Илья Арсенин Я рисую город

– Наши сотрудники постоянно находятся в Петербурге, – отметил в комментарии Незнаньев. – Сложно сказать, кто распространяет эти слухи и, главное, зачем. Мы воспринимаем это как скоординированную атаку на крупнейшие музейные площадки в стране. Оценку всему этому должны дать правоохранители.

15

На пороге стоит сонный и взъерошенный Репин: в растянутых штанах, с полуоткрытыми глазами и страдальческим выражением на лице, которое то ли олицетворяет всю давящую на него тяжесть мира, то ли выводит на дисплей сообщение: «добейте меня». Словом, жалкое и почему-то греющее душу зрелище.

– О, Савва бабу притащил! – говорит он с неожиданно просыпающимся интересом. – Красивая! Хвалю!

– Эй, дружище, стопэ! Ничего, что я вообще-то здесь стою? – решительно вклинивается в разговор муза.

За словом в карман не полезет.

– Ничего! – лениво отзывается Репа. – Это места общего пользования. Стой, где хочешь.

Девушка готовится к затяжному монологу, который не сулит ничего хорошего, но я сомневаюсь, что начать знакомство вот так – блестящая идея.

– Маша, это Кирилл! Он же Репин, Репа. Кирилл, это Маша!

Представляя их друг другу, я на всякий случай безапелляционно улыбаюсь, как коммивояжер, продающий уникальный стиральный порошок.

– Вашу Машу! – почти орёт владелец мансарды и убегает в неизвестном направлении. – У меня же кофе на плите!

Через пару секунд возвращается, растерянно пожимая плечами:

– А нет, я же капсульную кофеварку купил... Блин, сон такой классный, если бы не вы... Ладно, что мы там хотели? Вообще-то пообщаться с глазу на глаз. Тет-а-тет, как говорили французы в сожжённой Москве. Без бэ уж точно.

– Бэ это кто? – снова закипает муза вместо несуществующей турки с плиты, но я вовремя её останавливаю.

– Она всё знает.

– То же мне… А вы уже того, фифти-фифти? Тогда чего она там не видела?! Не надо стесняться – любви все возрасты попкорны. Блин, а чего ты такой грязный? Слушай, Маша, без обид, но непритязательный у тебя вкус. Притащила с улицы бездомного…

Репа пытается причесаться одной рукой, напоминая тощего кота, вылизывающего шкуру, но тут до него доходит. Что именно, по глазам непонятно, хотя в муках он всё-таки рождает полтора слова:

– Эээ, маляр?

Я отрицательно мотаю головой. Малярами мы называем тех, у кого проявились способности к творчеству вроде моих, но либо слишком слабо, на грани гаснущей на ветру свечи, чтобы почти сразу исчезнуть, либо без какой-либо перспективы. Так, чуть-чуть побаловаться, удивить соседей и потом, лет через двадцать, показывать детям балаганные фокусы.

– Возможно, медиатор.

Лицо Репина искажается в непонятной гримасе, он судорожно хватается за ручку двери и тянет её на себя.

– Вообще не смешно! К чёрту иди!

– Мы от него пришли!

Я ставлю ногу по ходу движения как барьер – не сломаешь. Меня начинает распирать злость, а Кирилл прекрасно знает, что следует за ней. Но вспоминать наши баталии под этой крышей не время. Хотя тогда мы разгромили всё, как мальчишки.

– И тебе лучше узнать всю историю. Я только что попал в заваруху и мог вообще до тебя не добраться… Если бы не она!

В такие моменты Репа становится похож на молодого Уиллема Дефо с характерной мимикой, обречённой на «Оскар», но так и не снискавшей заветной статуэтки. Он жестом предлагает нас пройти внутрь.

Я впускаю недовольную музу, которая вот-вот лопнет от злости, и захожу следом. Кирилл закатывает глаза, провожая Машу с головы до ног взглядом, и показывает мне большой палец. Хочется его прибить, но пока он мне ещё нужен.

– Живут же люди!

Муза оказывается в знаменитой репинской мансарде, где повсюду творческий беспорядок, а для друзей попросту: срач. Но креативный и в некотором смысле даже изящный – упорядоченный хаос. Столы ломятся от ассортимента, который прекрасно бы подошёл любой уважающей себя барахолке в старом районе, когда дедушки и бабушки приказали долго жить, а их внуки не оценили ценность закромов.

Оборванные наброски хмурых пейзажей с недорисованными потоками воды соседствуют со стопками книг, пачками пожелтевших листов из принтера и разбитыми морскими раковинами. А как здесь пахнет! Ветер, пробивающийся сквозь приоткрытые окна, разбавляет калейдоскоп из запахов краски, кофейного аромата и той самой знакомой всем сырости.

– Хорошо быть близоруким, – говорю я, оглядываясь по сторонам.

Нога зависает над подозрительной лужей на полу. Она огорожена лентой, как место преступления.

– Почему? – интересуется хозяин апартаментов.

– Сразу кажется, что дома не так грязно.

– Почту это за комплимент.

По всему периметру мансарды, как обычно, выставлены мольберты, но на них мало креатива – всё какая-то банальщина и скукотища. Впрочем, балаганные этюды для развлечения клиентов, не обезображенных тонким вкусом, расходятся вполне неплохо, так что Репин не бедствует.

– Кофе хотите?

Хозяин внезапно проявляет человеческие черты, а у этого месторождения сарказма подобные жесты бывают редко.

– Собираешь угощать даму робустой? Я знал, что у тебя нет совести.

Репа пищит что-то неопределённое и с мордой побитой собаки следует к бару, который запрятан на кухоньке в дальнем углу. Возвращается с бутылкой приличного каберне и аккуратно разливает по бокалам – неожиданно чистым на фоне его хаотичной студии. Протягивает один из них музе, самый полный, и устало валится в кресло, приглашая нас присоединиться. Я снимаю со стула кипу бумаг и кидаю их на верстак.

– Что пишешь? Опять какую-нибудь высокопарную муть? Толстой из Ясной Поляны не телеграфировал?

– Сам ты муть! – надувает губы Кирилл.

– Ты ещё и писатель? – спрашивает Маша, утопая в кресле.

– А кто нет? Сейчас все писатели, – отзывается Репа и показывает на стопку. – Как и всегда. Кто освоил буквы на уровне детсада, тот учится их складывать. Ну вот, извольте, самый свежак. Исторический роман. Значит, год эдак 1845-й. Петербург. Пушкин и Лермонтов не погибли на дуэлях, а Грибоедова не убили в Тегеране. Это, конечно, повредило их карьерам, классиками они не стали, ну и мало времени прошло. Маркетинг без смерти у поэтов никуда не годится, ты знаешь. И вот в один из тёмных осенних вечеров, глаз выколешь и хрен чего увидишь, тем более дует изрядно, как у нас принято, заходят они в трактир. Выпить, закусить, поболтать. Сюжет ещё не докрутил…

Мы пьём вино, почему-то забыв о цели визита. Да и сам барин, кажется, вошёл во вкус и всё больше погружается в ауру собственной гениальности.

– Когда они уже заметно набрались, в трактир заходит Гоголь. Берёт кружку, пытается подсесть к троице, но его не пускают. Почему? Я пока сам не решил. Может, у вас есть идеи? Говорят: занято, хотя места полно. Тогда Николай Васильевич отвечает: мол, хрен с вами, но вы отсюда не выйдете, пока втроём не напишете одну книгу. Свет тускнеет, мелодраматический момент, а за дверью…

– Зомби? – робко спрашивает Маша.

– Нет, какие зомби?! – растерянно отвечает Репа, выходя из тумана своего монолога. – Хотя погодите, зомби же в тренде. И на экранизацию норм... Короче, тьма там за дверью – и больше ничего. Вообще ни дорог, ни деревьев, ни мостовых. Словом они в другой реальности. Делать нечего, надо писать. Пушкин говорит: раз я ему подсказал сюжет «Мёртвых душ», давайте напишем второй том, но очень плохой, чтобы ни один издатель эту книгу не опубликовал. В общем они накидывают на страницы всякую чушь: Чичиков ездит на медведе, дерётся в стиле кун-фу, в тюрьме делает татуировку «Над кем смеётесь» во всю спину – и всё в таком духе. Отдают этот шедевр Гоголю, тот читает, ужасается и сжигает на фиг...