Илья Арсенин Я рисую город

Пролог

Я успеваю завернуть под навес двора-колодца, не дотянув до роскошеств знакомой мансарды совсем чуть-чуть. Зонтик придумали трусы, так что у меня его нет. Можно обзавестись играючи, на ходу, и вряд ли это сместит баланс хоть на йоту, но, пожалуй, от такого потока воды даже укреплённые японские спицы не спасут. Остаётся терпеливо ждать и разглядывать наскальную живопись на болезненно-жёлтых стенах, которые в сгустившемся мраке непогоды кажутся тюремно-серыми. Массивная кованая решётка непроизвольно продолжает ассоциативный ряд.

На гранитных ступенях метро пять минут назад я едва разминулся с белобородым стариком, будто вырезанным музейным вором из старинной картины. Что ж, искать везде аллюзии на классическую живопись – мой пунктик. Замотанный в странный красный саван и прижимавший к себе плохо обтёсанную доску, словно заповедную скрижаль, беглец картинно проклинал небо:

– Этому миру конец! Грядёт новая эпоха!

Через мгновение небо, зависшее вытекающими чернилами над невысокими, сгорбленными домами предыдущих столетий, ему ответило. Капли начали играть на асфальте свой ноктюрн, обращая нас в бегство. Они, как хороший пианист, постепенно вкладывали всё больше эмоций в минималистичный ритм и наконец достигли кульминации.

Тогда что-то противоестественное, зреющее глубоко внутри, заставило меня обернуться. И молния, сверкнувшая в этой оглядке, кажется, опалила меня самого. Я несколько секунд ловил мимику прохожих и наконец понял, в чём дело: примерно так выглядит «Последний день Помпеи» Брюллова, знакомый мне до последней «морщины» холста. Жрец – там, где ему и положено быть, кто-то обязательно придёт на место священника, но изучать композицию и распределение ролей уже некогда. В атмосфере аллюзий непроизвольно захотелось спасать собственную жизнь.

Быстрым шагом я свернул на одну из соседних улиц, параллельно примечая крытые галереи дворов, в которых можно было переждать надвигающуюся грозу. Ещё одна молния с хирургической точностью прорезала небосвод над закопчённой лепниной доходного дома и заставила принять решение. Через секунду её попытался догнать приятель-гром, но они разминулись из-за физических законов мира да так и не поговорили.

И вот я здесь. Как княжна Тараканова на картине Флавицкого, прижимаюсь к стене на фоне прибывающей воды. Разве что испуганных крыс не видно, да и бояться мне вроде бы нечего. Как говорил мой старинный друг, а может быть, уже не друг – давно не проверял: «Не грусти, а то хуже будет!». Стараюсь всегда следовать его совету.

Одна из надписей по соседству, выведенная почерком бывалого врача с его профессиональным тремором, недвусмысленно напоминает: «Здесь был ты». Глупо это отрицать.

– Удивительно! На дворе цифровое будущее, но мы всё так же вздрагиваем от раскатов грома и появления молнии, как люди каменного века, выглядывавшие из своих пещер, не находите?

Странные типы с каким-то маниакальным постоянством материализуются сегодня рядом со мной так, что я даже этого не замечаю. Но сейчас по крайней мере этому есть хоть какое-то оправдание: плотная стена воды наполняет улицу и подбирается к нашему крошечному убежищу. Звучит она оглушающе – к голосу со стороны приходится прислушиваться.

Источник сообщения стоит в шаге от меня и мечтательно смотрит на водопад, завоёвывающий соседние здания. Обычный, неприметный человек лет тридцати пяти, с острыми, почти стариковскими чертами лица, насколько можно разглядеть при дефиците освещения, в строгих брюках и аккуратной рубашке, закатанной до локтей. На фоне единственного фонаря в проёме дома, неестественно зажжённого посреди дня, с образом офисного клерка контрастируют стильные тёмные очки, совершенно бесполезные в моменте. В комиксах таким образом помечают злодеев, и что-то мне подсказывает, что культурные коды не могут ошибаться.

– А вы жили в каменном веке? Поделитесь опытом. Как там, саблезубые тигры не досаждают? Мамонты всё такие же вкусные?

Реакция исчезает в нюансах непогоды, а здесь их не меньше, чем оттенков зелёного на картинах Шишкина. Если долго смотреть на дождь, начинаешь различать хитрые сочетания капель и ручейков, для которых в русском языке даже нет названия.

– Учитывая, что человек не меняется, а меняются только времена, в каком-то смысле да. Мы все жили тогда и продолжаем жить сейчас, – отзывается собеседник, так и не встретившись со мной взглядом.

Я инстинктивно пожимаю плечами. К чему это всё? Лужа потихоньку приближается к ногам – ливень и не думает притормозить, злится на только ему понятном языке. Завтра будут говорить про треть месячной нормы осадков и хвастаться прочей статистикой для новостных лент, но сегодня месячная норма живая и пульсирующая, ей нет дела до цифр.

Мимо с улюлюканьем пробегают несколько подростков обоих полов в прилипшей одежде. Им весело и совсем не зябко в отличие от нас, взрослых. Невольно завидуешь. С возрастом необъяснимый страх всё глубже пускает корни в душе, и ты тщетно пытаешься докопаться до сути, найти причину.

– Ливнёвку не продумали, да?

Я ищу для безымянного короткое прозвище, не видя возможности беседовать с кем-то абстрактным, но не нахожу. Он, будто сторонясь моих усилий, делает пару шагов вглубь галереи – старается не замочить дорогие летние ботинки, надетые на босу ногу, и по-прежнему избегает зрительного контакта. Происходящее всё больше напоминает меланхоличную сцену из чёрно-белого кино, застывшую в длинном плане. Вот только что делать дальше, режиссёр не сказал. Придётся импровизировать.

– Надо написать в Управление по борьбе с обращениями граждан. Должны починить.

Он каркающе смеётся, но его реакцию заглушает очередной трескучий раскат грома, похожий на кашель астматика. Подворотня на миг озаряется ярким светом и снова погружается в ночь посреди дня.

– А вы забавный! Юмор – это хорошо, помогает заводить врагов. Ну или на худой конец друзей, если вдруг не повезёт… Вот и мы могли бы с вами сойтись – с таким везением. Как там писал классик: «лёд и пламя»?

Про пламя он добавляет уже холодно, словно ставит сноску в тексте. И в ней льда, как в стакане виски из дешёвого бара, где под закрытие пытаются облапошить уставших и порядочно охмелевших клиентов:

– … при других обстоятельствах.

Вторая сноска, ещё более резкая. Скучная, академическая.

– В хорошую погоду?

– А чем вам эта погода плоха? Не погода делает человека, а наоборот.

В доказательство воздух становится тягучим, словно патока. Струи воды вокруг замирают в странной паузе, которую сложно описать словами: они превращаются в иллюстрацию, а звуки резко гаснут. Этот эффект мне прекрасно знаком, но каждый раз всё равно вызывает мурашки, если не оторопь. Впервые в жизни я встречаю того, кто, как и я, может творить статичную реальность. А вот брать по ту сторону кого-то ещё – пока не в моей власти.

– Здесь тесновато, пройдёмте?

Безымянный кивком головы указывает куда-то в сторону внутреннего двора, где хищно клубится тьма. Возникает ощущение, что он полицейский, который застал подростков за распитием в подворотне и ведёт сдавать их родителям.

– Мне мама не разрешает никуда ходить с незнакомыми дядями…

– Ох! Маму, конечно, расстраивать нельзя! Извольте! Лисицкий, – он протягивает мне руку. – Друзья зовут меня Лис. Но мы вроде как не определились, так что решайте сами.

Я ловлю большую, слишком изнеженную для мужской пятерню, чрезмерно аристократическую и податливую, но не игнорирую и крепко жму.

– Интересный у вас псевдоним… Вы случайно не Лазарь Маркович? Тот, что написал «Клином красным бей белых»? – спрашиваю его, вспоминая пропагандистский плакат времён Гражданской войны работы его однофамильца под псевдонимом Эль. – Супрематизм я люблю. Кстати, а ваш приятель Шагал тут нигде не ошивается? Всю жизнь с художественной школы хотел с ним поболтать… С того момента, как впервые увидел «Автопортрет с семью пальцами»…

– И что ему передать?

– Где он взял нейросеть в 1913 году?

На этот раз новый знакомый смеётся ещё громче.

– Нет, нам точно надо подружиться! Если всё закончится благоприятным образом... Красным белое или наоборот, не суть важно. В жизни всегда бывает две полосы – одна за другой. И в зависимости от результатов нашего разговора вы сможете понять, на какую только что попали. Всё просто.

– После такой аннотации буду взвешивать каждое слово, как конфеты в магазине… По одному.

Лис не отвечает, а вместо этого настойчиво провожает меня во двор. Вокруг – стандартный колодец, старые облупившиеся фасады, пара лохматых деревьев, точно только очнувшихся от прерывистого и беспокойного сна, несколько машин, одна из которых, разумеется, стереотипная советская рухлядь, успевшая врасти в землю. Асфальт местами провалился, собирая мусор и окурки, формируя некультурный слой. Приятные глазу эркеры одного дома соседствуют с нелепыми застеклёнными балконами другого. Они как странные сиамские близнецы, удивительным образом соединённые назло природе, а после разделения росшие порознь.

Безымянный, или Лис, хотя мы точно не друзья – я определился, отходит шагов на десять и поворачивается в мою сторону. Так что ли стрелялись в пушкинские времена? Вряд ли он просто хочет продолжить разговор на почтительном расстоянии.

– Что дальше? – в нетерпении спрашиваю я.

И ловлю себя на мысли, что в личном рейтинге – это самый популярный вопрос последних суток. Какова реальность за пределами пузыря, сотворённого незнакомцем, можно только предполагать. Закончился ли дождь и уступил место радуге? Вопросы на редкость несвоевременные, но мысли не запереть в клетку.

С противоположной стороны проходного двора появляются двое, подозрительно похожие на Лиса. Они замирают чуть позади патрона, как вкопанные, и не отрываясь смотрят на меня. Живые или куклы? Отсюда и не определить.

– Я тут тоже кота нарисовал. Теперь вот по дому бродит, жрать просит. Корм сегодня учился выбирать... В смысле я, не кот… А вы, вижу, вообще богомерзкими вещами балуетесь. Автопортреты приводите в наш бренный мир. Нехорошо!

– Не такой он уж бренный. Вы, Савва Степанович, зря упорствуете!

Почему-то ни капельки неудивительно, что он знает меня по имени-отчеству, а я его нет. Что ещё ему известно?

– Процесс не остановить, но его можно возглавить. И да, если что, это предложение. И оно, как маркетинговые акции на маркетплейсах, истекает через минуту.

Он картинно смотрит на стрелки часов, которые по эту сторону реальности вряд ли могут далеко уйти.

– Покупайте или закрывайте страницу! Отсчёт пошёл.

– Осмелюсь спросить, что будет, если у меня нет денег?

Лис закатывает глаза и вздыхает, но его приторная, нагловатая улыбочка, которую хочется тычком ладони смыть с лица, остаётся на месте.

– Придётся выключить вас из игры на первых минутах, пока вы не поняли, что к чему. Так сказать, посадить на скамейку запасных. Футбол смотрите?

Не обязательно смотреть, чтобы понять аллегорию.

– Чтобы не мешались под носом, словно муха. Так долго сидели себе спокойно, не интересовались происходящим, ели-пили, а тут принялись жужжать. Где ж вы раньше-то были? Столько таланта, молодости, но минимум любознательности: жуткая комбинация. Унылые хомячки, бегающие по кругу, вместе с остальными семью миллиардами… Вы когда-нибудь пытались проникнуть в суть вещей, понять, откуда вот это вот всё?

Он делает вид, что рисует. Изящно, словно репетировал. Окружающий мир умещается в несколько узоров, и я ощущаю его полноту.

– Это прискорбно… Раз вам неинтересно, отойдите в сторону и просто не мешайте другим. Жаль, конечно, но у нас разговор короткий.

У кого это у них? И откуда он в курсе, что я сидел спокойно. Может быть, дёргался во сне, вспоминая детские кошмары.

– Раз короткий, не стоит его удлинять. Давайте быстрее, Лисицкий, или как вас там?

– Как угодно!

Он достаёт блокнот и разминает руки. Это уже даже не намёк, а прелюдия, у которой явно будет продолжение.

– У вас же нет подмастерья, могу временно выделить своего! – великодушно предлагает Лис и еле заметно кивает на сопровождающих.

Подмастерьями мы называем секундантов. И хоть подобные ситуации случаются редко, учить матчасть любому художнику рано или поздно приходится: в шутку или всерьёз. Опытным дуэлянтом меня не назовёшь, но, с другой стороны, кого можно? Все битвы в репинской мансарде были не более серьёзными, чем пара раундов в онлайн-игре у подростков. А вот так, с непонятными перспективами, выходить один на один нам не приходилось. Ну почти.

– Кто вы такой на самом деле?

Ещё один популярный вопрос дня повисает в воздухе. Не получая ответа, а только многозначительную полуулыбку, даже четвертьулыбку в стиле Мона Лизы, я вторю противнику и достаю собственную канцелярию.

– Всему своё время. Или вы испугались, Савва Степанович? Что в принципе удивительно, учитывая всё, что мне о вас рассказывали.

– Кто обо мне что-то может рассказать? Я всё-таки не звезда кей-попа. Папарацци не становятся в очередь, чтобы запечатлеть мой нехитрый перекус из кустов.

– Помните Жеглова? Из сериала «Место встречи изменить нельзя»? Всегда есть человек, который что-то видел, слышал и всё в таком духе.

– Вы какой-то катастрофически не страшный… Оделись бы поприличнее – в лохмотья, например. Зуб выбили, штаны ободрали... А так с вами хочется не драться, а скорее подискутировать о современной живописи, раз вы тоже художник. Что там сейчас модно? Тащить весь мусор с улицы и придумывать подписи?

Лисы заходятся в троекратном хохоте, и эта реакция уже не похожа на человеческую – скорее намеренно искажённую. Культорганизатор в средней школе бы поводил желваками и отправил обратно доучиваться в театральный кружок. Копии растягивают длинное эхо, которое облетает двор в поисках выхода и, не найдя его, возвращается бумерангом.

– Хотел сказать, что вам бы поучиться на чужих ошибках, но тут же понял, что вы, так сказать, первопроходец. До вас никто в подобную ситуацию не попадал… на моей памяти. Досадно, да?

– Мне не свезло выучиться на чужих ошибках, потому что они чужие – чужое брать нехорошо. А вот свои совершать приятно... Впрочем, благодарю за компанию, но мне действительно пора. Если мы таки не станем испепелять друг друга пишущими принадлежностями, я бы откланялся.

Выглядит слишком самонадеянно, но я недавно вычитал в одной умной книжонке за авторством очередного глянцевого бизнес-тренера о том, что нужно обязательно визуализировать успех. Только там не было написано, что в реальной жизни падать больнее.

– Вы мне уже за десять минут стали как родной, – уверяет Лис. – Поэтому я вас никому не отдам… сам прибью.

Улыбка в буквальном смысле сползает с его лица и растворяется в окружающей полутьме. Меньше всего художественные дуэли похожи на порцию «гаррипоттеровщины» с волшебными палочками. Для окружающих, если бы им разрешили стать свидетелями, что строго запрещено неписаными правилами, происходящее, наверное, выглядело бы, словно сценическая постановка, где два человека пытаются выбить искры из устаревших бумажных носителей. Для нас же это сродни шахматной партии в замедленной реальности, в которой на каждый выпад приходит свой ответ – своевременный или не очень. Несколько секунд растягиваются на минуты и даже часы, пока у одного из противников не кончатся заготовленные художественные решения – или попросту силы. Подсмотреть идеи можно у классиков – или придумать самому, но реального времени обычно оказывается настолько мало, что жанры и образы закручиваются в хитрое цунами.

Лис оказывается куда более сильным соперником, чем мне казалось по его лёгкой браваде. Реагирует мгновенно и безошибочно, разрушая все эффекты, которые рождаются из-под моего карандаша. Я пытаюсь запутать его лабиринтом одинаковых дворов, похожих на тот, в котором мы находимся, но он ловко отбивает каждую подачу, растворяя в окружающем воздухе стены и подворотни, и в какой-то момент играючи переходит в атаку.

Проржавевший корпус «Волги», сливающийся с серыми стенами, распадается на глазах. Лис собирает его обратно в виде абстракции, которой бы позавидовали супрематисты, а, судя по его псевдониму, толк он в этой стилистике понимает. Символику отдельных элементов выцепить не успеваю – возможно, в них есть какой-то скрытый смысл, способный сыграть на моей стороне, но всё происходит слишком быстро.

Я силюсь поставить защиту в виде стены из брусчатки, сваленной рядом заботливыми рабочими, так своевременно бросившими ремонт. Помогает едва ли. Странная волна геометрических фигур и осколков обстановки врезается в обшарпанную стену слева от меня, выбивая облако пыли. Близко! Слишком…

Впервые за долгое время я понимаю, что шутки кончились, а шансы плохо закончить день возрастают многократно. Мне нужно время, чтобы на ходу придумать план. Два куцых дерева за хилым забором лёгким движением руки превращаются в целый лес, который постепенно занимает всё пространство и прорастает сквозь глазницы домов и железные двери подъездов. Прошу прощения, парадных…

Для пущего эффекта стоящие по углам машины как по команде зажигают фары, прорезая тьму слепящим светом. Как финальная сцена из скандинавского нуара, где есть кровь, дождь и слёзы. Дождь вокруг, кровь стучит в висках, а слёзы могут появиться совсем скоро.

Лис отвечает не сразу. Складывается ощущение, что мой нехитрый этюд возымел действие, но только лишь на пару мгновений. В роще, торчащей посреди двора, начинает гулять ветер, который становится всё сильнее и обращается в настоящий ураган. Ветки падают вокруг меня, хлещут по лицу, осыпают листьями, а одна из них подсечкой, как из дзюдо, сбивает с ног.

Воздух с шумом выходит из лёгких. Пока я пытаюсь нащупать блокнот и добраться до откатившегося карандаша, столь ловко состряпанная иллюзия постепенно тает. Медленно – всё-таки сделана на совесть, но неумолимо.

В тот момент, когда я дотягиваюсь до канцелярии и готов перейти к следующему этапу нашего поединка, летние ботинки наступают мне на руки. Надо мной стоят два секунданта Лиса: отсутствующие выражения на лицах, абсолютно никаких эмоций, полная тишина вокруг. Кто-то заботливо поставил этот мир на беззвучный режим, так что можно открывать рот, сколько захочешь. Как рыба за стеклом аквариума.

– Вот и всё, Савва Степанович! Достаточно! – их шеф говорит ровно, спокойно, без ощущения триумфа и излишнего пафоса, сопутствующего моменту. – Скажете, я смухлевал?

Я решаю скромно промолчать. Сам из гордости отказался от предложенного подмастерья, так что крыть особо нечем. Хотя трое на одного – скорее для уличной драки в подпитии на барной улице в два часа ночи, чем для нашей художественной тусовки, в которой всё-таки есть некоторые условности.

– Сами понимаете… – словно читая мысли, продолжает Лис. – Вы очень сильны, признаю. Было даже чуть интересно… Если бы не две пары глаз вдобавок к моим, я бы точно провёл за разрушением ваших иллюзий кучу времени. Но цель оправдывает средства. И моё предложение о дружбе и сотрудничестве уже не в силе. Что думаете? Как помочь утопающему?

– Эээ, не мешать?

Ко мне возвращается дыхание, хотя вот так лежать на грязном асфальте носом вниз, будто ОМОН из сериалов про бандитов не особо бережно положил тебя мордой в пол при задержании – странное удовольствие.

Лис благостно улыбается.

– У вас находятся силы шутить?

– Смех и радость мы наносим людям, – пытаюсь сказать я, но выходит только предсмертный хрип.

– Боже мой, как это прекрасно! Впрочем, будет ещё время пообщаться. Мы забираем вас с собой. Не хотелось – я пока не решил, что с вами делать, но придётся. Минутное замешательство…

Он кивает головой, и две его копии поднимают меня под руки.

– А чтобы вы, дорогой друг, не пытались сбежать или, не дай бог, не начали малевать на ходу, пожалуй, сделаю что-то не очень приятное с вашими талантливыми пальчиками, – говорит Лис и начинает танец карандашом в блокноте. – Великодушно извините, но выбора у меня нет.

– Вы совершаете ошибку...

Пересохшим горлом пытаюсь выдавить из себя нечто вроде протеста. Протестовать у меня никогда не получалось.

– Поздно, – отрезает триумфатор.

В тот момент, когда я чувствую нарастающее жжение в руках, через изменённую реальность прорывается крик. Окружающий мир, застывший в статике, рушится, падая на землю осколками. Лис удивлённо приоткрывает рот, впервые с нашего знакомства демонстрируя, что не вполне управляет ситуацией, а его копии растворяются, как будто их и не было. Я повторно больно падаю на мокрый асфальт, шум улицы возвращается лавиной, а ливень продолжает неистово осыпать ударами двор, словно съехавший с катушек боксёр.

С трудом оглядываюсь по сторонам. В подворотне стоит тяжело дышащая муза. Она встречается взглядом с Лисом, который явно выбит из колеи, но не побеждён, и разглядывает девушку, как экзотическую зверушку, вынырнувшую посреди скучного мегаполиса.

– С вами всё в порядке? – раздаётся голос из-за спины.

Рядом стоит мужчина в мокрой военной форме: кожаный портфель в одной руке, бесполезный зонт – в другой.

– Да, спасибо! Просто поскользнулся, – машинально вру я и смотрю на недавнего противника.

Коренастый майор, не решающий поинтересоваться, как так можно от души поскользнуться раз десять-пятнадцать, помогает мне встать, кивает и проходит к своему подъезду.

Лис на несколько секунд замирает на месте, но, видимо, не решается продолжать пикировку. Под струями дождя он медленно и степенно удаляется через другой выход из колодца.

Я устало поднимаюсь и ковыляю до музы. Она не горит желанием выходить из своего укрытия и опасливо щурится, не зная, как на меня реагировать. Обнять? Но мы не настолько близки. Проигнорировать? Этого ей явно не хочется. Но всегда есть универсальное решение – не делать ничего.

Не дождавшись хотя бы искорки эмпатии, я сажусь на камень и устало прислоняюсь к стене.

– Кто это был? Что случилось?

Она внимательно осматривает меня, словно мать, встречающая чумазого сына со двора. Сквозь туман в голове пробивается «Опять двойка» Решетникова. Улыбаться в такой момент не с руки, но кто меня спрашивал.

– Полагаю, один из источников наших бед. Отделал меня как следует, хватку я точно потерял… Уже забыл, каково это... Но ладно, вопрос в другом: как ты здесь оказалась?

– Всегда пожалуйста! – закатывает глаза она.

Я пропускаю ремарку мимо ушей – для спасибо ещё найдётся время. Никогда не поздно забыть о благодарности.

– Ты удивишься, я шла за тобой. Как оказалось, не зря. Да-да, вот так вот, в крысу. Поспешных выводов не делай – я тебе доверяю. Вроде бы...

Вроде бы? Это как в смысле доверия?

– Но у меня было какое-то чувство, трудно объяснить… будто нечто должно произойти… Вы стояли там и не отрываясь, не моргая смотрели друг на друга, прямо посреди двора, будто две восковые фигуры в музее. Только глаза бегали как у сумасшедших. Мимо вас проходили люди, странно косились. Не удивительно: подозрительные типы в ливень зависли, не вызвать ли полицию. И тогда я поняла, что вы оба не здесь. Как это работает?

Я пытаюсь развести руками, будто это ночные мосты, но они отвечают болью и не разводятся.

– Чуть позже объясню, дай отдышаться. Звучит как бред, но это художественная реальность – слепок нашего мира, куда я могу попасть на время. И сегодня я встретил человека, который способен в свою реальность затянуть других… О таком я даже не слышал. Это как удар в поддых…

– Идём? – перебивает она, предлагая свою руку. – К твоему приятелю, там и поговорим.

Я киваю, но затем останавливаю её жестом.

– Через дорогу есть кофейня… Мне нужно десять минут. Не хочу завалиться к Репину в таком состоянии.

Она кивает в ответ, открывает зонт, который роскошным принтом знакомит прохожих с редкой живописной классикой – «Под дождём» Франца Марка, и крепко берёт меня под руку, не боясь испачкаться. Наверное, так мы и выглядим сейчас, как Марк задумал: экспрессивно, иносказательно, нарисованные энергичными мазками, растворившиеся в первозданной стихии.

Мы шлёпаем по лужам через дорогу в сторону кофейных запахов и манящих огней, прочь от проигранной дуэли, которую теперь будет сложно забыть и стыдно вспомнить. Такого шрама у меня ещё не было.

1

Я умею рисовать… Заявление, достойное второклассника, скажете вы. Может быть, но второклассники малюют что-то своё и совершенно не задумываются над тем, что ненароком могут изменить мир. Они по наитию тянутся к неизвестным им Гогенам и Моне, слабыми ручонками выхватывают из окружающего пространства цвета и оттенки, коверкают их на бумаге на радость родителям, а те с упоением хвалят каракули и колористику, даже не поднимая головы.