Илья Арсенин Я рисую город

– Чего хотела?

– Большой и чистой любви, блин. Но я столько не вынесу, спина больная, силы уже не те. Приезжай, введу в курс дела.

– Эй, ковбой, полегче! Я-то тут при чём?! В музее не работаю. Не надо с больной головы на здоровую…

– А другу помочь «Да Винчи» отвалится? Врубель плакался в жилетку, очень просил тебя заманить на кофий по старой дружбе.

Врубель – ещё один босс подземелья, только масштабом поменьше «купчихи». Возраста неопределённого, с козлиной бородкой, вечно в засаленном пиджаке, нагловатый и страшный скупердяй. Однажды пожалел рубль на молодёжные активности, за что эта самая молодёжь отомстила ему единственным доступным способом: стала оставлять на его столе по рублю каждый день. Чья была идея, история не сохранила, но Рубь сначала стоически терпел, а потом неожиданно превратил это в фишку: во время занятий стал артистично крутить рубль между пальцами – и кличка прижилась.

– Только не это! Ты же знаешь, как я хочу видеть Врубеля! Сплю не могу! Хватило мне практики университетской. Стоял слюнями плевался. «Девятый вал»!

– Да брось! Ну, он же по-отечески. Видел в тебе большой потенциал. Так расстроился, когда ты ушёл. Считай, плевался в счёт будущих заслуг…

– Наши будущие заслуги остались в прошлом. Короче, ладно! Подскочу на полчаса. Только избавь меня от его предисловий и убедись, что «купчихи» нет рядом. А то опять будет: как ты вырос, возмужал, дурака валяешь, а мог бы пылью с портьеры покрыться в музее…

– Легко тебя ввести в ступор.

– Ну да, витязь на распутье перед МФЦ, не то окошечко.

– Муромец из тебя так себе…

– Опять Муромец?!

– А что, был уже сегодня?

– Ну да, посчастливилось… К десяти подгребу. Идёт? Потом ангажирован.

– Музой?

– Ей. Пока!

5

Невский бурлит, словно это воскресный день. Лето отражается от пыльных тротуаров и рябых столетних фасадов, играет в прятки в прохладных дворах-колодцах и подкондиционерных «морозилках» офисов, вибрирует гудом машин и тысячей голосов. Ему, лету, хорошо – оно здесь редкий гость. И даже загазованный воздух не сможет разлучить нас.

Я укрываюсь от жары в подземном переходе между лавками с неказистыми сувенирами по сказочным ценам и парочкой уличных музыкантов, играющих невпопад – не то и не так. Убегаю от хаотической битвы диссонирующих нот, чтобы вынырнуть с другой стороны, и на выходе буквально влетаю в трёх странных типов в лохмотьях, подозрительно похожих на репинских «бурлаков». Бородатые, патлатые, загорелые и едко пахнущие на жаре, они тащат на лямках холщовые сумки и улыбаются ртами с прорехами, напоминающими пианино. Смотрят не просто куда-то в пустоту, а, кажется, аккурат мне в душу.

Впрочем, вокруг, в толще людского планктона, надвигающегося на меня стеной, тишина: по ощущениям, шокируют эти нелепые разносчики расстегаев и бацилл исключительно меня.

Спустя десять шагов оборачиваюсь проверить, не показалось ли. Мужики настойчиво провожают взглядами: ехидными, словно знают меня лично. Такими буравит консьержка, которая в предыдущий твой визит в офис по камерам увидела лишнего, а ты судорожно пытаешься понять, что именно, где прокололся. В носу ковырялся или почёсывал филей? Достаю телефон и делаю пару кадров на память, чтобы утром картина не показалась бредом.

Ретируюсь от них на боковую улицу, в приятную тень гостиниц и бутиков. Голуби залихватски расписывают Пушкина на площади белыми разводами, будто что-то да понимают в современном искусстве.

На фоне пролетающих детей на электросамокатах из летнего городского марева выплывает Полено. Закинув ногу на ногу, в брюках и рубашке, при эспаньолке и со смартфоном в руке, он расслабленно восседает на скамейке. Женщина в жёлтой шляпке и пшеничном платье рисует этюд метрах в десяти от него. Проходя мимо, замечаю на картине Полено, хоть и не главным героем. Но и второстепенный персонаж в наше время – уже немало.

– Витя, ты в кадр попал! – киваю на женщину с кистью. – Может быть, через пару десятков лет будешь висеть в своём музее на видном месте. А туристы начнут дежурно тыкать в тебя пальцем и говорить, мол, какой отвратительный субъект.

– Если Куся не получит, чего хотела, висеть буду раньше. А я не ты, не могу нарисовать пять тыщ так, чтобы от настоящей не отличить. Меня Катя из дома выгонит.

Катя – его жена. Искусствовед и блогерша, которая пытается монетизировать любовь к современной мазне, но пока что тщетно. Хотя потенциал сесть на шею галеристкам с мужьями-кошельками есть, и он не даёт спокойно спать. Потенциал – то, что объединяет всех неудачников.

– Я тебе нарисую парочку на юбилей… Ладно, давай к делу. Муза ждёт. Может, больше не посетит.

– Она у тебя что, по расписанию?

Полено достаёт вейп, затягивается каким-то хитрым фруктовым парфе и выпускает облачко в сторону женщины за мольбертом.

– Короче, помнишь Веню?

А я помню. Дочь нашего декана. Гоняла на «пятёрке» BMW с первого курса, ходила в брендовой одежде, когда остальные в складчину наскребали на пару бутылок пива, но в целом была мила и, пробегая между нашими этюдами, пускала своё фирменное: «Гумно!». Репа тогда и придумал ей простое погонялово по одноимённой картине Венецианова. Через какое-то время весь курс сменил Вику на Веню, но мажорка удивила всех адекватной самооценкой и совсем не обиделась. Даже наоборот.

– Так вот, пару месяцев назад она случайно заметила артефакты на картине Коровина. Помнишь его натюрморт «На берегу моря»? Я вообще без понятия, как именно, потому что кроме клякс и разводов ничего там не вижу. У меня стены в подобной стилистике в ванной выровняли... Стол, цветы, берег моря, Крым наш. Всё по форме! Но из тарелки на столе исчезли фрукты. Вначале все ржали, что из-за санкций, но потом Врубель прогулялся до места, а он – спец по импрессионизму, московской школе, ну ты знаешь… и всем стало не до смеха. Скрипел-скрипел, чуть очки не треснули.

Пока Полено притормозил, пытаюсь осознать, что это значит. Выглядит, как сюжет из знакомой книжки в стиле городского фэнтези – только не помню, какой. Что-то вроде «Рисую город». В общем, бредово, сюжетец, конечно, так себе. Из каких-нибудь японских ранобэ в полиэтилене, которые макулатурой для подростков валяются в магазинах у дома посреди Токио рядом с наборами заводских роллов и пластиковыми баночками саке на один глоток.

– Дали команду безопасникам, провели экспертизу, – продолжает Полено. – Всё подлинно. Никто ничего не двигал, никаких подмен, подделок. В общем тот же Коровин, только без еды. Притушили ситуацию до выяснения. Но яснее не стало. Потом у Гзеля на интерьере с игрой в карты или как-то так, что в Летнем дворце висит, кто-то заметил отсутствие трубки и стаканов у мужиков. Тамошняя хранительница чуть с ума не сошла, поехала в санаторий нервы лечить. А парней снова на ржач прорвало: мол, это в рамках профилактики вредных привычек в партнёрстве с Минздравом. И ещё надпись на треть картины надо нанести с предупреждением о вреде...

– Дальше больше, полагаю?

– Правильно полагаешь, но никто не может оценить масштабов. Картин – десятки, а исчезают какие-то отдельные детали, да и то незаметно – мелочи. И главное, ощущение, что их там и не было. Никаких прорех, дорисовок – фон везде на месте, тени правильные, словом – оригинал. И пока все находились в прострации, случилось самое страшное: взяли по-крупному.

Полено тянет театральную паузу, выпуская очередное облако. Оно пытается подражать старшим коллегам на небе, но быстро растворяется в воздухе.

– Бурлаков украли? – инстинктивно вырывается у меня.

Сосед по скамейке едва не роняет вейп. Актёр, у которого нет «Оскара».

– Откуда? Кто слил? Об этом, на самом деле, три с половиной землекопа знают… Врубель с Кусей мне пасть порвут.

– Да видел я их только что – бурлаков этих, на Невском. Троих, – говорю и понимаю, что это совсем зря.

Мысль догоняет, как ударная волна. Полено в ответ разряжает обойму расписного мата, пугая проходящую женщину с коляской. Если кратко, то просит обойтись без тупых шуточек и не к месту вспоминает мою маму. Я пытаюсь его успокоить, отмотать ситуацию назад, пока взгляды со всего сквера не слетелись к нам, как голуби на семечки.

Достаю «сяоми», показываю фотографию. Ведь одной ошибки недостаточно, лучше сразу заполировать серией. Витя снова меняется в лице и застывает в ужасе. Секунд через десять возвращается в реальность.

– Да. Именно эти трое и исчезли, - безразлично произносит он и, побледнев, хватает меня за грудки. – Но ведь так не бывает, правда? Мы же вроде трезвые? Не под веществами? Персонажи картин не могут разгуливать по городу, словно туристы, да? Они должны быть вот там!

Полено показывает на фасад музея за своей спиной.

– Витя, давай без соплей! Ты мне футболку порвёшь.

Он безвольно отпускает и мычит:

– Ну да!

– Извини, глупая шутка вышла… Ну видно же, что это актёры… Скоро арт-проект на Садовой будет, – не особо умело стараюсь заговорить ему зубы. – Я там консультантом подвязался, они уже репетируют. У всего в мире есть логическое объяснение, но ты прямо готов поверить и в лешего, и в Бабу-ягу.

А сам думаю: перед тобой сидит тот, у кого уж точно нет никакого логического объяснения: обоснования, причины, предпосылки. НЛО, йети, Бермудский треугольник и я. Иногда кажется, что это тело взято напрокат, арендовано в видеоигре. И вот-вот время кончится, я выйду на рабочий стол и буду дальше спокойно вести понятную конторскую жизнь по стандартным правилам, с перекурами, бизнес-ланчами и прокрастинацией. Безо всех этих расширенных возможностей.

Впрочем, ему это знать необязательно. Фото с Невского было явно лишним. Иногда так и хочется убить себя за глупость. Но убить себя – это так скучно и буднично. Лучше продолжать жить и раздражать других.

– Мне надо осмотреть место преступления. Когда у вас будет поменьше статистов на объекте, в музейный выходной. Позвони, если образуются тепличные условия.

Встаю и протягиваю руку. Полено по-девичьи жмёт, словно у него не пятерня, а мокрая тряпка. Отойдя на почтительное расстояние, открываю чат с Репиным и кидаю туда фотку бурлаков вместе с подписью:

«И как ты это объяснишь?»

Ответ не заставляет себя ждать.

«Кто ещё в курсе?»

Отправляю смайлик, пожимающий плечами.

«Не телефонный разговор. Заходи вечером, посидим в мансарде, обсудим за рюмкой чая», – присылает голосовое Репа.

Ставлю «ок» и убираю трубку в карман. Солнце, как ни в чём не бывало, нещадно палит этот мир, который стал ещё менее понятным. Если когда-то был таковым.

6

За десять минут под землёй я размениваю каменные джунгли минувших веков на буйную растительность какого-то другого города. Здесь подтянутые девушки в брендовых леггинсах стоимостью в мой месячный доход преодолевают пешеходные переходы, лавируя между «бэнтли» и «мерседесами», а «сосулька» небоскрёба подпирает небо и пускает гигантского зайчика в мою сторону. Щурюсь ему в ответ.

До встречи около получаса, и я наивно решаю прийти не с пустыми руками. Для цветов в такой ситуации слишком рано, да и повод неподходящий, так что я беру прикормку в ресторанчике на колёсах. Татуированным хипстерам внутри стильного чёрного фургона не хватает только веника и банных шапочек, но они улыбаются и желают хорошего дня.

На причале, несмотря на середину недели, полно народу. Лишь одна скамейка свободна – почти. На ней, закинув ногу на ногу, сидит муза. Агрессивного принта как не бывало. Лёгкое яркое платье с цветочными узорами, поверх – тонкий пиджак. И выражение лица столь благостное, как будто это совершенно разные люди с разницей в несколько часов.

– Ты вовремя! – она окидывает меня взглядом.

– Вовремя для чего?

– Всегда задаёшь ненужные вопросы?

– А ты?

Она ненатянуто улыбается – искренне, по-летнему. Машинально протягиваю ей бургер и кофе. Выглядит слегка комично, как букет из ветчины, хлеба и помидоров. Лишь через секунду появляется мысль о том, что, возможно, фея, встреченная на крыше при загадочных обстоятельствах, питается солнечным светом, пыльцой и ломтиками авокадо, и не надо было дразнить её калорийной бомбой. Но Маша без вопросов берёт и разворачивает бумагу. Сошлись характерами.

Трёхэтажный бутерброд аппетитно «слезится» котлетой, отсвечивает соусом, показывает язык плавленого сыра из-под румяного лука. Ни дать ни взять реклама фастфуда, и люди вокруг машинально оборачиваются на запах. Хочется их покормить с руки.

– То есть это реально свидание?

– У меня в кармане ещё орехи для белок. С ними я не встречаюсь.

– Шутка так себе, на грани, – говорит она и откусывает кусочек.

– Какая жизнь, такие и шутки.

Белки, с которыми я пока не встречаюсь, резво улепётывают от ребёнка и его трёхколёсного самоката на фоне зазывал, из последних сил уговаривающих прохожих дать слабину и согласиться на водную прогулку. Мир вокруг живёт, дышит и вибрирует, колышется и шевелится всеми своими гранями. На минуту кажется, что планета пошла чуть быстрее, а ты просто сидишь на остановке, ждёшь автобуса.

– Ты ведь из артельщиков? – спрашивает она, забирая стаканчик капучино.

В голове взрыв домыслов: одна версия жестко бьёт другую, как в боях без правил.

– Это уже игра? Или пока просто пристрелка?

– Считай, да, – непонятно, на какой вопрос она в итоге отвечает. – Угадайка.

– Откуда ты знаешь про артельщиков?

– Не знаю. Просто слышала.

– Нельзя о них просто слышать… Это не новый вкус чипсов из магазина. О таких вещах не болтают мамочки на детских площадках.

– И что? – спрашивает она и продолжает есть. – Скажем так, в жизни разные вещи случались. Некоторые наполнены странностями.

У меня тоже. Иногда непонятно, чего больше: жизни или странностей.

– Они загнали тебя на крышу?

Вопрос повисает в воздухе. Муза не говорит ни да, ни нет, но тут, кажется, всё понятно без слов. По крайней мере, мне.

По реке проплывает стая на байдарках, за ними – сапсёрферы. Человек пятьдесят: цветастые, словно цыганский табор. Вёсла мерно работают, слышны разговоры и смех. Так выглядел советский парад физкультурников? Кадр меняется, рябь на воде утихает, а мысли снова со мной.

От артельщиков не бегают, не могу представить себе такую ситуацию. От старьёвщиков тоже. Получается, она встретила кого-то другого с аналогичными вводными. А это уже плохо. Очень плохо. Чужаков и неприкормленных тут давно не было. Казалось, что старый договор по-прежнему действует: мы не портим друг другу повседневность, а спокойно проживаем каждый свою – незаметно друг для друга. Что бы ни заставило незнакомцев сделать ход и выйти из тени, нам это вряд ли понравится.

– Кто они?

– Зачётный бургер! Спасибо! – улыбается она.

Разговор напоминает абсурдные миниатюры из старых фильмов – и тогда не смешных, а сегодня и подавно.

Я включаю телефон и показываю ей то самое фото, которое пару часов назад шокировало Полено. Так, проверить рефлексы. Не сказать, что муза удивлена или как-то выдаёт свою реакцию. Всего на пару секунд фокусирует взгляд и пожимает плечами.

– Послушай, давай начистоту, – я беру инициативу в свои руки или просто делаю вид. – Мы можем помочь друг другу.

Она задумчиво перекатывает полупустой стаканчик в руке и внезапно спрашивает:

– Любишь пышки?

Чушь какая-то.

– При чём тут пышки?

Раздражение, как вода в чайнике, начинает набирать температуру и пускать пузыри.

– Видишь? – показывает она пальцем на парочку, которая с бумажными тарелками отходит от ларька с едой. – Вот это мы. Кажется, что белые и сладкие, но пудра осыпается, а под ней – жирное тесто, оставляющее разводы на руках и пятна на салфетках. Так и ждёшь, что тебя укусят. Там, наверху, я первой задала тебе вопрос. С поправкой на ситуацию и известным результатом. Ты спрашивал, что за игра? В правду в детстве не играл? Я действительно не верю, что мы случайно оказались на этой крыше одновременно. Ну?

Смысла продолжать нет. Окей, я имею отношение к артельщикам, признаюсь ей без особого желания. Пока это всего лишь слова, и есть мало чего в мире менее значимого, чем сложенные вместе буквы. Случайно, как дни нашей жизни – неумело и в хаотическом порядке. Тем более я оставляю пути для отхода: отношение бывает разное.

– Довольна? Что дальше?

– Есть только один способ проверить, не врёшь ли ты, – поправляет платье муза. – Да-да, нечего было меня спасать, рыцарь! Теперь расхлёбывай!

Здесь без неожиданностей – добрые дела наказуемы. Очевидно, что Маша больше в теме, чем казалось изначально.

Артельщики и старьёвщики – две стороны одной медали. Наши инь и ян. Одни создают, другие разрушают. Со стороны покажется, что это манипуляции начинающего клоуна, но каждое действие так или иначе смещает баланс. Рябь на воде уйдёт, как та, что исчезла после заплыва сапсёрферов здесь, на реке, но если на неё наложится другая, третья, то рано или поздно это приведёт к цунами. Такого допустить нельзя.

Что делать? Приоткрыть дверь или пойти в отказку? Судя по тому, что я уже услышал и додумал, она не обыватель, а частичка сообщества. Пока непонятно, в какой связи. И, похоже, единственный способ не упустить момент – сотворить чудо: пройтись по воде или превратить капучино в вино, а дальше действовать по обстановке.

Я достаю блокнот. Верещащий младенец метрах в пяти доводит до белого каления мать, которая всячески пытается его успокоить. Рисую первое, что приходит в голову – кошку: рыжую, пушистую, с наглой мордой. Через секунду она появляется на скамейке из ниоткуда. Ребёнок резко берёт паузу в своей милой истерике. Зверь усаживается на хвост и начинает себя вылизывать. Чадо сначала заинтересованно смотрит, потом заходится очаровательным булькающим смехом. Матери бы перекреститься, чудо всё-таки, но она всего лишь выдыхает с излишней сладостью в голосе: «Какой милый котик!».

– Милый котик подойдёт? Проверку прошёл? Не бот? – я достаю остывший бургер и беру пробу. – Все светофоры отметил на фото?

– Королева в восхищении, – цитирует муза классику. – Как ты это делаешь?

– Это уже второй вопрос. Тебе всё равно никто не поверит. Давай хотя бы по очереди.

– Папа меня всегда учил держать слово, – говорит она. – Но учти, я плохо понимаю, что здесь происходит. Кто такие артельщики, старьёвщики знаю лишь примерно…

Врёт? Я тоже, так что мы квиты.

– А одного из них лично вижу в первый раз. Долгие годы я старалась относиться к этой информации как к приключениям Гарри Поттера. Оно где-то есть – в книгах, фильмах, но меня не касается. До недавнего времени... Я жила нормальной жизнью, залипала в сериалах, ходила на концерты, помогала подруге в азиатской забегаловке... И тут появились они.

– Они?

– Хочешь нелепую историю? Держи! Двоюродная сестра уехала к родственникам, попросила пару раз зайти в свою квартиру на Грибоедова, проверить, всё ли в порядке, цветы полить... Такая огромная, раньше там была коммуналка… Потом её собрали, словно конструктор. Я пришла туда как-то после смены, открыла дверь – всё как обычно, но цветов не нашла. Только картины. Десятки мольбертов: от орнаментов, словно с советских обоев, и подсолнухов до, кажется, копий известных полотен. Уж прости, в живописи я профан… И, что самое удивительное, все незаконченные. Везде чуть-чуть: то пятно белое, то угол недорисованный. Это было предельно странно, но ладно, думаю, всякое бывает… У неё много знакомых не от мира сего: музыканты, художники, студенты с серьгами во всех местах и татуировками на шее. Короче, кочуют люди, остаются на ночь, не моё дело. Позвонила сестре: вне зоны действия сети. Ну и фиг с ней, подумала: нет цветов, нет уговора. А когда решила уйти, обнаружила, что входной двери как не бывало.

– И что вместо? Стена? – вспоминаю штампы из ужастиков.

– Та же сама дверь… Но как будто нарисованная, – сама себе удивляется муза. - Картинка.

– А окна?

– Тоже. И такая странная, пугающая тишина. Неживая, что ли, стерильная… Когда ты родился в большом городе, от такого отсутствия звуков просто отвыкаешь… Где бы ты ни был, тебя везде окружают шумы, скрип половиц, кряхтение соседей – и всё в таком духе.

– Что дальше?

– Происходящее казалось похожим на какой-то сюрреалистический сон. Но это были только цветочки. Блин, опять цветы! Ненавижу их! Если захочешь мне их подарить, прорастут с обратной стороны!

Неужели она подумала, что я и правда позвал её на свидание? Или к слову пришлось?

– Да я сам не фанат цветов… Не кролик же… – робко пытаюсь оправдаться за то, чего ещё не делал, но она даже не замечает.

– Потом начала твориться форменная чертовщина. Фигуры с картин начали двигаться, будто в хорошей анимации. Они смотрели точно на меня, клянусь! Стоило отвернуться на пару секунд, менялись позы и выражения лиц. Словно в замедленной съёмке... В этот момент я окончательно запаниковала.

Трудно её винить. Любой бы струхнул.

– В тот момент, когда я стала звать на помощь, человек на одном из портретов приложил палец к губам. Это была иллюзия, или меня реально видели… с той стороны? Чёрт его знает.

– Что это был за человек?

– Ты думаешь, я делала заметки? Ещё они шептали в унисон. Что-то неразборчивое, будто трава в поле шелестела. Я пыталась найти тихое место в квартире, чтобы успокоиться, подумать – или наконец проснуться, благо там много комнат, обычная такая проходная, но везде один и тот же эффект. Не помню уже, что схватила, но начала колошматить мольберты. Они падали, рвались, но голоса не исчезали. Всё как в тумане.

Она осекается и застывает. Вся история проносится у меня в голове. Цветы, старая квартира в доходном доме, говорящие картины. Только Старухи-процентщицы и Пиковой дамы не хватает для полного комплекта. Я могу менять реальность, знаю и других, кто может. Но что это вдруг за коммунальный бермудский треугольник без окон и дверей? В чём её роль? И как она из дореволюционных апартаментов попала на крышу советской панельки?

Внезапно возникшая тишина повисает густой завесой между нами и вторгается в окружающее пространство. На скамейку с края пытается присесть старик, вежливо спрашивающий, не занято ли, но от хлёсткого взгляда музы вздрагивает и ретируется. Она, кажется, читает мои мысли. Говорит: всё решил один крик. Когда голоса стали невыносимыми, она заорала что есть мочи, и морок сгинул. Я открываю рот, чтобы уточнить детали, но муза мгновенно парирует.

– Думаешь, это наркотические бредни?

– Я не...

– Только вот…

Она лезет в сумку. Посреди стандартного девичьего «супового набора» из косметики, салфеток и прочей мишуры оказывается обрывок холста – как улика. Единственное воспоминание после той галлюцинации.

– Это Мунк, «Крик»... Классика, – признаю я очевидное. – Но пока яснее не стало.

– Я выбежала в дверь, даже не закрыв её на ключ… Просто хлопнула и не возвращалась. Боюсь туда идти, уж точно не одна.

Остаётся лишь последний штрих. Как она оказалась на крыше? И что это был за картинный прыжок?

– Ты ждёшь развязки истории? А её не будет. Во всяком случае не сегодня, – говорит муза, щурясь от солнца.

Несмотря на мощные кроны деревьев, оно, солнце, нас нашло, и мы ему рады. Присаживайся, места хватит для всех!

– Слишком много произошло в последнее время. Я не готова. Чувствую себя персонажем глупого подросткового романа.

Я и сам это понимаю. Разве что романы у нас разные, но, пожалуй, готовы слиться в межавторский цикл, где каждый пишет свою главу, а потом притирает наждачкой на радость издателю. Пока я строю красивые параллели в голове и ловлю тёплый ветер в волосах, она встаёт, поправляет платье, пару секунд сомневается в чём-то, будто ведя внутренний диалог, и наконец разводит руками.

– Ну пока! Спасибо ещё раз за ланч! Не худший день в моей жизни… На этой неделе, уж точно!

– Продолжение в следующих сериях? – уточняю на всякий случай. – Кинь хотя бы анонс, как напишешь.

– Непременно. Но обойдёмся без спойлеров, ладно? И смотри, ненароком не влюбись!

– А если уже?

– Не могу тебе запретить.

Муза иронично улыбается, пускает наигранный воздушный поцелуй и растворяется в тридцатиградусном мареве, как и вчера, словно и не было. Что и говорить, умеет же! По крайней мере, убивать себя снова она вроде бы не планирует. Большего и не требуется.

Я размышляю о том, насколько велики мои шансы не влюбиться, когда жизнь свела нас вот так, по-киношному, буквально толкая навстречу друг к другу, опускаю голову на спинку скамейки, закрываю глаза и сон берёт своё.

7

Мне двенадцать, шестой класс. По логике – пятый, но из тогдашней системы четвёрку почему-то вычеркнули. Так в некоторых странах избавляются от тринадцатого этажа из-за суеверий.

В сером постсоветском детстве явно не хватает ярких красок. Кажется, кто-то закинул тебя в «Улицы разбитых фонарей» и отобрал пульт. Это сейчас лихие 90-е принято поминать недобрым словом, а тогда мы просто в них существовали и лихими они нам не казались. Унылые, обшарпанные подъезды, ржавые ларьки с забулдыгами всех мастей, растрескавшийся асфальт, будто несколько лет назад цивилизация приказала долго жить, а природа постепенно взяла своё. «Сталкер», «Последние из нас»... Но ничего сверх того.