Илья Арсенин Я рисую город

Я иду в школу. Она гордо зовётся гимназией, поскольку там учат иностранным языкам – и не абы как, а основательно. Но на «картофельном» поле, которое почему-то по-прежнему именуется футбольным, выгуливают собак, так что перед матчем с дворовыми кому-то приходится лопатой выгребать мины, любовно расставленные четвероногими друзьями. Кто больше хочет играть, тот и утилизирует дурно пахнущую субстанцию. Так выходит, что больше всех нужно мне. Под гогот одноклассников я несу свой груз на обочину, потея, словно от него идут три провода и тикает таймер.

– Савва, давай! Красиво выступаешь! – улюлюкает Дима Федотов.

Так и просится зачислить его в шпану, которая проходу не даёт, отбирает обеденные родительские рубли и ставит подножки на пути к доске, но нет. Обычный. Они все обычные. Стандартная шайка: мальчики покрепче, девочки покрасивее. Одно к другому притягивает, как магнит. Школьные подколы, но никакого буллинга в современном понимании. Никто не макает щуплых очкариков в унитаз головой. Разве что бюст Солона из кабинета изо могут на перемене засунуть тебе в портфель. А когда, опоздав к началу урока из столовки, где скучный обед неизменно проигрывает нехитрым постсоветским пирожным, ты расстёгиваешь молнию, из недр сумки под всеобщие овации выплывает белёсая голова античного мыслителя. Смешно всем – и тебе не меньше остальных.

Всё меняется с приходом Рената. Помотавшись по разным учебкам, но при деньгах, он занимается боксом и на всех смотрит хищником. Словно в «Республике ШКИД», выученной наизусть, быстро делит класс на своих и чужих. Это не нравится никому, но кто осмелится спорить? Приколы сменяются подзатыльниками, а те – сериями. И делает он это просто потому, что может. Деньги не стреляет, родители – коммерсанты на «шестисотых», с охраной и пачками наличности. Он хвастается, что просто берёт из стопки в серванте сколько нужно и, как Слаёнов в «республике», премирует свиту за мелкие поручения. Только не хлебом, а сотками. А те сотки не чета нынешним, на которые можно купить лишь банку колы.

– Эй, Савва! – догоняет меня в залатанном школьном коридоре его низкий голос. – Чего за имя такое хреновое? Даже не сократить.

– Твоё как будто можно!

Я отзываюсь автоматически и тут же об этом жалею. С языком у меня столетняя война. Держать его в гараже за зубами не удаётся, сколько ни упрашивай себя. А зубов может стать меньше.

Ответ Шаха, сокращённое от фамилии: то ли -туллин, то ли -ддинов, отзывается в рёбрах ещё пару дней. Он называет это «строевой подготовкой» и использует ещё массу слов из армейки, которые слышал от брата, прошедшего Афган. Да, я мог бы пожаловаться дяде Мише, он сам из ближнего круга какого-то уважаемого в Питере человека, но не хочется прослыть слюнтяем и тряпкой. И так без авторитета, с дополнительной группой на физре. Приходится отсиживать сложные элементы, бегать укороченные дистанции под жалостливые взгляды и подколы Федотова со товарищи, а девчонкам стыдно попадаться на глаза.

На единоборства, естественно, также не берут. И ухожу от мира я в видеомагнитофон, который настойчиво переваривает приключения Джеки Чана, Шварценеггера и Ван Дамма, если не зажуёт плёнку, а также за рамки громоздкого монитора, где можно погонять в Doom… И, конечно, в блокнот.

Рисовать комиксы меня надоумил Макс, которому отец-дальнобойщик возит ништяки из Германии. Тамошние супергерои с будущими слюнтяями в 4К не сравнятся. Без лоска, зато мы в них безоговорочно верим, словно они живут в квартире напротив: черепахи, паук и прочая фауна. В моих тетрадках жертва биологического эксперимента, нелепый Человек-мангуст, подсмотренный в «Рикки-Тикки-Тави», мутузит змей и спасает мир. Я не могу спасти даже себя, только нарисовать.

«Ухаживания» Рената становятся всё навязчивее. Долго выбирает между мной, тощим заучкой Сашей Стекловым, у которого предки – хрестоматийные институтские преподы в очках с двойными стёклами, и странным увальнем Андреем Гмалем с вечно взъерошенной причёской и томиком Хармса в портфеле. А ещё он бесконечно декламирует глубокомысленные стихи не по возрасту и булькающе хохочет – идеальный объект для битья, но почему-то я, серый и не особо приметный, Ренату кажусь интереснее.

– Опаньки, смотрите! Художник!

Шах выхватывает блокнот у меня из рук, разворачивает на первой попавшейся странице, а там, как назло, Человек‑мангуст даёт пинки злодею, очень похожему на Ренатика. Тому приделаны обезьяньи причиндалы во всех смыслах, но узнать можно без труда.

Получаю оплеуху наотмашь. Так сильно еще не было.

– Сожрёшь у меня сейчас эту шнягу, чмошник! – кидается на меня Шах.

Но тут в класс входит Наталья Михайловна, математичка с вечно ироничным выражением лица и умными глазами, а с ней шутки плохи.

– Опять хулиганишь? – обращается она к Шаху.

– Никак нет! – паясничает он и становится по стойке смирно. – Обижаете, Натальямихална! Я мухи не обижу. Мы комиксы обсуждаем. Савва вон рисует как круто! Да ведь?

Мне остаётся только кивнуть, хотя пол-лица болит нещадно, но эта половина – на тёмной стороне Луны, старшим не видно. Что тут сделаешь?

– Смотри, дефективный! – сквозь зубы говорит Ренат, когда к нам теряют интерес. – Хана тебе. Сегодня после школы, в три, за гаражами. Не придёшь – я тебя по дороге встречу вечерком. А так – при всех поговорим. Больше шансов сохранить хоть парочку зубов.

Угроза кажется вполне осязаемой. Словно её можно схватить вспотевшими руками и со всех сил сжать – до красноты. Взгляд удаляющегося татарина остаётся со мной под протяжное «уууу» свиты, которая корчит рожи и предвкушает увлекательное шоу.

На литературе и труде не могу думать ни о чём другом. Мысли комарами жужжат под ухом, разрываясь между желанием убежать и звонком дяде Мише. Но почему-то в выборе из двух опций всегда находится третья – самая глупая. Убираю сменку, вешаю на плечо портфель и иду за три ржавых гаража, что торчат рядом со школой с доисторических времён. Они и сейчас там стоят, спустя столько лет. Проросли, возможно, до самого центра Земли – символ вечности.

Сажусь на скучное бетонное ограждение и жду. Ренат, как и обещал, появляется не один. Федотов тут как тут – и с ним вся банда, включая ухмыляющуюся блондинку Аню Потапову, в которую я наивно влюблён. Конечно, тайно. О таком не говорят, только смущённо опускают глаза, чтобы вдруг кто-нибудь не заподозрил. В потоке высока конкуренция: все остальные пацаны, а в рейтинге героев этой школьной игры я максимум третий-пятый с конца, и выше мне не подняться, сколько ни мечтай. Особо посмотреть не на что, и не дрался в жизни ни разу. Тем более приятно будет отхватить люлей у неё на глазах.

– Хренасе, пришёл! Думал, зассыт! – ухмыляется Шах.

Остальные вторят ему, как шавки.

– Чудно! Давай покороче. Хочешь ещё пожить? Становись на колени и целуй кроссовки, пару дней дам. Вперёд! Только смотри не в засос! Они новые, два дня как из Штатов. Батя привёз.

Вокруг раздаются фейерверки смеха, но я почти их не слышу. Внутри зреет что-то недоброе, кровь стучит в висках каким-то унылым техно. Такого в себе я ещё не ощущал и не хотел бы впредь. Вроде тошноты с температурой, которые поднимаются откуда-то издалека. Будто проглотил комок пыли.

– В жопу себя поцелуй!

Сам не узнаю свой голос. Все на миг застывают: никто не ожидал акта внезапного и отчаянного героизма.

Ванька Вел, камердинер Рената, получивший погонялово за эффектное падение с велосипеда, оставившее шрамы на лице, даже успевает присвистнуть. Видимо, размышляет, в чём меня хоронить – все сервисы для предводителя стаи на нём.

Шах идёт убивать, но вдруг медлит, застывая на месте. Не передумал – за забором проходит физрук, самбист и поборник справедливости. Туповатый, но добрый. Пока Тимур Саныч скрывается из виду, я практически бессознательно малюю в блокноте – в голове туман. Взгляд Рената наконец фокусируется на мне, но я не даю ему вставить ни слова.

– Тебя никогда берёза не била? – спрашиваю у него, дрожа всем телом и дорисовывая новую страницу комикса.

Возможно, последнюю до больнички. Так хочется, чтобы мангуст выпрыгнул из той реальности в эту и как-то подсобил.

– Чего ты несёшь! – багровеет Шах, сдабривая каждое слово матом.

Под ржач других он заносит руку для удара, а я делаю последний штрих. На бумаге одна из веток дерева врезается ему в голову. Когда это происходит на самом деле, я даже не успеваю испугаться. Ренат отлетает на пару метров, из глубокой раны течёт кровь. Девчонки в ужасе визжат, парни машинально отходят на несколько шагов.

Нужен ещё один кадр, контрольный. Не даю Шаху отойти от шока: он боксёр, надолго нокдауном из себя не вывести. Ветка дерева обхватывает его грудь и припечатывает к стволу. Ровно как на свежей картинке, от которой я отрываю видавший виды, обслюнявленный и изрядно погрызенный карандаш.

– Что это, твою мать, за магия? – как истеричка орёт Федотов. – Я один это вижу?

Но сейчас уже не их очередь ходить. Ковыляю к крепко зафиксированному Ренату, которому, очевидно, становится трудно дышать.

– Ну что, раздавить?

Рот мой, а голос доносится чужой. Кто-то считает, что необъяснимые вещи нужно пережить, осмыслить с мелодраматическим выражением на лице, но для этого не всегда есть время. Меня происходящее даже не шокирует. Вся злоба, разочарование и пассивность сходятся в одной точке, словно в комиксах о супергероях, которые я рисую.

Шах в ужасе. Ещё один штрих, ветка сжимается. Из его рта доносится не то вздох, не то всхлип.

Помрачневшее небо как по команде затягивает реальность дождём. И тут я понимаю, что улыбаюсь как идиот. Момент триумфа наверняка со стороны выглядит форменной шизофренией, но почему я должен себе в этом отказывать? Терпел и визуализировал слишком долго.

Федотов ловит мой взгляд, блуждающий по округе, и буквально садится на землю, как от удара. Это потом, спустя дни и недели, он скажет, что выглядел я как шизик в дурке, а он врать не станет: в психушке у него работает дядя.

Пока блокнот окончательно не намок под тяжёлыми каплями, машинально перечёркиваю кадр расправы. Откуда я знаю, как это работает? Без понятия, всё на ощущениях и инстинктах. Берёзовая ветка возвращается в своё статичное состояние, освобождая «заложника». В голове эффект кино: будто происходит всё это не со мной, я просто пассивный наблюдатель. Но одна мысль всё же пробивается через файрвол: в любом хорошем боевике нужна крутая финальная сцена. Как художник я легко всё организую, но её не будет.

Тихо разворачиваюсь и ухожу в сторону дома под музыку дождя, ни на кого не оглядываясь. И лишь краем глаза замечаю, что деморализованный Шах даже не пытается подняться.

8

– Хочешь жить? – злобно говорю Ренату и пытаюсь схватить его за горло, но картинка внезапно исчезает в дымке, которая через пару секунд рассеивается.

Я снова на скамейке в парке: там, где мы недавно расстались с музой. Сидящий рядом студентик лет двадцати, вероятно, отмотавший сессию, ошарашенно смотрит на меня. Убираю руки и пытаюсь его успокоить: мол, это был сон, но тот почему-то не горит желанием слушать мои скомканные разъяснения и предпочитает ретироваться, чуть не роняя сумку в траву.

Гляжу в телефон – прошло минут десять, не более. Стаканчик с кофе и остатки гамбургера мирно лежат под ногами. К еде уже приступили голуби. А я им ещё семечки захватил.

Кошка, которую я ради непонятного эффекта привёл в наш мир своим карандашом, не пожелала скрыться в растительности и устроилась рядом. Пару разноцветных шпицев, накрепко привязанных к старушкам поводками, лают в её сторону, но рыжая морда снисходительно не обращает на них внимания и щурится на солнце. Чувствует нашу связь? Возможно. Оказывается, мы в ответе за тех, кого нарисовали.

Какое-то время уходит на то, чтобы прийти в себя. Всё было настолько реально, что заставило вернуться назад – к нулевому ординару. Долгие годы, как в заправском психологическом триллере, я старался гнать эти образы из воспоминаний поганой метлой, но они, разумеется, нашли меня сами. Мама долго учила выдавливать майонез до последней капли, скручивая упаковку. И сегодня я выдавил всё без остатка.

Вокруг продолжает беззаботно играть лето. Полупустой кораблик наконец отплывает в сторону залива, освобождая перспективу. Из всего разнотравья посетителей парка глаз цепляется за странно одетых мамашу с ребёнком – словно из другой эпохи. На женщине – синее платье старомодного фасона и летняя шляпка пшеничного цвета, а спина мальчика «перетянута» лямками. И ещё смущает состаренная книга в руках: такие обложки лет семьдесят никто не делал. Сцена удивительно знакома, но я не могу вспомнить откуда.

– А это соцреализм, который вы так любите, – слышу выразительный, слегка хриплый голос справа. – Подляский Юрий Станиславович. Член Союза художников. Картина называется «Летом».

Рядом сидит щеголеватый мужчина в тонком клетчатом костюме, при усах и аккуратной бородке. Я, конечно, был в расфокусе какое-то время, но не мог не заметить, как он подошёл. И тем не менее он тут.

– Прекрасная работа. Зимой увидишь такое, сразу станет жарко и захочется ледяного пива, – продолжает несуразный щёголь.

Звучит настолько старомодно, что даже противно. А вот пива действительно хочется. При этом независимо от погоды.

– Я вас знаю? – некультурно прерываю эту художественно-гастрономическую зарисовку.

– Вечно вы, молодёжь, куда-то торопитесь! – учтиво улыбается незнакомец во весь рот. – Посмотрите вокруг. Разве нам есть куда спешить?

Действительно некуда. Сложно спешить, когда сидишь на скамейке.

– Мы даже не ощущаем движения нашей планеты, плывём по течению, как эти… Всё время забывают слово…

Собеседник тыкает пальцем в сторону в людей на воде.

– Сапсёрферы, – помогаю я.

– Точно-точно. Они. И вы бы, Савва Степанович, равнялись на самых мудрых. Следовали бы всеобщему курсу, а не пытались вмешиваться в процессы, если их не понимаете. Людей спасать, в Шерлоков Холмсов играть. Нет, если, конечно, кто-то тонет, совершенно естественно прыгнуть в воду и вытащить бедолагу. А если у вашей бабушки, скажем, украли кошелёк в магазине, можно попытаться выследить преступника. Но мы же о частностях говорим, не в общем.

Диалог на скамейке посреди парка всё настойчивее напоминает сцену из классики. Слава богу, трамвайных путей нет на сотни метров. Да и масло пролить сегодня сложнее, чем слёзы.

– Вы угрожаете или просто предостерегаете?

Мне очень не нравится его медово-пряничный тон, который вступает в явное противоречие с содержанием разговора.

– Упаси господь угрожать! Считайте это дружеским советом.

– Мы не друзья. У друзей по крайней мере есть имена.

– Поговорку слышали: меньше знаешь, крепче спишь? Кто умножает знания, умножает скорбь.

– Я всё-таки предпочитаю умножать, хоть и не сказать, что я гений в математике, – хочу поскорее закончить беседу. – Иначе мы немногим будем отличаться от животных. И когда весь мир летит в тартарары, мы видим только экран телефона, где ролики меняются сами собой: в них танцуют и поют. Вот теперь захотелось немного порулить.

– А, может быть, так лучше? – отзывается щёголь, и в его голосе уже нет тех притворно-сладких нот. – Большинство из тех, о ком вы говорите, даже ужин себе не смогут выбрать, не то что в жизни разобраться. Чем чаще они умножают, тем больше у них на руках цифр, которые они в глаза не видывали. Как счёт за коммунальные услуги. У нас на ладони целый мир, мы летаем в космос и изучаем высокие материи, но люди по-прежнему готовы убить из-за того, что им наступили на ногу в автобусе. Разве такого вы хотели? И те, за кого вы вступаетесь, сдадут вас самого при первой же возможности. Стаду нужна пастушья собака, иначе овцы разбредутся.

К нашей скамейке прилетает цветастый детский мяч, который останавливается буквально в нескольких сантиметрах от моей ноги. Отправляю его обратно.

– И вы решили, что пастушья собака – именно вы?

Собеседник мечтательно и одновременно иронично улыбается. Напряжения, которое буквально витало в воздухе пару минут назад, как не бывало.

– Так решаем не мы! Назовите это высшей силой, если хотите, – разводит он рукам. – Иной раз на человека достаточно бросить взгляд, чтобы понять: овца он или пастушья собака. И здесь есть лишь одна развилка: когда вы поняли, какая на вас шерсть, перейти на нужную сторону, а не пытаться со стадом мирно щипать траву и ждать, пока за вами придут, когда понадобится мясо для шашлыка.

– Главное, одно стадо не сменить на другое, ведь пастух в каждом всё равно один.

Продолжать пикировку он, похоже, не намерен. Степенно встаёт со скамейки, поправляет пиджак и вытирает хлопковым платком испарину с лица. Не знал, что такими до сих пор кто-то пользуется.

– Вы крепкий орешек. Впрочем, у нас ещё будет шанс обменяться мнениями. И скорее, чем вы думаете… Спасибо за уделённое время! Разговаривать с вами – одно удовольствие, – на прощание улыбается странный тип.

– А не разговаривать – другое! – иронизирую я в ответ.

– Ах, чудесный юмор! Ну до встречи!

Провожаю его взглядом, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но странный тип не оборачивается, ни с кем не встречается и просто исчезает в потоке пешеходов за деревьями. Мне тоже пора.

В тот момент, когда я делаю первый шаг, ноги касается что-то мягкое. Кошка и не думала уходить и, кажется, не согласна знакомиться с этим миром в одиночку. Что с тобой делать? Тот вариант, который мелькает в голове, мне не нравится. За долгие годы я привык не делить личное пространство с кем бы то ни было, но всё когда-нибудь заканчивается.

Достаю видавший виды блокнот и рисую переноску. Прозрачная сумка по команде материализуется на скамейке. Расстёгиваю молнию, готовясь утрамбовать туда кошку против её воли, но всё выходит с точностью до наоборот: рыжая морда изящно запрыгивает внутрь и готовится обрести новый дом. Словно прекрасно понимает, что к чему.

– Ну погнали?!

Я начинаю нехитрый разговор с новой подопечной, но что-то внезапно смущает. Как минимум отсутствие имени. Достаточно сегодня безымянных вокруг.

– Как тебя назвать?

В ответ из-под сетки получаю неуверенное мяу, но ничего путного в голову на жаре не лезет. В таком случае есть универсальное правило, подсказанное знакомыми маркетологами: исходите из места или ситуации. Вокруг шумит парк, по газону прыгают белки, выпрашивая орехи.

– Точно! Ну что, будешь Белкой?

В ответ встречаю многозначительное молчание. Вроде бы договорились.

9

На асфальте у неприметного подъезда зелёной брежневки цифры за утро потускнели от тысяч ног и лап, но всё ещё вполне различимы. Вокруг телефона музы собирается детская «наскальная» живопись, артефакты спального района: озорные цветы всех мастей, ухмыляющиеся кривыми фарами машинки, бессистемные узоры, некоторые из которых вполне претендуют на место в музее современного искусства. И куда без классиков, в которые аккуратно, со всей доступной любовью и без ошибок вписано матерное слово? Родители играющих рядом детей даже не попытались его стереть.

Сам внезапный автограф Маши и тогда вызывал удивление, а сейчас и вовсе кажется крайне сомнительным. Но ведь это был жест на эмоциях, не поддающийся логике. Стоит ли беспокоиться о приватности, когда ты только что собирался совершить непоправимое?

– Чей это номер? – слышу голос за спиной.

Обращаются явно ко мне.

Только теперь понимаю, что я буквально застыл посреди тротуара со взглядом, сфокусированным в одной точке. Рядом на скамейке восседает пузатый мужичок – шаблонный обитатель дворовых лавочек. Растянутые штаны, скрепоносная футболка, едва не рвущаяся на пузе, сандали с носками, фирменный пакет из ближайшего магазина и банка дешёвого пива в руках. Аборигены с удовольствием вступают в диалог.

– Честно говоря, не знаю, – вру на голубом глазу.

Как легко это выходит!

В ответ житель многоэтажки двусмысленно улыбается, будто чеширский кот, без лица, одними лишь губами и прокуренными жёлтыми зубами. Словно знает обо мне всё.

– Чудеса здесь нередко происходят, – продолжает он. – Вон я давеча курил на балконе. Живу на девятом этаже, то бишь последнем, – он показывает пальцем на самый верх, словно девятый может находиться где-то ещё. – И представьте себе: на минуту отвернулся, смотрю, а в углу стоит зелёная бутылка водки гигантского размера… Я таких никогда не видел! И не подумайте, что я совсем сбрендил. Да, выпить не дурак, но не настолько, чтобы такие вещи пропустить.

До меня эхом издалека дотягивается недавнее воспоминание. Не знаю, как мужик решил для себя конфликт очевидного и невероятного, но судя по открытой банке сделать это ему трудностей не составило.

– И, главное, я ещё остался виноватым, – толстяк растерянно разводит руками, которые больше напоминают недошедшее до кондиции тесто. – Фаня мне влепила по первое число, на какие шиши и зачем я это купил. А мне и ответить нечего... Вы мне не верите!

Он осекается, вызывая у меня странное чувство беспокойства: ну вот, предположительно хорошего, пусть и не внушающего доверие человека подставил на ровном месте – просто из хулиганских побуждений. С такой же ответственностью пацаны на спор бьют остановки и кидают мусор из окон.

– Отчего же? Верю, – отзываюсь с наигранным энтузиазмом, одновременно размышляя, как надёжнее всего распрощаться. – Я в жизни видел кучу вещей, которые сложно объяснить. И поверьте, внезапный ящик пива – здесь не самое удивительное. Всего хорошего!

Ныряю в тень от козырька и дёргаю за ручку двери вслед за старушкой, которая входит в подъезд. Прохлада и сырость сражаются с парилкой улицы и догоняющей репликой мужичка с пивом.

– Меня Лев Абрамыч зовут! Заходите поболтать как-нибудь!

Ага, уже занёс в ежедневник.

Поднимаюсь по лестнице на последний этаж. Обшарпанная дверь на крышу по традиции закрыта на ржавый амбарный замок с облупленной краской. Но, как говорил мой преподаватель по живописи, многозначительно почёсывая залысины, у настоящего искусства нет преград.

Всего пару движений карандашом по разлинованной бумаге – и вместо двери образуется проход. Если бы Жорж Милославский из гайдаевской классики «Иван Васильевич меняет профессию» знал меня лично до встречи с Шуриком, он бы не стал удивляться тому, как легко можно убрать стенку в любом помещении.

На раскалённой крыше кроме солнца и лёгкого ветра – одни голуби. Вид на район завораживает, хотя я здесь не за этим. Но привычка замечать прекрасное активно крадёт время.

Я присаживаюсь на бетонную конструкцию и в блокноте как можно более подробно пытаюсь реконструировать воспоминания минувшей ночи. В тот момент, когда заметил музу в первый раз. Свет и тень, луна и облака, движение воздуха, даже свои ощущения – всё имеет значение. Если ошибиться хоть где-то, то никакого эффекта не будет.

Его и нет. Пытаюсь понять, что упустил, и нахожу: ракурс не тот. Меняю угол зрения на ходу, корректирую пропорции и заканчиваю свой импровизированный комикс из жизни серой многоэтажки. Мир вокруг меня как по команде меняется. Так резко темнеет при входе в кинотеатр. Исчезают звуки улицы, крики детей и непрерывный гуд машин, перемежаемый скрипом несмазанных велосипедных цепей. Крыша превращается в театральную сцену – настоящую музейную диораму в натуральную величину. Если бы нашу жизнь как киноплёнку можно было отмотать назад, получилось бы нечто подобное – только в статике, без движения.

Муза как ни в чём не бывало застыла у двери в виде тени. В тот момент, когда мы впервые соприкоснулись в этой реальности, я видел не человека, но силуэт.

Что ж, пора за дело. Предстоит понять, как она здесь оказалась и почему собиралась сорваться с крыши. Я уже не первый раз переселяюсь на несколько минут в собственный рисунок, но по-прежнему не могу привыкнуть к бездонной, холодной тишине и полной статике. Даже в межзвёздном пространстве блеклые точки, погасшие миллионы лет назад, перемигиваются с новорождёнными галактиками. А здесь полный штиль.

Если музу кто-то преследовал, то он должен быть рядом. Или, по крайней мере, оставить какие-то следы… Привычку беседовать с самим собой я отточил годами. Психиатрия? Пускай! Обычное хобби интровертов, для которых отражение в зеркале – самый доступный и умный собеседник.

С парапета «брежневки» во все стороны как на панно разворачивается живописная ночь до горизонта, но практически нет людей – лишь несколько человек в парке, включая двух алкашей, которые взахлёб матерились, когда мы уже сидели внизу. Никого у подъезда, пустота на скамейках. В припаркованных машинах, которых раз два и обчёлся, нигде не горит свет.

На лестнице? Обхожу тёмную сущность, которая через пару секунд могла бы превратиться в Машу и двинуться к краю. На все пролёты вниз полное безмолвие: никаких подростков, малюющих на стенах, или гопников, распивающих остатки. Прохожу до самого подвала. Там ирреальность из рисунка заканчивается. Вокруг просто тёмная пелена. Если до неё дотронуться, ничего не почувствуешь, ни во что не упрёшься, но и дальше не пройдёшь. На спуске в подвал прочная решётка и ещё один амбарный замок: брат-близнец того, с девятого этажа.