оба, то отец, то Ванька. Ванька, устало передвигая нож по борозде, цепко держался за поручни плуга, но его веселили звонкие напевы жаворонков, крики грачей и дробное пощёлкивание перепёлки, спрятавшейся в траве где-то поблизости. Вспахав эту палестину, отец принялся рассыпать вику, а Ванька, зацепив борону, принялся за бороньбу. Из поля, домой в этот день, Савельевы приехали поздно, под вечер, когда с полей в село гнали стада мелкой и крупной скотины.
На другой день, на завершение весеннего сева, Савельевы выехали на Онискино поле, пахать и сеять на оставшихся там два загона и широкий лан. Они ехали по ближнему полю, которое было засеяно еще до Пасхи. Это поле, выпроводив пахаря, отдыхало. Земля, отдыхая от упругого топота лошадиных копыт при пашне, от вскрывающих ее грудь, плугов, от причёсывающих ее неровности борон, натружено расступалась всходами, готовилась к роду обильного урожая. Здесь отдыхали и дороги: осела придорожная пыль, дороги прошибла неприхотливая, сорная трава.
Василий остановив лошадь молодцевато спрыгнув с телеги, взял в руки горсть засеянной земли, посмотрел на неё для пробы всходов. Он наклонившись над землей, шевырнул пальцами, взломив образовавшуюся черствую корочку на поверхности он увидел: готовые к всходам овсяные зерна в земле набухли, полопались, появились беловато-нежные ростки, изогнувшись загорбком они пробивались на свет. «Овес вот, вот взойдёт, поле скоро зазеленеет. Будет хороший урожай!» – подумал про себя Василий и снова вспрыгнув в телегу, вожжой тронул Серого, который бойко затупотав копытами резво пошел по дороге.
При подъезде к реке Серёже Василий Ефимович приостановил лошадь. Бултыхаясь ногами по воде Семион Селиванов, хлопотал около телеги. При переезде реки у него сломалось колесо.
– Иль, что сломалось? – спросил его Василий.
– Да вот спицы у переднего колеса лопнули, и обод спал, – горестно ответил Семион. – В дне реки, видимо, образовалась выбоина, под водой эту колдобину не видно, вот я и вляпался, а колесо-то было ветхое, вот и не выдержало, – унылым голосом пожаловался Семион, ожидая помощи в постигшей его беде.
– Ну, не беда, дело поправимое, – обрадовал его Василий. – Топор у тебя есть?
– Есть!
– Давай его сюда.
Срубив упругий вязок, Василий мастерски пристроил его к задку телеги, в виде полоза, крепко привязал веревкой, предварительно с задней оси колесо и надев его на передок, вместо поломанного.
– Ну, трогай, – скомандовал Василий.
Семион кнутом огрел свою лошадь, она, сдернув с места засосавшую течением воды телегу, натужно упёршись, выволокла телегу на противоположный речной берег.
– Ну вот, спасибо тебе Василий Ефимыч, а то бы я один-то и не выкарабкался из этой бездны.
– Ты на Онискино поле, что-ли?
– Ну да, туда, видишь я с плугом и бороной!
– Ну, так поехали!
Объехав несколько раз плугом широченный, бесформенный лан земли, с несколькими небольшими болотинами посредине, и начав его пахать «на развал», отец крикнул:
– На, Вань, попаши, а я немножко отдохну.
Ванька принялся за пашню. Вскоре его внимание привлёк грохот и мерный постук колёс проходившего поезда, по вблизи проходившему полотну железной дороги. Без натуги, неторопливо, паровоз вёл за собой по-червячьи изогнувшийся состав товарных вагонов. Он гордым хозяином лихо летел на ажурный железный мост, мерно отсчитывая стыки рельс.
Окончились весенние посевные работы в поле, осталось закончить посадку картофеля. Пришёл Иван Трынков к Савельевым, завёл разговор о картошке:
– У кого бы картошки подыскать и выменять-бы, а то у нас своя-то выродилась. Осенью, во время рытья в поле, собрали мелочи вполовину с землёй и грязью всего два воза. Она в яме вполовину перемёрзла, вполовину сгнила. А на усадьбе за баней-то, в прошлом году, вроде хорошая картошка была, но ребятишки бегали по нашей усадьбе к соседям яблоки воровать, всю картошку истоптали, – жаловался Иван. – Я нынче уже половину усадьбы засадил картошкой-то, только борозды получились кривыми, извишхлял я их, сделал какими-то вавилонами. Уж меня баба-то! Кричит на меня: «Лучше бы ты вкруговую садил!» Я взял, от греха подальше к вам вот и смылся. Да вот, кстати, насчёт и семян картошки разузнать бы, в обмен-то. У нас её, досадить усадьбу, так и так не хватит, – окольным путём подговаривался Иван, чтоб Савельевы выручили его картошкой досадить усадьбу.
– А ты, что, разве за церковное сторожение-то не собрал с народа по селу-то? – полюбопытствовал Василий.
– Все руки до этого не доходят, – наивно сознался Иван. – Я уж и так ругаю сам себя, что из-за этого приходится картофельную посадку затягивать. Вы, наверное, скоро окучивать будете, а мы только с посадкой хлопочем, – добавил Иван.
– А ты знаешь Иван Васильевич, что картошка-то у нас в России появилась только в прошлом столетии? – спросил Трынкова, вступивший в разговор Санька.
– А откуда ты знаешь? – полюбопытствовал Иван.
– Я в избе-читальне, в журнале «Сам себе агроном» вычитал, – доложил Санька.
– Картошка-то к нам из Америки завезена, до этого русские крестьяне и знать не знали об ней, как например, сейчас не все знают о полезном овоще помидорах.
– Вот, голова, видно век живи, век учись, и все же на свете не разузнаешь, – мечтательно заключил Иван.
– Выручил бы я тебя, Иван Васильич картошкой, да у самих осталось мало, почти всю высадили, а до рытья-то ох, как ещё долго! – проговорил Василий, решив отказать Ивану, и чтобы долго не рассусонивать об этом, он сказал сыну Ваньке:
– Сегодня вечером собирайся в ночное, пускай лошадь там отдохнёт и травы наестся. У Серёжи, в низинах, бают травища чуть не по колено.
Ночное – это ночная пастьба лошадей по лугам и болотам после управки с весенним севом, когда еще яровые хлеба не взошли, а озимые находятся в другом поле, чтоб её не потоптали лошади. В ночное, верхами на лошадях, обычно приезжает молодежь, парни-подростки. Нет веселее и забавнее поры для ребят, чем провести теплую весеннюю ночь в ночном. Прежде всего, всю ночь негаснувший костёр, в котором печется захваченная из дома картошка и яйца. Вокруг костра веером сидят парни. Огонь ярко озаряет лица, искры от костра причудливо летят ввысь, вблизи в вязкой полутьме всфыркивая, мирно щиплют сочную траву лошади.
Чтобы лошади не забродили в хлеба, их спутывают, и чтобы они были в известии – на шеи им подвязывают бубенцы-глухари. Какой-нибудь парень резвый на язык, знающий целый ворох сказок и множество крестьянских бытовых новостей, былей и небылиц, расположившись поудобнее у костра, начинает свой долгий, не имеющий ни начала, ни конца, рассказ. Время от времени палочкой пощупав в золе костра, не упеклась ли картошка и обведя всех испытующим взором, принимается за свое повествование. Тягуче тянется, как упряж, его несмолкаемая речь. Его не клонит ко сну и не берет его дремота. Речь его затихает только тогда, когда ему на ухо кто-нибудь предательски шепнет: «Вон там в кустах кто-то спит!» И тут начинается потеха для бодрующих и наказание для уснувшего, сморенного дремотой и погрузившегося в сон несовершеннолетнего паренька. Пока он бесчувственный спит, ему за ногу привязывают веревку, другой конец которой привязывают за хвост лошади, и пошла потеха. Лошадь начинает гонять по приближенным просторам. Успевшего уже проснуться «провинившегося» парня, начинают волозить по кочкам, кустарнику и по воде.
– Ладно, ладно, тр-р-р слышится от не в шутку перепуганного парня, и наслаждающее хихиканье истязателей. Проучив за нарушение общего порядка «в ночном – не спать», проказники-забавники отвязывают паренька, который недоуменно спросонья никак не может очухаться.
По берегам старицы (старого русла реки Серёжи) и по влажным берегам Мохового болота, успела уже вырасти сочная зеленая трава. Сюда-то и съезжаются верхами на лошадях, парни из села на ночное кормление своих лошадей подножным кормом. Вечером, садясь верхом на Серого Ваньке почему-то вздумалось, как когда-то в детстве, его отец послал за лошадью в поле, чтобы привести его с озими. Ванька, прихватив с собой товарища Паньку, вскоре нашли в поле Серого и уселись на него верхом. При подъезде к селу, вздумалось Серому (видимо от искуса насекомыми чесались у него бока), пропереться в теснине между двух копён. Карнизами копён, сширкнуло со спины лошади обоих седоков, и Ваньку, и Паньку. Грохнулись они на землю, больно зашибли бока, заревели. Серый в недоумении остановившись, жалостливо посмотрел на горе-всадников. А вот теперь девятилетний Ванька всецело владел конем, сидя верхом на Сером, лихо мчался галопом напрямик, поперёк пахоты только-что засеянных загонов. Взбалмошно гоня Серого, от встречного ветра у Ваньки захватило дух и вдруг, внезапно, Серый, споткнувшись в глубокой поперечной борозде (он был слабый на передние ноги от опоя), припал на колени, уткнувшись в мягкую землю мордой. Ванька по инерции слетел с Серого и ткнулся в рыхлую пашню. Отряхнувшись от прилипшей земли и оправившись от легкого ушиба, Ванька снова забрался верхом на Серого, и шагом поехал к Серёже. На берегу Мохового болота уже горел костёр и вокруг сидели ранее приехавшие сюда парни. Пустив Серого на попас, Ванька подошёл к костру. Опасаясь забавных потех ребят-проказников, Ванька всю ночь не вздремнул, вслушиваясь в россказни спецов на выдумки разных сказок. Он прислушивался к всплеску воды в реке, где, видимо, преследуя, гоняясь за рыбешкой-мелкотой. Щука всю ночь не давала спокоя ершу, а взять его, видимо, не могла, наверное, он каждый раз торопливо и искусно выпрыгивал из воды и снова погружался, делая при этом звонкие всплески. Волны кольцами расходились в стороны по зеркальной поверхности воды, в которой отражалась румяная, всю ночь не гаснувшая заря. Всю ночь, где-то за рекой, в прибрежных урёмах кустарника-вербинка, неугомонно пел соловей. Вдруг напуганные всполошенные лошади беспокойно затопали, стали жаться к костру к людям.
– Волк, волк! – кто-то закричал громко и тревожно.
Парни взбаламучено повскакали с мест, схватив из костра по горящей головешки, с нарочито громким дружным топаньем о землю погнались за хищником. Волк сконфуженно побежал к лесу в два маха перескочив реку. Прилёг Ванька на сухую кочку кверху лицом. Смотрит, как в небе тускло млеют стожары – скоро будет светать. Едва рассветало, парни готовились ехать домой, каждый, разыскивал свою лошадь. Некоторые, за ночь отлучались далеконько от табора. Ванькин Серый, прилёгши около кустов, отдыхал, сытно попыхивая ноздрями.
Возвращаясь домой, ребята, гоня лошадей галопом, на улице подняли столбы дорожной пыли.
– Ты что, как взмыленная лошадь-то? – заметил отец Ваньке, принимая Серого от него у ворот дома.
– Не только я, все галопом гнали, полусонно ответил Ванька и полез на сушила спать. Улёгшись на пахнувшем пылью прошлогоднем сене, Ванька задремал сразу, но совсем погрузиться в сон ему мешает, надоедливо и неуёмно пищавший над самым ухом комар: балалаечной струной раздражающе звенит его тонюсенький голосок около Ванькиного уха, не дает забыться. А только было Ванька забылся, он тут же вздрогнув проснулся от комариного, как шприцем укола в щеку. Но расслабляющие все тело впечатления проведённой в ночном ночи, пересилив одолели, и Ванька заснул, не чуя больше комариных укусов.
В этот субботний день в ночное мало кто поехал. Многие же из ребят после бани, эту ночь отдыхали дома. Люди, натруженные за день, намывшись в бане, безмятежно спали. С вечера ничто не предвещало беды, все так же по селу разносился приятный запах цветущих черемухи и сирени, все так же над селом тихо плыла теплая весенняя ночь. А люди беззаботно спали…
Среди ночи вдруг взбудоражено заблямкал набат. На улице тревожно забегали, гулко затупотали сапогами. Ни что так мгновенно не поднимает с постели, как набат. Люди, всполошенные набатом с испуганными лицами, пружинисто повскакли с постелей. По улице с грохотом прогромыхала в запряжке телега, сопровождаемая заливисто тревожным лаем собаки.
Василий Савельев, выскочив из дома, осмотрелся. Он тут же завидел над слободой, над домами и деревьями в полнеба полыхало зарево. Во весь опор с грохотом и звоном колокольчика по улице прогрохотала пожарная машина-насос с пожарной дружиной и с Санькой Лунькиным во главе. Тревожный набат хлобыстнул вторично, заставив людей сильнее заторопиться и каждого помыслить: «Эх, знать, разгорается!». Василий Ефимович забежав во двор, схватив топор, затупотал по улице, направляясь к пожарищу. Ему навстречу, впопыхах, дрюпая непомерно большими сапогами, надвинутые на босую ногу, во весь опор бежал Осип.
– А ты, что бежишь обратно, – недоуменно его спросил на бегу Василий.
– Ты, рай, не видишь, ветерок-то сюда клонит. Надо свой дом спасать! Сичас начну таскаться!
«А, пожалуй, он прав», – сдерживая свой бег, помыслил Василий: «тогда, и я понаблюдаю куда ветер будет потягивать». Вдруг его слух резанул ужасный крик – визгливо заверещала баба. Он тут же сорвался с места и поспешно побежал к пожару. Зрит Василий, как из соседнего, с горящим домом Сучковых, через выломленное окно, с перекошенным в ужасе лицом, взлохмаченная, с выпученными от страха глазами, в одной нательной рубашке, с взбившемся подолом выше колен, отчего бесстыдно оголились ее розовое полное тело, с диким визгом, наружу выбиралась баба. Шум пожарища перемешался с бабьим взвизгиванием и воем. Из соседних домов вытаскивались: на улице возле мазанок и по проулкам, навалом лежали домашние пожитки, инвентарь и прочий бытовой скарб.
Отодрав с окон наличники, Василий ловким ударом и обухом топора, выбил косяки, потом принялся за простенки, выбил раму. Огонь по-львиному яростно из избы яростно вымахнул наружу. Сбежавшийся народ дружно и хлопотливо тушат разбушевавшийся огонь. То и дело слышен, как из лужёной глотки, зычно-приказной голос Саньки Лунькина:
– Воды! Реже качайте, ато кишка лопнет, – голосисто командует и Санька Круглов, ответственный за насосы. А брансбойтом он смело наступает на огонь, укрощая его пыл. Раскраснённые пламенем пожарища лица людей, кажутся яблоками.
– Ивана тушите, Ивана! Ато Ондрей загорится, тогда и Павлу не устоять, – слышен был среди суматохи призывно-требовательный голос Петра. – Ондрей с Павлом загорятся: всему порядку не устоять! Тогда всей слободе тошно будет! – быравил шум пожарища тот-же зычный голос. Кто-то подал в руки Василию ведро с водой, он крадучись подскочил к горящей стене, плеснул из ведра в прилепившееся поверх оконного проёма пламя – огонь повиновенно погас с шипом, пошёл беловатый едкий дым. Снова высунувшийся огненный язык пламени пробовал уцепиться за карниз. Василий плеснул и туда. У горевшего дома рухнули стропила – ввысь взметнулись гигантские огненные бороды, в воздух по-птичьи полетели искры, взметнулся столб густого дыма. Где-то жалобно замяукала кошка – она из подворотни горящего двора испуганно вышмыгнула на улицу, за ней бросилась собака. Кошка мгновенно вскарабкалась на вётлу, усевшись на суку, выпученными глазами она зорко следила за поведением собаки, опасливо косясь на пламя. Над гнездами, видневшимися в кронах старой раскоряченной ветлы и берёзы, росшие в пробелах между горящими домами в беспокойстве кружились грачи, геройски принимают на себя нестерпимый жар.
– Ромк, слазий, сними гнезда-то, в них, наверное, грачата – сгорят, погибнут.
Три дома объяты огнем, того гляди загорятся еще два. Василий Ефимович переместился спасать дом Лаптевых, из которого вытаскивала свое добро беспомощная старуха. Она, с мыкальником в руках, растерянно ходила взад-вперед, не зная, куда деться со своим «добром» – совсем ненужным скарбом. Василий, цепко цепляясь, вскарабкался на крышу Лаптева двора, крикнул в толпу:
– Воды! и веник!
Ему кто-то взбросил верёвку, которой он поднимал на конёк крыши ведра с водой. Намоченным в воде веником, он гасил искры, прилепившиеся к трухлявой тесовой крыше. А кругом шум, стон, суматошная беготня баб с ведрами, таскающих воду с озера, мычание коров, тревожное лошадиное ржание. С высоты крыши двора, видит Василий, как от накала пламенем загорелся дом и на другом порядке улицы, а рядом, на берегу озера амбары с хлебом – у него и волосы дыбом – и его амбар там. Он поспешил слезть с крыши, отошёл к толпе сгуртовавшейся около мазанки.
– Василий, гляди-ка, у тебя картуз тлеется! – заметил ему старик.
Он поспешно смахнул с головы картуз, плевком загасил тлеющий околыш, пальцами потёр прогоревшее место.
– Как, по-твоему, Василий, пожар-то, пожалуй, скоро-то не утихнет? – с тревогой спросил тот же старик.
– Где утихнуть, гляди тот порядок загорелся! Гиблое дело! Беда, видимый конец. На колокольне тревожно забили в большой и маленькие.