Илья Арсенин Я рисую город

Возвращаюсь обратно не солоно хлебавши. Следак из меня сегодня никакой, но второй, контрольный осмотр придётся совершить. Застывшие луна и облака напоминают фон в старой компьютерной игре из 90-х, поставленной на паузу. В детстве я научился самоустраняться из этой реальности разными способами.

Мысли бомбардируют мозг, но ничего путного не оседает в памяти. Пора сворачиваться: конструирование рисунка отнимает слишком много сил. Чувствую, что ноги начинают подкашиваться от усталости.

Остаётся время на одно полезное действие. Напоследок подхожу к краю, откуда пыталась сигануть на все девять этажей Маша, и смотрю вниз. Рядом с подъездом, чётко подо мной, вижу ещё один рисунок. Он настолько большой, что, стоя прямо на нём, сложно оценить масштабы. С близкого расстояния видишь отдельные, искажённые элементы, нарисованные детьми на асфальте. Значит, все эти цветы...

Лицо покрывается испариной, руки потеют, что ещё больше усугубляет слабость. Что за чёрт?

– Выходит, она не бежала ни от кого? – вопрос застывает в воздухе.

Отсюда картину трудно узнать, но опыт и насмотренность говорят о том, что хоть линии и узоры напоминают каракули, они здесь совершенно неспроста. И это что-то да значит. А что именно, ни малейшей зацепки.

Достаю смартфон и успеваю в последнем порыве сфотографировать рисунок, прежде чем в глазах темнеет окончательно. Словно соседняя реальность врезалась в тебя на полной скорости.

– Вы как сюда попали?

Возвращение в наш план бытия из иллюстративного начинается с неуверенной качки.

– Здесь нельзя спать!

Первое, что я вижу, открывая глаза, – чрезмерно загорелые руки, совершенно не по сезону для города в начале июня. Дворник в яркой спецовке наклонился ко мне и пытается установить нехитрый контакт. Нарушать правила – не мой конёк, так я просто ухожу, поднимаясь с раскалённой крыши.

– Извините...

Солнце оставило болезненный отпечаток у меня на лице, пока я был здесь, но в то же время далеко.

Я поднимаю упавшие блокнот и карандаш, киваю растерянному узбеку и прохожу в дверь на лестницу. Амбарный замок устало висит на ручке, переливаясь всеми оттенками ржавчины. Но мизансцена на этом не заканчивается, чего-то не хватает. Делаю шаг назад и сталкиваюсь с тружеником ЖКХ в дверном проёме.

– А вы случаем не знаете, кто нарисовал картину на асфальте под домом? – спрашиваю у него. – Такую огромную, что только с крыши видно.

На лице у гостя из недалёкого зарубежья на миг возникает подозрение, но внезапно выражение меняется на благостное:

– Какой-то мужчина… Тощий, в пиджаке, – улыбается он. – Вчера весь вечер рисовал. Мы смеялись, мол, в детство впал. А дети ему помогали. У меня самого трое. Асмира тоже. Нравится?

– Очень, – в очередной раз за день выдаю чьё-то желаемое за моё действительное. – Так держать. Станет художницей.

Узбек в спецовке снова растягивает рот в улыбке. Теперь мне здесь делать точно нечего. И пока охранник крыш и чердаков уболтан, я со всей силой неоднократно тыкаю в кнопку старенького лифта, расплавленную зажигалкой.

10

На скрип ключа в массивной двери отвечает звук когтей по паркету. Да так, что я невольно вздрагиваю, ведь здесь отродясь никого не водилось. Нелепо прозванная Белкой за неимением здоровых альтернатив, кажется, вполне освоилась на сорока метрах кирпичной новостройки, не выглядит встревоженной и активно вылизывает себя.

Из хвостатых обитателей всех прошлых квартир могло бы выйти небольшое, но крайне разнообразное кладбище домашних питомцев, будто отобранных строгим жюри для сценария фильма ужасов. Весь этот грустный реестр усопших из животного мира, стоя посреди тускло освещённого коридора, я вываливаю прямо на кошку – вслух. Она всё это время терпеливо и задумчиво смотрит на меня, словно решая, достоин ли я доверия и не закончится ли её история так же трагично. Дело не совсем безнадёжное, но и не пустое: сразу не поймёшь.

В египетской «Книге мёртвых» бог солнца Ра постоянно принимал образ рыжего кота. Того змея, которого в соответствии с мифом препарировал тысячи лет назад небожитель, у меня, к счастью, нет, но начало новой истории тоже попахивает мифологией.

Я опускаюсь на корточки и смотрю ей прямо в зелёные глаза, а она – обратно, сразу в душу.

– Ты как, остаёшься?

Кошка молчит, словно размышляет.

До встречи с Репиным несколько часов. Усатая-полосатая забирается на подоконник и изучает обстановку под весёлые крики с детской площадки далеко внизу. На фоне голубого неба эта сцена достойна кисти кустарного бытописца с Невского проспекта и ценника в 1000 рублей максимум, но зачем что-то рисовать, если есть скучная и безжалостно точная камера в телефоне.

Через пару секунд рыжее на голубом, овеваемое на заднем плане лёгкими облачками, напоминающими развевающуюся фату, летит в мессенджер к музе. Где она? Куда направилась? В каком районе живёт? Может быть, мы соседи? А ведь я по сути о ней ничего до сих пор не знаю. Кажется, даже имя, ультимативно брошенное мне в лицо в ночи на безымянной крыше, не настоящее. Просто первое, что пришло в голову там, на высоте над спящим городом.

А что вообще настоящее в этом мире? Если я могу рисовать фальшивых кошек, кто-то должен был запланировать этот хитрый механизм. Но сейчас он кажется не более понятным, чем дорога, которая привела обезьяну с палкой к самолётам и нейросетям.

Смартфон закончить столь животрепещущую мысль посреди коридора с бежевыми обоями не даёт, приходя с ответом.

«А если бы ты нарисовал крокодила?»

Не праздный вопрос от человека с явно непростой судьбой. Зрит в корень.

«Жилплощадь не позволяет их рисовать».

В стиле любимого пинг-понга отбиваю иронию обратно одним пальцем, два у меня не попадают в клавиатуру. Как другие умудряются ими резво печатать, будто танцуют фламенко, ума не приложу.

«У неё уже есть имя?»

«Белка!»

«С фантазией у тебя конкретные трудности. Почему?»

«От рождения».

«Почему Белка?»

«Ну... Их там тьма – в парке. Ничего другого не пришло в голову, сорри».

«Странные вы художники. Кстати, с чего ты решил, что у тебя девочка?»

А вот это уже удар в поддых мужской логике. И что тут ответишь? А есть такое слово: «белк»?

«Ну рисовал-то я кошку».

Конечно, кошка – понятие абстрактное. Некоторые считают, что это жидкость.

«Теперь, видимо, придётся к ветеринару везти. Заодно и привить. Не знаю, нарисованным животным нужны прививки? И вообще они едят, в туалет ходят?»

«Зачем к ветеринару? Помрёт – новую нарисуешь».

«Не смешно».

Заглядываю на кухню. Хочу выпить воды, но рука как назло удобно ложится на початую бутылку безвестного вина из магазина через дорогу. Я вспоминаю, как Репин однажды просил меня нарисовать ему банкет на юбилей родителей, чтобы сэкономить сто тысяч рублей, но я отказался: придётся потом за чревоугодие, корысть, гордыню и зависть с картины “Трапеза” Перова расплачиваться – ели тогда мужики в рясах нехило. Да и времена нынче непростые. А с гордыней, корыстью и завистью как раз всё по-прежнему прекрасно.

«Я тут подумал…»

Детали трансцендентных перемещений по ту сторону иллюстраций, разумеется, опускаю. Лишнее, да и в принципе ещё не время. С музой мы, похоже, играем в какую-то хитрую «мафию». Никто не готов раскрываться. Ждём, пока город заснёт.

«Я видел твоё грандиозное полотно мелом на асфальте, где мы сидели тогда».

Ответа нет. Мессенджер многозначительно молчит. Я практически ощущаю колебания воздуха по другую сторону линии. Муза затаилась. Неужто не ожидала, что следствие попадёт в нужное русло так быстро.

«Талантливо. Как в музее: большое видится на расстоянии. Вот только не понял, что за оригинал…»

Тишина. Делаю последнюю попытку её нарушить.

«Мы хоть увидимся ещё? Нам есть что обсудить».

Два предложения проваливаются в никуда. Она там, я это чувствую. Что ж, пусть так. Всё, что не делается, не делается к лучшему.

Пускаю звуки улиц себе в дом и выхожу на балкон. Помимо велосипеда и вешалки для одежды одна на одной здесь громоздятся коробки: ненужные вещи и личный архив, который не успел к цифровизации – или не заслужил её. По закону Мёрфи, когда на меня накатывают воспоминания – очередной волной, как у Ван Гога с его «Видом моря близ Ле Сент-Мари-де-ла-Мер», я задеваю нижний ряд, и приливом бумаги эскизы и побрякушки выносит к моим ногам. Не хватает водорослей и морской звезды.

Я с сомнением поднимаю тетрадный лист, который устроился поверх остальных. Подозрительно знакомый почерк, смазанные чернила... В наивном страхе перед собственным прошлым запихиваю лист обратно в коробку вместе со стопкой других, но он, словно распечатка из принтера, аккуратно, даже немножко нежно и зазывающе, вылетает обратно.

Пожалуй, это судьба. Пожелтевший кусок бумаги шершаво ложится в руку и жалостливо просит: ну давай, читай! Подчиняюсь, но видит бог, я не хотел.

11

– Ты когда-нибудь видел «В мире животных», когда белая акула заплывает в косяк рыб в океане? И те организованно разбегаются в разные стороны, сохраняя строй?

Криво, как получается только у него, улыбается Пахомыч или Пах, в миру – Иван Пахомов, для меня – Бяо.

Странный очкарик с вечно обкусанными губами и в мятом пиджаке, который смотрится на нём, как на сломанной вешалке в палатке на ближайшем рынке, где ты дрожишь на картонке в одних портках, примеряя цирковые наряды на три размера больше. Пах – с виду идеальный вариант для использования в качестве груши и одновременно – ярчайший пример мимикрии в школьной фауне. К своим 13 годам он уже где-то на пути к чёрному поясу, поэтому боксёр Ренат, попытавшийся устроить сосунку тёмную в первый же день своей инициации в гимназии, резко растянулся на грязном полу в туалете словно осьминог, выдернутый из стихии на палубу корабля. Приземление было как у космического спускаемого аппарата – жёстким, даже оглушающим, но не фатальным. И, разумеется, теперь об этом не принято говорить.

Отсюда и родилась кличка – Бяо. Я тогда был в восторге от «Закусочной на колёсах» и прочей гонконгской классики на видеокассетах, где тщедушный и извечный спутник Джеки Чана в толстых роговых очках разбрасывал негодяев как дети – хлеб голубям.

Мстить Бяо банда не захотела, но и принимать к себе – тем более. Парень стал пустым местом, с которым никто не общается и не сидит за одной партой. Кроме меня, конечно. Одинаковые материи притягиваются.

– Так забавно наблюдать, – продолжает он с широкой улыбкой. – Они обтекают тебя по коридору, будто ты какой-то хитрый инопланетный организм. Почти по стеночке. Помнишь, Т-1000 из «Терминатора», жидкий металл? Что ж ты такого натворил?

Мне остаётся лишь пожать плечами. С Бяо у нас вполне компанейские отношения: секретиками по-девчоночьи не делимся, но откровенны, насколько на это способны подростки с целой библиотекой комплексов, мнимых и реальных скелетов в шкафу. Хватит на целый «Апофеоз войны» Верещагина. Эта картина странным образом висит у меня над столом, словно напоминая о бренности мира, когда в своём возрасте ты даже не приблизился к его пониманию.

В любом случае объяснить фантасмагорию, случившуюся под берёзой за гаражами, выше моих сил.

– И Рената я не видел уже несколько дней, – загадочно продолжает Пахомов. – Говорят, заболел. А ещё говорят, что ты его вырубил у школы, так что у него траншея на голове образовалась, словно он в «Мортал Комбат» играл не на компе. Вот только без фаталити обошлось.

Хочу сказать, что завершающий удар был в планах, но я его отменил. Говорю, но, разумеется, только про себя.

С Бяо мы обмениваемся видеокассетами и ужасающими оцифрованными копиями на «сиди», пересматриваем каждую неделю «Коммандо», «Рэмбо» и «Идущего в огне». С единственной разницей: мой молчаливый приятель может как Жан-Клод Ван Дамм, Чак Норрис и Джеки Чан, а я только визуализирую свои подвиги, спасая в блокноте принцесс.

– Да я честно без понятия, – неумело вру.

Теперь, спустя столько лет, ясно, откуда это пошло.

– Какой из меня вырубальщик?

Бяо не отзывается эмоциями, двусмысленно поправляет очки и хлопает меня по плечу, закругляясь с разговором. Он вообще задаёт мало вопросов, старается больше слушать и впитывать. Монолог про «В мире животных» может вполне потянуть на его самое длинное словесное соло в истории.

– Ладно, звонок был, пошли, – говорит Пахомов.

В этот момент Лёвик Кагоцкий, всеобщий шут из параллели, явно пародирующий Джима Керри, по дороге в класс решает ловко перемахнуть через тошнотворно выглядящую лужу в рекреации: только что обедом стошнило какую-то первоклассницу. И в чём она неправа? Кормят как могут, конечно.

Я видел заступы на олимпийских соревнованиях по прыжкам в длину, поскольку просто помешан на спортивных трансляциях, но для Лёвика неумелый расчёт его прыжка оборачивается лихим падением прямо в топь, дрифтом метра на три-четыре и клеймом на всю жизнь в виде клички Блёвик.

Рекреация превращается в один сплошной гогот. Смех равняет всех: толстых и тонких, злых и добрых, интровертов и экстравертов, тех, у кого камень за пазухой, и тех, у кого он в ботинке. Перед смехом мы все одинаковые. Даже обычно сдержанный и вечно взъерошенный Гмаль, угорающий до испарины исключительно над своими высокоинтеллектуальными шутками из Хармса и Зощенко, не по возрасту понятых, сгибается пополам.

Строгая литераторша Елена Сергеевна Лиханова, по старой шкидовской традиции сокращённая до ЕсЛи, ещё и потому что употребляет это слово чаще других, выбегает из класса на шум и буквально взрывается от бреющего проката Лёвы: он, как Плющенко в лучшие годы, только без коньков, лёжа и неспешно барражирует на размазанных остатках еды в сторону доски почёта, на которой никогда бы не смог оказаться.

ЕсЛи смеётся до слёз. До сих пор этой солёной воды на лице у неё никто не видел: ни от радости, ни от горя. Но это была сиюминутная слабость, и образ тюремного надзирателя из советских фильмов возвращается мгновенно.

– Марш в класс! Кагоцкий, если завтра не увижу твоих родителей, вылетишь отсюда! – не орёт, а тоном Снежной королевы повелевает ЕсЛи, заполняя всё пространство вокруг, разливаясь от стенки до стенки своим платьем в горошек. – Если человек дурак, то это надолго!

– А если нет, то это на сколько? – шепчет Бяо, подмигивая мне.

Я неспешно захожу в класс: косяк школьников оплывает меня и приземляется за партами. Чужие взгляды бурят затылок и спину так, что становится жарко, словно присел к батарее. Но стоит чуть повернуть голову, как картина рассыпается на мелкие осколки: кто-то настойчиво «сканирует»стену, другие изучают планирующие с дерева кленовые листья, напоминающие кубики тетриса на лёгком уровне.

Аня Потапова рассматривает ногти, как будто весь Эрмитаж уместился на кончиках её тонких пальцев. Дима Федотов провожает взглядом ленивую муху, задержавшуюся на казённых харчах в школе до осени и заполучившую лишний вес. Андрей Гмаль зевает, концентрируя во взгляде всю бренность нашего мира, пока ЕсЛи заливает про жажду деятельности, борьбы и в то же время одиночество поэта, которому мерещится парус одинокий.

Разделяя эту безнадёгу и хандру, я машинально малюю в блокноте, на инстинктах, выработанных долгими месяцами, когда в темноте зимних вечеров зарываюсь под одеяло в родительской брежневке и стекаю в апатию под холодные, умирающие ритмы.

На бумаге выходит что-то осмысленное, но пока неясно, что именно. Всё стандартно: доска, стол, рожи, большие уши и рога. Суповой набор любого школьника.

– Федотов, хватит жевать карандаш, – снова повелевает ЕсЛи. – К доске давай, быстро! Читаем стихотворение Михаила Юрьевича Лермонтова «Парус».

Дима меняется в лице: явно раздосадован тем, что его отвлекли от трапезы канцелярскими принадлежностями. Он робко встаёт, поправляет классический мятый постсоветский пиджак и медленно идёт на Голгофу, неся тяжёлый крест. От счастья его отделяют всего три четверостишья, но даже самая короткая дорога бывает бесконечной. С ненавистью к Михаилу Юрьевичу, обычно уверенный в себе Федотов по-козлиному блеет что-то про «туман моря голубого». Разумеется, слово «голубой» вызывает повсеместное хихиканье.

В тот момент, когда изрядно вспотевший Федотов просит бури, как будто в буре есть покой, между пальцами шестиклассника просачивается вонючий дым. Так может пахнуть только «Пётр I», всегда первый, которым шмалят старшеклассники за углом школы.

Лиханова с некоторой задержкой оборачивается и замечает в руке у Димы раскуренную сигарету. Растерянный Федот бросает её на пол, машинально давит ногой и застывает в немой сцене.

– Ты совсем сдурел, что ли? – уже не вопрошает, а сиреной заводится ЕсЛи, хватая визави за пиджак. – Марш к директору, дегенерат!

Когда она выкидывает вперёд руку, словно собирается отправить дартс в яблочко, и указывает на дверь, в её пальцах появляется ещё одна сигарета. И тут у всех окончательно срывает клапаны. ЕсЛи отшатывается назад под оглушительное улюлюканье ржущего 6А и без сил падает на стул.

Шоу выглядит ярко и забавно, но только в этот момент я синхронизирую свой рисунок с окружающей реальностью. Стоп, теперь и в учебниках по древнему миру становится опасно малевать? Не хотелось бы призвать Тутанхамона в наши скромные классы. Ему не зайдут порубленная штукатурка и полуживые фикусы.

Возникает ощущение, что меня спалили: липкое и паническое, когда холодеют руки и в голове проносятся возможные последствия, но на удивление никто не смотрит в мою сторону. Кагоцкий уже проворачивал шутки с куревом на уроке изо, вставлял сигареты в рот Аристотелю и Платону. Правда, пока не поджигал. Но осадок всегда остаётся. И сегодня шестому «а» невдомёк, что наш Джим Керри сейчас либо скверно пахнет под дверью у директора, вызывая отвращение у молоденькой секретарши, либо уже по полной получает от матери в мрачном коридоре соседней девятиэтажки. Отмыть рвоту легче, чем репутацию.

Всех спасает противный звонок на перемену – извечная отдушина двоечников, надежда и опора униженных школьной программой и оскорблённых классиками. Уже через минуту дым улетучивается через окно, открытое Федотовым со скрипом и снегопадом из облупившейся краски. Хабарик умело затушен и заброшен под кипу мусора в ведро у стола Если. Скандал не нужен никому, так что обе стороны гомерической пантомимы негласно договариваются молчать. А зрители уже посмеялись вдоволь, им достаточно.

Бяо как гамельнский дудочник уводит меня за собой из школы. За длинную перемену мы успеваем сгонять в универсам через дорогу за чупа-чупсами и новомодными сникерсами, полностью наплевав на материнское «кушай хорошо». Хорошо не значит скучно. Затем, потратив мелочь, мы сидим на задних партах, выдувая пузыри.

Рекордсмен Саша Спирин, прозванный Сопли за умение в период орви производить зелёную ленту практически до пола, опять не оставляет никому шансов. Напихав за щёки десять «бомбибомов», он выдувает разноцветный царь-пузырь размером с мяч и разводит руки в сторону, празднуя победу. Но когда усатый математик Пал Саныч Крынников, в нашем подполье Пацаныч, проплывает со своим старомодным портфелем к столу, шар взрывается и облепляет лицо Спирина от уха до уха.

– Ну дебил, – жужжит себе в усы Пацаныч, поправляя засаленные волосы и видавший виды пиджак.

Сопли пытается собрать руками налипшую массу под нашу истерику, к которой, как инструменты в оркестре, один за одним присоединяются одноклассники, но тщетно. Даже обычно манерная красотка Аня Потапова, выглядящая, словно только что сошла с подиума, хохочет до слёз, опустившись на колени у своей парты. Гмаль уже даже не плачет, а кричит ослом, пытаясь вернуть дыхание.

В этот момент время как будто останавливается. Пробираясь к своей парте сквозь раскрасневшиеся от смеха физиономии, я фокусирую взгляд на странном состаренном листе бумаги, торчащем из учебника по алгебре. На заднем фоне народ активно комментирует новый образ Спирина, сравнивая его с героем комиксов про Стэнли Ипкиса и фильма «Маска», но через пару секунд я, уже на автопилоте в рекреации, пробегаю по ровному, почти каллиграфическому почерку. Смех остаётся позади, фоном.

«Савва, здравствуй! Мы не знакомы. И даже не пытайся гадать, смотреть по сторонам, хотя это никогда не помешает. Я удивлён, как легко ты справился с неожиданным даром, свалившимся на твою голову. Другой бы слёг или ходил тенью себя прежнего, но ты в полном порядке.

Наверняка сейчас думаешь: да что они могут знать о том, что творится у меня на душе? Но поверь мне: не ты первый. И, возможно, даже не первый после тысячи. Ход вещей не остановить, время идёт своим чередом, перемалывая людей. И ты просто оказался в нужном месте в нужное время. Или наоборот: в ненужном – в ненужное. Решай сам.

Учти: в том, что ты недавно познал, у тебя не будет проводников. Ждёшь объяснений и инструкций, как в ваших любимых играх? Не рассчитывай. Дальнейший путь зависит только от тебя. Ты можешь благополучно забыть то, что видел, как это забудут все остальные. Со временем увиденное будет казаться им наваждением, сном. Так сделали многие, прожив свои банальные и скучные жизни. Возможно, и к лучшему.

В твоём даре, если он, конечно, не погаснет, как спичка на сквозняке, нет никакого величия. Даже если ты продолжишь, попытаешься понять, зачем он нужен и откуда пошёл, простых и однозначных ответов не будет. Но один совет готов тебе дать: не трать свой талант попусту. Он не стоит рисунков в учебниках и детских шалостей. Прометей сберёг для людей огонь. Ты сбереги свой. Что дальше, решать только тебе. Однажды ты найдёшь ему применение. Или применение найдёт тебя. Нужно просто набраться терпения.

Возможно, когда-нибудь наши пути пересекутся, но есть шанс, что мы никогда не встретимся. В любом случае удачи! Не растеряй её!».

Сердце бьётся как сумасшедшее и готово выпрыгнуть из груди, в голове адски пульсирует кровь, но спасение приходит откуда не ждали.

– Эй, Красильщиков, отдельное приглашение требуется? – прерывает скоростной бег гормонов козлиный голос Пацаныча из двери. – Пять секунд тебе определиться: остаёшься тут или идёшь на математику.

И опять выбирать мне.

– Конечно, на математику, Павел Александрович, – слышу издалека собственный голос.

– Мудро!

Лист ложится в карман, чтобы к нему никогда не возвращаться.

12

Из лёгкого сумрака воспоминаний, налетевших тёплым южным ветром, выводит очередное мягкое прикосновение. Кошка настойчиво трётся о мою ногу, словно она проводник между мирами. С живыми тварями, появившимися естественным путём, всё понятно, опыт есть. Но вот с рисованными... Этот бездумный эксперимент ради сиюминутного эффекта достоин самого Иуды Лёва бен Бецалеля с его големом из средневекового пражского гетто да Виктора Франкенштейна для полного комплекта литературных ассоциаций.

– Рисованный корм тебе подойдёт, Белка?

На полном серьёзе спрашиваю у кошки и чувствую, что это имя ей как корове седло. Своё седло я ношу много лет, привык. Почему бы не оставить просто Рыжую, поменяв строчную на заглавную? Эврика! Рыжая и Белка ещё пару секунд борются в моей голове. Но последняя побеждает с заметным преимуществом.

На виртуальный корм молчание строго отрицательное. Так наверно потихоньку сходят с ума, начиная различать нюансы в бессознательном. Представляю себя лет через двадцать в захламлённой квартире, набитой рисованными кошками. Они все, будто созданные под копирку нейросетью, лукаво смотрят на меня и требуют жрать. Перспектива не впечатляет.

– Ладно, Рыжая, уже иду в магазин!

Быстро утрамбовываю своё прошлое обратно в коробку и ретируюсь с балкона на кухню, а затем в общий коридор. До магазина метров пятьдесят – за угол завернуть. Но и тут я умудряюсь чуть не попасть под электросамокат, на котором с улюлюканьем и визгом несутся трое странно одетых тинейджеров, не по сезону и не по времени: пацаны в видавших виды картузах, которые сегодня можно увидеть лишь в музее, девочка – в залатанном платке. Рядом бежит гавкающая собака, замызганная и неопределённой породы.

– Эй, вы чего, совсем сдурели? – ору им вслед, но тут же осекаюсь. – Да иди ты!

Набираю первый попавшийся номер – самый желанный на текущий момент. Разумеется, музы. Через пару секунд она берёт трубку.

– Представляешь, меня сейчас чуть «Тройка» не сбила!

– Опохмелялся «Балтикой»? Не везёт мне, опять связалась не с тем, – смеётся она. – А с виду вроде приличный парень – художник.

– Да нет же, реально перовская. Даже одежда один в один. И собака при них. Только без бочки, на жёлтом электросамокате. И никаких безысходных страданий на лице, одна безудержная радость. Бабку какую-то опрокинули у кондитерской и уехали дальше – за горизонт.

Она долго молчит, но возвращается:

– Если бы тебя не видела лично, подумала бы, что ты под грибами. Даже дети цветов на Вудстоке наверное такого бреда не несли!