Илья Арсенин Я рисую город

– Да лучше мухоморы с картошкой, чем это! Что вообще происходит?

– Откуда им здесь взяться? – после паузы отзывается Маша. – Я, конечно, полный ноль в искусстве, ну может быть, ноль тридцать три, но «Тройка» то московская, из Мамонтовской галереи. Была там с отцом сто лет назад, припоминаю.

Так, по крайней мере в наличии имеется отец, что уже ценно. Во всяком случае в моменте. Хотя я знаю таких отцов, что лучше бы их не было.

– Она сейчас у нас, на выставке. К очередному юбилею открывают через несколько дней с пафосом и чиновниками. Там будет толпа. И это совсем скверно. Ситуация готова выйти на общегосударственный уровень… Представь себе, что будет, когда это обнаружится...

– Ну и? Что я должна сделать? Приехать и догнать их? – безразлично говорит муза. – Сказать, мол, ребята, дело плохо, надо вернуться к бочке, зиме и страданиям? Или что там на картине автор задумал?

– Хотелось бы… – на автомате отвечаю я. – Слушай, я тут подумал… Давай вместе сходим в ту квартиру на Грибоедова. Я наконец созрел.

– Ты что, клубника? – отзывается Маша и осекается.

Тишина на той стороне снова становится гуще – можно ложкой есть, как повидло. Слышу учащённое дыхание и больше ничего.

– Если нужно подумать, то пожалуйста…

– Нет, всё нормально, – внезапно вздыхает она. – В конце концов какой у меня выбор? Говорят, страхи можно победить только, если снова с ними намеренно столкнуться. Так тому и быть. Когда?

– Да хоть сейчас! Всяко лучше, чем выбирать между Белкой и Рыжей…

– Ты ещё одну нарисовал?

– Не, всё та же… Ты случаем не знаешь, как правильно корм выбирать?

– Мышей с какой-нибудь картины сгони… из ваших музеев.

После длинной паузы в мессенджер приходит номер дома на Грибоедова. Я пытаюсь разгадать магию цифр, вспоминая, когда поэт родился и погиб, но эту скучную математику прерывает резко открывающаяся мне навстречу дверь магазина. Время идёт, не стоит злить проводника между мирами.

13

Площадь встречает обычной какофонией звуков, которая иного может сбить с ног. Зазывалы всех мастей борются с колокольным звоном и подростками, которые в микрофон весьма неплохо пародируют Цоя и какие-то девичьи песни, мне неведомые. Хочется подпеть легендарному треку «Хочу перемен!», ведь Виктор Робертович в моей судьбе был вторым после «битлов» и пугал соседей из огромных колонок советской стереосистемы в пол. Его глубинных текстов я в свои семь-восемь лет, разумеется, не понимал, но музыка тем не менее резонировала со всеобщим ожиданием изменений и серостью советского быта. Цой «озвучивал» путч с «Лебединым озером» по телевизору, очереди за сине-зелёной курицей по талонам и неосвещённые улицы, на которых вздыбленный асфальт терялся в удивительных узорах. Теперь перемены, созвучные тем, но пока ещё не столь заметные, несомненно грядут.

Посреди безразмерной скамейки, тянущейся змейкой через всю площадь у метро, скромно, но почти величественно восседает муза. Мороженое в руках слишком быстро тает, и даже царственная особа, высеченная из камня и раздутого самомнения, не смогла бы сохранить лицо, слизывая жидкие разводы пломбира с рожка.

Пока Маша борется с кондитерским изделием на тридцатиградусной жаре, я успеваю в очередной раз восхититься её перевоплощениями. Либо она обчистила гипермаркет одежды, либо я никогда не видел нормального женского гардероба, ибо холостяцкая жизнь этому не способствует. Платье осталось дома, а его место заняли узкие рваные джинсы, приталенная футболка с едва различимой символикой и пиджак с короткими рукавами.

– Зря столько денег тратишь на шмотьё, – пожимаю плечами я. – Могу тебе что-то путное нарисовать. Первые три картинки бесплатно. Пробный период…

– А потом зачеркнёшь свои художества? И останусь в неглиже? – усмехается муза.

– Идея неплоха, но нет. Эффекты, просуществовавшие в нашей реальности по крайней мере пару часов, уже не в моей власти.

– А в чьей?

– Всему своё время. Если у нас всё зайдёт так далеко, то рано или поздно ты с ними встретишься.

– У нас?

– У нас и квартиры твоей сестры. Кстати, ты упоминала отца… Не пора ли ему заняться воспитанием дочери?

Я пытаюсь выторговать ещё одну деталь из её жизни. Так наивно в кондитерском отделе ребёнок тыкает без разбору пальцем в пирожные и пончики, взывая к кошелькам родителей. Но по другую сторону диалога – непробиваемая стена – броня.

Маша по новой традиции пропускает вопрос мимо ушей, поднимается, выкидывает мятую упаковку в мусорку и ведёт меня за собой. Мы переходим площадь, сворачиваем в тень «змейки» дореволюционных домов и следуем по каналу вперёд вдоль воды.

– Долго идти? – спрашиваю я без задней мысли.

Просто поддержать разговор, которого нет.

– Устал? – щетинится она в ответ знакомым сарказмом.

Мне это привычно, хотя на палитре психологических девиаций я лично предпочитаю более благородную и светлую иронию. Но между разными видами насмешек тонкая и не всегда заметная грань.

– Вообще-то я ради тебя здесь. Мне и помимо поквартирного обхода есть чем заняться.

Маша на миг застывает на полушаге и пытается откатить всё назад, словно это комбинация клавиш на клавиатуре.

– Извини.

Она берёт меня за руку. Прикосновение приятное и даже отчасти волнующее. Может быть, я и вправду влюбился с непривычки? Что-то электризуется и копится между нашими пальцами, но лишь мгновение. Муза отпускает мою руку, и мы как ни в чём не бывало продолжаем путь.

Минут через десять ныряем в переулок, затем в типичный двор-колодец с исписанными стенами. Из прохладной тени, как летучие мыши из пещеры, на нас выпархивают местные. Растерянный парень просит прощения, а девушка настойчиво пытается выяснить, за что именно. Они делают несколько кругов и скрываются на боковой аллее.

Мы с Машей смотрим друг на друга и улыбаемся, абсолютно искренне и тепло, как будто знакомы целую вечность. Но улыбки улетучиваются, как только перед нами возникает артритная парадная, сгорбившаяся под своим весом.

Поднимаемся на третий этаж к квартире с неопределённым номером. Перед старой массивной дверью вся уверенность в себе и заносчивость музы улетучиваются. Она буквально уменьшается в размерах, как кэрроловская Алиса, и готова спрятаться за меня перед шагом в неизвестность. Я дёргаю дверь, но та не поддаётся, хотя Маша уверяла, что в панике выбежала из квартиры, не закрыв её.

Ключ со скрипом поворачивается в замочной скважине – и мы внутри. Впереди длинный коридор, уходящий в кофейную гущу темноты, и полосы солнечного света, пробивающиеся из комнаты. Они эффектно подсвечивают летающую пыль.

Муза мгновенно, броском кобры тыкает пальцем в выключатель, видимо, ожидая, что «из маминой из спальни» выпрыгнет кто-то кривоногий и хромой. Детские страхи буквально клубятся в бывшей коммуналке.

– Как, говоришь, твою родственницу зовут? – спрашиваю я, делая пару шагов вперёд.

Уверенных вроде бы.

– Может быть, я её знаю. Художники обычно держатся вместе.

– Мила. Сретенская – фамилия, – говорит муза и идёт за мной, буквально дыша в затылок. – И она не художница, нет. Скорее неформалка, которая дружит с творческой элитой, музыкантами и акционистами. Кое-что продаёт, что-то покупает. Но её имя ты вряд ли увидишь в новостях.

– Нет, не знаю. Я бы запомнил.

Дизайн «гребёнки» с типичным длинным коридором и несколькими просторными комнатами поражает незаурядностью вкуса. Раньше бы это назвали русским китчем, но, пожалуй, зумерам и даже их родителям такое словосочетание лучше не предлагать – не поймут. Хотя бы не цыганское барокко, за что Машину родственницу уже можно похвалить.

Красные обои с узорами, разномастные люстры и плафоны, как будто собранные в одном помещении строительного гипермаркета, картины через каждый метр. На некоторых действительно цветы или растения, но ассортимент оказывается гораздо богаче, чем муза рассказывала. Разумеется, и без подсолнухов Винсента Ван Гога обойтись нельзя. Поп-икона как-никак.

– Твоя Мила – явно человек необычный. В такой дизайнерской солянке только оленьих рогов не хватает, – пытаюсь незамысловато пошутить.

– Они в другой комнате. Той, что рядом с кухней.

Мычу что-то нечленораздельное, пока мы обходим все помещения и открываем дверь за дверью. Маше не показалось в бреду: все свободные площади, включая кухню, гостиную и даже ванную, заставлены мольбертами. Сколько их, сразу и не поймёшь – штук двадцать, не меньше. Странно, что в туалете не оказывается шедевра.

– Сидишь на горшке с утра в позе мыслителя Родена и вглядываешься в мазки художника! Вместо телефона… Это ли не романтика? – спрашиваю музу.

– Ты всё-таки дурак! – машинально отвечает она, не отвлекаясь от странной экскурсии.

– Что поделать, творческие люди они такие. По крайней мере, ухо я ещё себе не пытался откромсать… Извини. Каков план? Незаконченные этюды, отсутствующие детали, рисованные цветы на месте обычных: всё так, как ты говорила, но ничего сверх того. Никто не глядит на нас из картин. Просто флора и застывшие фигуры. Когда всё началось? Нужен триггер.

– Я не уверена, – задумывается муза.

– Попытайся вспомнить. А то пока это выглядит как будто мы зашли к твоей Милке в гости на чай и убедились в том, что в дизайне помещений она ничего не смыслит. Может быть, ты что-то трогала или открывала?

Муза бродит взглядом по интерьеру, а в комнате есть на что посмотреть: антикварные ходики, странные статуэтки индуистских богов, фарфоровые куклы, кипы бумаг разной степени состаренности, изуродованные холсты. Не удивился бы магнитикам, но, возможно, они на кухне, где им и положено быть. Антикварная лавка без ценников.

– Да! – внезапно почти кричит Маша. – Я часы заводила, вот эти настенные. По просьбе сестры…

Часы как часы. Мой дед – мастер по этой части, поэтому в родительском доме они были развешаны в немалом количестве. Особенно мне нравилась сосновая шишка из металла, которая заменяла груз на больших ходиках, в которых с характерным хрустом нужно было заводить пружину. В голове проносится карусель звуков из детства.

– Ну давай попробуем – только обратной дороги не будет, – говорю я. – Не пугаю, предупреждаю. Готова?

Вряд ли можно считать это кивком. Я забираюсь на массивный стул в обуви, да простят меня Мила и её многочисленные постояльцы. Ключ в часах со скрипом делает несколько оборотов, но, кажется, ничего не происходит. Меня это вполне устраивает, в чужие тайны предпочитаю не лезть, но было бы слишком легко.

Мы привыкли, что в драматической фантастике в ответственный момент сверкает молния, искры вышибают из твёрдых поверхностей или воздух внезапно становится тягучим. Режиссёр нашего спектакля явно смотрел аналогичное кино. В тот момент, когда я делаю шаг в коридор, свет начинает мигать, как в дешёвых хоррорах, а входная дверь буквально на глазах затягивается иллюзией. Ещё мгновение – и на её месте глухая стена. Всё по инструкции. По крайней мере без сюрпризов, это хорошо.

Картины, до сих пор молчаливые свидетели встреч и расставаний, а также, как пить дать, толстых мужичков в семейниках, неуклюже шлёпающих в душ ранним утром, начинают шелестеть, как и было обещано. И этот звук действительно трудно назвать приятным. Начало положено.

Десятки голосов на умопомрачительной скорости твердят хитрую скороговорку, в которой слов не разобрать. Когда муза вылетает из комнаты, на ней в буквальном смысле нет лица. На ближайшем, неопознанном мной полотне, где взъерошенный крестьянин со страдальческим выражением лица вилами убирает сено на фоне хрестоматийной русской деревеньки, горизонт внезапно приходит в движение, а за ним и передний план. Да, довольно избитый анимационный приём, встречающийся повсеместно, но тут он каким-то образом проникает в реальность. Как? Самому любопытно.

Мужик неопределённого возраста в видавшей виды рубахе поворачивается в нашу сторону и начинает быстро приближаться, не откладывая садовый инструмент, пускающий солнечные зайчики. В какой-то момент его рябое и загорелое до черноты лицо, на котором отпечатались десятки лет тяжёлого труда, загораживает солнце. Спецэффекты что надо. Грязный, потный и бородатый, он молчит и злобно смотрит в нашу сторону, не понимая, как выбраться за пределы своей художественной тюрьмы.

– Этого помнишь? – спрашиваю я Машу, чья физиономия по цвету сейчас не отличается от свежей побелки.

Она судорожно кивает, обхватывает мою руку и прижимается всем телом. Так на видео в соцсетях выглядят котята, которых пытаются искупать в раковине.

– Твоя родственница, похоже, чего-то не договаривает. Я бы на твоём месте потребовал сатисфакции, – чрезмерно уверенно говорю я, пытаясь разрядить обстановку, и муза слегка ослабляет хватку. – Не просто так она попросила завести часы. И тебе в этой истории, похоже, уготована какая-то роль… и явно не второго плана.

– Думаешь? – робко спрашивает она.

– Стараюсь. Иногда выходит.

Отчаявшись проникнуть в наш мир, крестьянин делает несколько шагов назад, но попыток дотянуться до нас не оставляет. Усталые глаза нездорово блестят, губы включаются в общий речитатив. Постепенно к хору присоединяются другие полотна. Живые картины полнятся звуками, персонажи встраиваются в только им понятный хоровод взаимодействий и перемещений. А все вместе звучат наподобие улья, и это ж-ж-ж-ж, как авторитетно заявлял Винни-Пух, неспроста.

– Что будем делать? – шёпотом интересуется муза.

– Я бы перекусил, но боюсь открывать здесь холодильник. Кто знает, что там лежит. Ждать, пока мужик вылезет из рамы и начнёт гоняться за нами с вилами по дореволюционным комнатам, тоже не самая лучшая идея, поэтому попытаемся уйти из гостей, не попрощавшись с твоей подруженцией.

– Как?

Я показываю пальцем на правый верхний угол, где симпатичное пушистое облако, напоминающее подушку, постепенно вылетает за границы видимости. Именно там обнаруживается малозаметный брак: небольшое пятно фона нарочито не дорисовано, как будто взывает к совести пейзажиста. Можно сравнить с пазлом, от которого пара деталей залетела под диван. Или с битыми пикселями на экране монитора. Всё зависит от вашего бэкграунда. Мне ближе пиксели.

Я беру блокнот, оцениваю перспективу и халтурно, чтобы сэкономить время, устраняю недоделку. Не уверен, что здесь требуется мастерство Левитана. Пятно в углу холста затягивается, а вместе с ним грозящий нам мужичонка возвращается в исходную позицию. Ещё пару секунд назад облака задумчиво проплывали по небу, напоминая анимированные компьютерные обои, а гуси и свиньи резвились перед крестьянской избой. Теперь внутри рамы тишина. Движение замирает в стоп-кадре, словно его и не было.

На лице музы возникает вселенское удивление, будто я только что вызвал дождь посреди пустыни. Хотя на фоне моего художественного аттракциона трюки из древних книг выглядели бы детскими фокусами.

– Ты знал? – спрашивает Маша.

– Догадывался. Когда в парке ты рассказала мне о незаконченных картинах, в голове что-то да прояснилось. Дело за малым. Прогуляться по этому Диснейленду и закрыть порталы в мир высокого искусства, иначе мало ли какие шедевры оттуда могут повылезать. А потом уже действуем по ситуации. По крайней мере стало понятно, откуда бурлаков запускают в наш мир. Давай сворачиваться, у меня вечером есть кое-какие делишки.

Мы неспешно обходим все комнаты одну за другой с инспекцией. Сюжеты представленных картин не поражают воображение: пасторальные картинки, сельский быт, исторические персонажи. Кое-что не более ценно, чем упражнения художников-любителей, впаривающих свои этюды туристам в сквериках. Другие же вполне сойдут за мастерские копии классики или, вполне возможно, оригинальные работы современных авторов. На хорошую троечку с плюсом.

За полчаса, что длится мой странный мастер-класс, я успеваю посмотреть ролики всех мастей. Быстро добиваю натюрморт саратовской школы, где сквозняк колышет растения, правлю обивку на стуле рядом с удивлённым цесаревичем Алексеем, который, не сводя с меня глаз, прячется за массивным столом на портрете Егорнова, и чиню прореху в окне герасимовского «Полдня», от которого и вправду пахнет летним дождём. Капли упрямо стекают по стеклу, разве что не нам под ноги.

В оставшееся время причёсываю лысину Ленина на фоне самохваловских физкультурников, помогаю гранёному стакану Петрова-Водкина не дать течь, параллельно отбиваясь от разъярённой собаки, сходящей с ума от лая, и несколько раз карандашом касаюсь подсолнухов. Что поделать, если у нашего брата с фантазией не очень.

С каждым закрытым порталом по ту сторону живописи в квартире на Грибоедова становится всё тише. Голоса умолкают один за одним, скороговорка меркнет, словно фейд-аут на музыкальном альбоме. Переход слишком плавный и медленный, чтобы вызвать раздражение.

Заканчивается всё обязательным Петром I, благодаря мастерству Горского приподнимающим занавески у постели маркизы Ментенон в окружении своей свиты. И это единственный раз, когда у меня в этот странный день дрожит рука. От взгляда самодержца, пусть я и уговариваю себя, что это не более чем иллюзия, становится не по себе. Сам будущий император в отличие от агрессивного мужика из сельской пасторали даже не пытается покинуть холст: не произнеся ни звука, он решительно выходит в дверь, увлекая за собой трусящих на небольшом расстоянии сподвижников, и оставляет три фигуры в покое. Поправляю книгу в руках одной из монахинь и готовлюсь принимать овации от музы. Чепчика у неё нет, чтобы подбросить в воздух, но мне вполне достаточно и простой похвалы. Ну или дружеских объятий. Впрочем, как всегда в такие моменты триумфа самого триумфа не происходит.

– Что могло случиться?

Маша возвращается после очередного обхода, уверяя, что ни одного оживлённого полотна в бывшей коммуналке не осталось, и уже готова к празднику. В руках у неё отсвечивают две запотевшие банки. В очередной раз меня захлёстывает удивление от того, насколько легко и быстро она переходит из одного эмоционально-агрегатного состояния в другое: от лица цвета накрахмаленной простыни до человека, готового пародировать эмодзи с высунутым языком. Талант так талант!

– Подай, пожалуйста!

Я показываю на россыпь инструментов, видавших лучшие времена и покоящихся рядом с петровским холстом. Муза ставит две банки пива со слезой на стол и в недоумении протягивает мне молоток, правильно считав направление. Я второй раз залезаю на стул, открываю дверцу антикварных часов и останавливаю маятник. Кажется, даже воздух в комнате меняет плотность.

– Триггеры работают в обе стороны, – объясняю я. – По крайней мере, мне так кажется. Теперь можно и охладиться. А нет, ещё один момент.

Молоток с треском врезается в механизм. Раз, второй, третий, пока детали не начинают ливнем грохотать по полу и разлетаться в разные стороны.

– Попроси у Милки прощения за испорченную семейную реликвию, хотя не уверен, что вы встретитесь в скором времени, – говорю я. – Уж точно не в дружеской расслабленной обстановке. Слишком много вопросов, слишком мало ответов.

Мы дегустируем заслуженное пиво, прислонившись к верстаку. Маша на всякий случай выглядывает в коридор и убеждается в том, что морок побеждён, а выход свободен.

– Ну ты просто профи, готова признать, – после очередного глотка муза выдавливает из себя комплимент.

Самое время покраснеть.

– Мастерство не пропьёшь! – я смотрю на банку. – Хотя стараюсь!

– Что будем делать дальше?

– Будем? С каких это пор? То есть мы одна команда? Как Гайка и Рокки? Дядя Скрудж и Миссис Клювдия? Чёрный плащ и Гусёна?

– Да, трудное у тебя было детство…

– Ты не знаешь всей подноготной. Я это ещё на видеокассеты записывал. Приезжал специально по воскресеньям с дачи пораньше, чтобы закинуть новые серии диснеевских мультиков на видик марки «Электроника».

– Какой ты дед, однако. А выглядишь лет на тридцать.

– Мне больше… Просто нарисовал себе вечную молодость.

– Правда, что ли?

– Нет, этого я не умею. Никто не умеет.

Я допиваю залпом из банки, по доброй традиции сминаю алюминий, формирую арт-объект, достойный выставки в модном молодёжном пространстве, и ставлю на верстак. Девушка одобрительно кивает и повторяет за мной. Мы любуемся проделанной работой. Фигурки из вторсырья недвусмысленно напоминают бумажных журавликов из «Бегущего по лезвию», только пока нет времени задуматься об их глубинном значении и напридумывать себе лишнего.

Муза осматривается вокруг и предлагает смыться из нехорошей квартиры. На пару закрываем дверь на ключ и не спеша спускаемся во двор по широкой и некогда парадной лестнице, потерявшей товарный вид лет восемьдесят назад, когда неожиданно выяснилось, что разруха вовсе не в клозетах, а в головах. С тех пор ничего не поменялось.

Колодец – последнее, что отделяет нас от уличной жары, плавящихся мостовых и концентрированных ароматов, от которых здесь просто некуда деться. Мы с Машей молча двигаемся в сторону метро, картинно медленно, всячески оттягивая момент, когда нужно уже будет сказать пока.

Что-то странное просыпается внутри. Нет, не любовь. С её романтическими соплями мне, кажется, уже не по пути, но нечто более сильное, не сиюминутное и пока не опознанное. Так зудит под гипсом, когда рана затягивается, а дотянуться до неё и почесать невозможно. Какая-то странная связь, проглядывающая сквозь внешнюю броню взрослых, изо всех сил старающихся забыть, что они когда-то были детьми.

На площади возле пекарни на коленях стоит странного вида старик с посохом и в тулупе. На жаре картина выглядит ещё более сюрреалистично и отвратительно. Он жалостливо тянет руку к каждому выходящему из двери, мычит что-то неразличимое, но студенты с латте и мамаши с пирожными шарахаются от неё как от огня.

– У меня дежавю… Или я где-то его видела? – спрашивает муза, предполагая подвох.

– Это нищий с «Боярыни Морозовой», только какой-то отдельный этюд, не финалка. Всё ещё хуже, чем я думал. Если так пойдёт дальше, то скоро весь город превратится в заповедник нелегальных картинных мигрантов…

– Что ты собираешься делать? – перебивает она.

– Надо пошушукаться со знающими товарищами. Или им – со мной, как пойдёт. Времени остаётся немного, пока весь этот сюр доберётся до новостей – и тогда точно бомбанёт. Я тебя, пожалуй, здесь оставлю, прости. Чуть позже спишемся. Мы вроде теперь как Бонни и Клайд.

– Не дай бог! – говорит она, но кивает головой – непонятно, на что именно. – Они не очень хорошо закончили.

– Зато в кино за ними бегают Кевин Костнер с Вуди Харрельсоном. Лучше, чем ничего.

– Жить надо так, чтобы не было соблазна в твою честь назвать улицу.

Муза смотрит на номер дома по каналу Грибоедова.

– Резонно.

Пару секунд уходит на то, чтобы кто-то сделал первый шаг и предложил по-дружески обняться или хотя бы махнуть рукой. Но в итоге Бонни и Клайд просто расходятся, словно дуэлянты. Она в сторону Невского по петляющему каналу, я в направлении метро, чтобы телепортироваться на Петроградку, где живёт Репин. По дороге мучительно раздумываю, что захватить с собой, ведь разговор предстоит непростой. Но в итоге решаю, что лучший мой подарочек – это я сам, и меня проглатывает холодная пасть подземного перехода, чтобы докинуть до турникетов. А сердце всё же не на месте – тучи сгущаются во всех смыслах.

14

Паблик «Голуби наследили»

1 млн+ подписчиков

18.00

Наши почтовые голуби нашептали, что масштабная художественная выставка «Пере-ДВИЖ», которая должна открыться через три недели в Российском музее (РМ) в Санкт-Петербурге и собрать знаковые работы классического периода с тридцати площадок страны, оказалась под угрозой срыва. Как сообщил на условиях анонимности нашему паблику сотрудник РМ, на ряде уже привезённых в Северную столицу картин, в том числе знаменитой «Тройке» Перова из Мамонтовской галереи, обнаружили дефекты, которых не было перед отправкой из столицы и других городов. Какие именно, он раскрывать отказался.

– Сложно объяснить, мы с таким ещё не сталкивались, – отметил в переписке Иван (имя изменено). – Но это сродни стихийному бедствию. Открыть выставку с этими «артефактами» мы просто не имеем права. (грустный смайлик)

По словам сотрудника, руководство находится в замешательстве и не приняло окончательного решения о судьбе выставки.

Пресс-секретарь РМ Надежда Безответова в разговоре с «Голуби наследили» отказалась комментировать слухи, отметив только, что «они не соответствуют действительности». Более подробные разъяснения РМ готов предоставить по письменному запросу, который «рассмотрят в соответствии с установленной процедурой».

Представитель Мамонтовской галереи Пётр Незнаньев рассказал «ГН», что подготовка к выставке идёт по плану и ни о каких артефактах руководству музея неизвестно.