Илья Арсенин Я рисую город

Но разве может быть так, чтобы нарисованный на обрывке тетрадного листа цветок в горшке вдруг возник на самом деле? В этой реальности. И его можно было полить, переставить, уронить на пол, собрав затем осколки. Вопрос нашего восприятия. Философия и демагогия? Вам виднее. Но второклассники так не могут. И вы не можете, а я могу. В этом, пожалуй, вся разница.

Нас немного. Я знаю полтора десятка. Некоторых – лишь шапочно, по куцым профилям в соцсетях, где из правды почти ничего. Разумеется, тех, кто однажды обнаружил в себе нечто ирреальное, больше. Но либо они не поверили «своему счастью» и предпочли о нём забыть, либо не встретили никого, кто мог бы серьёзно посмотреть им в глаза, а не рассмеяться. Нельзя быть особенным в одиночку.

Я сижу на крыше несуразной, облупленной многоэтажки, свесив ноги с парапета. Внизу спит город: тихо посапывают мостовые, шуршат кронами в дрёме скверы и парки, собака провожает безразличным лаем прохожего, который сложным узором обходит площадь.

В этом бесхитростном созерцании до меня никому нет дела: ни шкодливому летнему ветру, ни холодным звёздам, ни пушистым облакам, ни даже запахам жареной рыбы, млечным путём летящих в никуда из соседних окон. Как же надо ненавидеть рыбу, чтобы провоцировать на такие ароматы? Лучше сразу похоронить.

На балконе подо мной помятый мужичонка в майке-алкоголичке, с сигаретой в зубах и стаканом в дрожащих руках неуверенно стряхивает пепел в консервную банку и регулярно кричит в открытую дверь, грозясь, что «мы им покажем». Ни один студент художественного вуза по своей воле не согласится обессмертить жизнь безликой брежневки в рядовом спальном районе, но я уже не студент – и я здесь. Возможно, карикатурный сюжет подошёл бы для галереи знаменитых «Митьков»: лубочно, без аллегорий и назидательности, трогательно и в приглушённых тонах. В общем – жизненно.

Отточенными движениями по памяти срисовываю с советского антиалкогольного плаката 70-х, который висит у друзей в уборной как напоминание, ядовито-зелёную бутылку водки с издевательской надписью «Сок» на этикетке. Правда, на глаз, не учитывая пропорции – тара и вправду выходит великовата.

Пузатый обитатель «панельки» не верит своим глазам, вертит головой в недоумении, обходит балкон, делает ещё несколько усилий и вдруг сладко улыбается куда-то ввысь. В благодарность? Есть за что сказать спасибо – какой-никакой фитнес. Не думаю, что в его жизни много разминок, планок и подтягиваний.

Хлопает балконная дверь. Пойдёт проспится, не иначе, а завтра проверит, не померещилось ли.

На тротуаре проспекта, который стрелой летит в мою сторону, материализуется одинокий велосипедист. Он неумолимо приближается к скверу, где коммунальщики аккуратно вырыли днём яму, но огородить забыли. Кусты и летние сумерки прекрасно маскируют эту идеальную ловушку. Видео фатальных падений веселят только в соцсетях, поэтому я беру блокнот, закрашиваю провал, откладываю в сторону бумагу и с удовольствием наблюдаю за результатом.

Яма моментально затягивается, словно рана в фантастических фильмах, а ничего так и не приметивший двухколёсный полуночник на радость себе отправляется домой, а не в больницу. Может быть, и не стоит подыгрывать случаю, решать за него, но большие дела начинаются с малого – не стоит забывать об этом.

Внезапно всем своим весом наваливается усталость. Силы потрачены на нелепую игру в божественную сущность, но и этого хватает для того, чтобы наконец побороть бессонницу. Я отхожу к стене, медленно сползаю вниз по бетонной коробке, измазанной кривыми граффити, и делаю глубокий вдох.

Когда взгляд окончательно туманится, из последних сил замечаю фигуру в дальней части пространства. Чёрт возьми, и как это происходит?! Из всех крыш неприметного района на севере этот лунатик выбрал мою и как-то просочился сюда сквозь дверь, закрытую на стереотипный ржавый амбарный замок. Сам уйдёт или помочь? Тот, словно отвечая на мой мысленный запрос, мотает головой, отказываясь менять направление: не слишком уверенно, но так неумолимо идёт к краю.

Напрягаю зрение и вижу, что это девушка. В полумраке сложно разобрать, на вид может быть сколько угодно – от пятнадцати до сорока. Стройная, в узких джинсах и толстовке, кажется, с каким-то шаблонным агрессивным принтом, который то и дело выскальзывает из тени. Она становится на парапет, а внизу, между прочим, девять этажей и пару рядов автомобилей.

Ещё несколько секунд колеблюсь… Повернёт обратно? Ну мало ли, зачем она здесь… Но, кажется, для неё как раз много.

Я хватаюсь за блокнот и делаю несколько резких движений карандашом, словно рисую поле для крестиков-ноликов. Под мой судорожный набросок фигура птицей исчезает в провале. Ни сомнений, ни терзаний на краю. Будто крыша тут бесконечная.

Не спеша подхожу к обрыву и заглядываю вниз. На зелёной сетке, обычно укрывающей осыпающиеся балконы исторического центра, болтается ошарашенная девушка. Покачивается на волнах, как парус одинокий. Не вправе её винить – сам был бы в шоке.

Секунду назад я зачем-то фантазировал, что симпатичная. Теперь остаётся лишь себя похвалить: художник замечает всё – неважно, сколько у него времени.

– Забирайся сюда!

Я покорно поднимаю руки, а затем протягиваю ей одну из них.

Она фокусирует взгляд, пристально смотрит на меня и боязливо, как паук, пятится назад. Реакция предсказуемая – коктейль из страха и удивления. Её стильная короткая причёска коронует всю гамму чувств. Точёный профиль, холодные черты лица – собирается послать к чёрту.

Что ж, ничего нового. Если считать всех, кто отправлял меня по этому же адресу, можно заселить новый жилой комплекс в пригороде. Да и пикап никогда не был моей сильной стороной. В противном случае я бы сейчас не торчал в одиночестве на крыше, а намазанный кремом и сдобренный вином возлежал где-то на фоне ковра и телевизора.

– Хватит дурить! – настаиваю я. – Не время и не место. Как тебя зовут?

Ночная тишина разбавляется лишь далёкой сиреной да шумом двигателей редких проезжающих машин. Кажется, я слышу прерывистое дыхание, словно девушка очнулась от кошмара и балансирует на грани реальности и сна.

– Маша! – внезапно тихо выдыхает она, наконец сделав выбор.

– Что ж, Маша, пока ты паришь на уровне девятого этажа, к нам могут возникнуть вопросики… Не хватало тут ещё историй про ведьм с айфонами.

Она по-кошачьи подползает ко мне и берёт за руку. Я вытягиваю её на твёрдую поверхность и делаю пару шагов назад. В воздухе знакомиться мне ещё не приходилось.

– Странное время выбрала, чтобы полетать.

К идиотам в жизни, как правило, больше доверия.

– Что тут произошло? Кто ты такой? Откуда…

Она осекается и снова заглядывает за край, пытаясь удостовериться, что там только воздух.

– Давай спустимся вниз хотя бы.

Как умею, то есть практически никак, тяну время. Но интрига не может жить вечно. Её распирает, как доширак, забытый в кастрюле.

– Никуда я с тобой не пойду!

Реакция безапелляционная и хлёсткая, словно взрыв петарды под окнами вчера вечером.

– Понимаю. Тогда будет иначе, – достаю из кармана «сяоми». – Звоню в полицию. Чтобы твой нырок с крыши не был на моей совести. Пусть камеры посмотрят…

– Стой!

По её лицу скользят сомнения, но быстро обращаются в безразличие, напускное или нет.

– Окей, я спущусь.

2

Прохладный воздух летней ночи изгоняет сон. Я стою у обшарпанного подъезда и уже почти что не верю в историю с «дамой в беде», пойманной в сеть. В ней есть что-то настойчиво кинематографичное, словно это завязка для подросткового ромкома о встрече, которая обязательно станет судьбоносной. Но скрип за спиной воскрешает исчезающую иллюзию.

Она выходит под жалостливый писк домофона. На этот раз через дверь – без глупостей. Неловко, будто заполняя паузу, поправляет худи, делает несколько шагов вперёд и садится на асфальт. Не знаю, что нужно сделать или сказать в такой ситуации, поэтому просто следую её примеру.

Маша молчит – долго, упорно, навязчиво, многозначительно. В этом молчании больше смысла, чем в сотне диалогов, которые могли бы разбить тишину.

– Это бордюр или поребрик? – внезапно вырывается у меня.

Непреднамеренная и необоснованная игра в слова – мой конёк.

Она резко поворачивается и пристально смотрит в глаза:

– Ты дурак?

Как будто ей действительно интересно, а у меня есть однозначный ответ. Существуют аргументы как за, так и против. Следуя заветам бизнес-тренеров, их можно отразить в разных графах таблицы и потом вычеркнуть лишнее.

– Всё возможно. Нормальные люди не спят на крыше в полночь. Но вот что интересно: столько лет тут живу, ни разу не приходилось в речи жонглировать бордюром с поребриком. Мы всегда говорили просто: тротуар. Хотя бок тротуара тоже звучит странно, будто его можно почесать. В общем, дилемма из серии «надеть-одеть».

Она пропускает мою идиотскую ремарку мимо ушей. Или делает вид, что пропускает, продолжая смотреть вдаль.

Через дорогу в парке ветер играет в прятки в кронах деревьев, зелёный человечек на свёрнутом вбок экране светофора комично стремится вниз – к поребрику или бордюру, а два хрестоматийных забулдыги выпивают из горла на скамейке, весело оглашая окрестности беззаботным матом.

Тощий человек в клетчатом пиджаке, максимально несуразный в моменте, проходит мимо нас с ироничной улыбкой и внезапно желает хорошего вечера. Такого здесь ещё не бывало, надо запомнить.

– Есть закурить? – резко выходит из забытья моя новая знакомая.

– Я где-то слышал, что это вредно…

– Ты мне не мама, умник!

– И это хорошо. Маме бы не понравилось.

Я слегка поворачиваю голову, будто подсматривая правильные ответы на школьный тест у соседа по парте. Маша зависла вне реальности, потерялась, зацепилась за край матрицы, застряла в полигонах.

– Вообще я не курю… – вдруг говорит она.

– Тогда зачем?

– Мне показалось, что так будет лучше… Соответствует моменту. Больше ничего не пришло в голову.

Убеждаюсь в правильности первого впечатления: чёткий профиль, почти белые крашеные волосы, резкие, слегка заострённые, благородные черты лица. Что-то очень притягательное, но в то же время ледяное, как случайное утреннее закаливание из-за плохого напора воды в ванной.

– Кто ты такой?

Она снова фокусирует взгляд на мне и повторяет вопрос, который уже звучал на крыше многоэтажки с голубями. И опять – в пустоту.

– Художник.

– У художника есть имя?

– Савва.

Её брови выстраиваются в странную дугу. Серьёзно?

– Могу паспорт показать. Хорошо, конечно, что не Агафон или Фома – были варианты похуже. По крайней мере, в художке, когда раздавали прозвища, и думать не пришлось. Саврасов и Саврасов...

– Это, у которого в учебнике «Грачи прилетели»? – перебивает она.

– Да… Пейзажи по молодости рисовал, баловался красотами природы. Неплохо выходило… Банальщина, разумеется, но не всем дано шедевры создавать. Кто-то должен заполнять пустоту обыденности.

Она молчит. Кажется, не дышит и создаёт пустоту, которую придётся заполнить другим.

– Знаешь, у Саврасова тоже были свои «Бурлаки», – устанавливаю контакт.

Данные грузятся, ждите.

– И раньше Репина, но таковы уж законы шоу-бизнеса. С XIX века мало что изменилось. А тренд на увековечивание этих работяг вообще запустил Верещагин. Его бурлаки схематичные, не такие детализированные, но «запостил» он их заметно раньше других. Представь себе, если бы в те времена были соцсети. Илья Ефимович бы написал: «Друзья! Моя новая картина уже на канале. Поставьте лайк, чтобы помочь в продвижении». Саврасов отвечает в комментариях: «Что за дела, сюжеты воруешь?! Совесть есть?». А ниже Верещагин присоединяется: «Чья бы корова мычала. Я своих в 1866 году закончил, когда ещё не было модно»... И тут в дело вступают боты, которые всех рассудят и всем напихают адекватной оценки…

Это пока самое значительное и абсурдное многословие за сегодняшнюю ночь, но неожиданно она слегка улыбается – одними уголками губ. Или мне просто чудится. Если так можно пробить броню, то я готов наговорить про живопись ещё на целый подкаст.

Она встаёт, отряхивает джинсы, направляет взгляд на крышу, потом вниз, будто прочерчивая воображаемую траекторию. Под нами лишь потрескавшийся паутинкой асфальт, ничего интересного. Делает пару шагов вперёд, но внезапно оборачивается, отвечая на повисшую недосказанность. А её здесь предельная концентрация, хоть топор вешай.

– Ждёшь благодарности?

– За что? – машинально отвечаю я. – Нет, даже не думал, если честно… Хотя вроде бы звучит неплохо… Может, телефонами обменяемся? Ситуация нетривиальная. И она не завершена…

– Это ты меня на свиданку зовёшь? Думаешь, я просто мечтаю выгуляться с парнем?

– Не думаю, но начало странное.

– Считаешь, будет продолжение?

Звучит логично. Вряд ли у неё были планы на завтрашнее утро. Но вот так отпустить, пусть и случайную жизнь, я не могу. Уж слишком она реальная в сравнении с моей.

Маша опускается на корточки рядом с детским рисунком на асфальте, который вопреки всему улыбается забавной мультяшной мордой, поднимает огрызок мелка и выводит номер.

Пока я забиваю комбинацию цифр в смартфон, пространство пустеет. Вижу только удаляющийся силуэт.

– Стой! Слушай, на сегодня хватит странных поступков… Пожалуйста!

Она замедляет шаг, но ещё раз обернуться не решается. Мгновение – и её нет. Была ли она вообще? Или показалось? И появится ли случай снова её увидеть?

«Маша» в телефонной книге у меня уже есть. Поэтому просто пишу: «Она». У каждого художника должна быть муза. Возможно, я только что нашёл свою.

3

На потолке меня встречает нелепая, шаблонная люстра из интерьера строительного магазина. За окном светло, шесть утра, лето. Счастье? Солнце прицельно бьёт мне в глаза, появляясь в просвете между корпусами нелепого «человейника» буквально на несколько десятков минут, и дальше следует в соседний двор на пробежку по небосклону. Даже у солнца есть дела, а у меня нет.

Для тех, кому сложно радоваться простым вещам, ранний подъём – мучительное ощущение. Для меня – отнюдь. Через двадцать секунд я готов почти ко всему, хочу любить мир и рисовать его во всех красках. И к завтраку, заметьте, это не проходит.

Двор гремит «басами» мусоровоза, угощает сполна высокими нотами баков от работы уборщиков, «оркестровым» многоголосьем отъезжающих автомобилей, словно кто-то сыгрывается перед партитурой. Кажется, сейчас на сцену выйдет старушка, ставшая частью интерьера филармонии, и манерно произнесёт: «Уважаемые зрители этого утра, убедительная просьба выключить свои мобильные телефоны и наслаждаться реальной жизнью». Эти звуки ни с чем не спутать и ни на что не променять. В просыпающемся летнем городе лучшая звуковая гармония помимо взятой в заложники тишины.

Светлые стены однушки завешаны искусством разных форматов и всех мастей. По старой привычке я тащу безделушки и любительские полотна с блошиных рынков и городских променадов, словно вспоминаю своё полуголодное студенческое прошлое. Эти работы, как фото в соцсетях, отмеряют прошлое и заставляют в него поверить: где был и что видел.

Сменяют друг друга в круговерти артефактов деревянная театральная маска, купленная на сеульском базаре, жгуче-оранжевое солнце, опускающееся в море на фоне настоящих ракушек из хорватского Пореча, пляшущие инструменты в ландшафтах Стамбула, нелогично подрезанные в центральном парке Мадрида у местного умельца, самаркандская площадь Регистан, выполненная кофейными красками, португальский акварельный город из лавки старьёвщика в Лиссабоне... Компанию им составляют два свитка: китайский, насильно врученный в Пекине надоедливыми студентами художки за несколько юаней, и японский – с клёнами, тонко нарисованными поверх пластика. Вот такое экологическое искусство.

Как вишенка на торте, прямо напротив в рамке висит туманный Петербург в чёрных красках холста, позаимствованный, словно из безымянного нуара. Много лет назад потратил полторы тысячи на базаре у Гостиного двора. Архаичный трамвай, пунктирные рельсы, женщина в красном платье под зонтом, удаляющаяся в темноту и контрастирующая с мрачной тональностью композиции. В нижнем углу зависли инициалы – М.Л. Теперь уже и не узнаешь, кто это был.

Смартфон лежит на полке рядом, будто собачонка, привязанная поводком к хозяину. Чёртова привычка цифрового века! Оповещений не густо… Всего одно сообщение в мессенджере за ночь: «Это мой город». Без восклицательных знаков, смайликов и объяснений. Внезапно от неё!

Вчера по пути домой я отправил новой знакомой смайлик палитры с красками и написал: «Не делай глупостей…». Чтобы муза не расслаблялась. Даже нимфу в наши времена надо держать в тонусе.

«И что это значит?» – коротко отвечаю, не особо ожидая реакции.

Начинаю откладывать трубку, но она «булькает» в тот же миг, словно кто-то ждал этого шестичасового утреннего касания.

«Это мой город. Его у меня не отнять».

Буквы агрессивно появляются на экране, чтобы всё окончательно запутать.

«Тогда зачем?»

«Не хочу, чтобы кто-то решал за меня. Ты рисуешь город, а я в нём живу».

Откуда она знает, что я рисую? Тем более город?

«Кто-то – это кто-то конкретный?»

«Долгая история. И явно не для переписки с едва знакомым человеком».

Принцессы вообще редко благодарны тем, кто их спас. Но сейчас не дело закусывать губу.

«Я готов послушать. Время у меня в избытке. Хотя и просрочил былину на семь лет…»

«В смысле?»

«Илья Муромец тридцать три года провёл на удалёнке. Плюс три месяца. Получается, я уже немного опоздал».

Чат неоднозначно замолкает. Три точки обещают новое сообщение, но его нет. Написала, а затем стёрла?

Я наливаю кофе, выхожу на балкон и с двадцатого этажа оглядываю владения. В распоряжении весь горизонт, никаких высоких зданий на десятки километров, граница города, а дальше – только леса и небо. Настолько синее и бездонное, что кажется, будто некоторые элементы попросту не прогрузились. Жду завершения скачивания. 98, 99, 100?

С верхнего этажа по привычке идёт снег. Беспокойный сосед монотонно сыпет сигаретным пеплом и кашляет, словно у него чахотка. Того, что он производит за неделю, хватило бы на целый сугроб. Весь этот снегопад настолько надоел, что я ставлю чашку на столик и забираю из комнаты блокнот. Тратить силы на столь нелепый трюк – нарушение всех неписаных правил, но без небольшого хулиганства жизнь – скука смертная. Пока ты не угрожаешь миру, ничего не кажется лишним.

Рисую струю воды, убираю карандаш и слышу многоэтажный мат сверху – небоскрёб в мире ругани. Осторожно выглядываю: помятый мужик в недоумении бродит взглядом по сторонам, выискивая источник расстройства на безоблачном небе. Не рассчитал: водопад получился знатный, помыл несколько этажей, заодно и голову. С граммовками у меня проблемы, хотя я тщательно пытаюсь соблюдать заветы рецептов с «Ютуба».

– Слышь, козлина, я тебя найду! – обещает сосед кому-то несуществующему.

Или нужно принять на свой счёт?

Глухо хлопает балконное окно, дальше – тишина.

Допиваю кофе, снова беру телефон. Одно новое сообщение на экране:

«Что произошло той ночью на крыше?».

Ненавижу навязчивые вопросы, но тут я сам вляпался – винить некого. Мы, артельщики, стараемся не вмешиваться в дела зрителей. Если и вмешиваемся, то делаем это незаметно. Как авторы пьес, наблюдающие за реакцией публики на премьере, спрятавшись за пыльной портьерой. Но мог ли я поступить иначе? Просто отойти и позволить случиться тому, что должно было случиться. В жизни есть развилки, где сначала делаешь выбор, а лишь потом понимаешь его суть.

Впрочем, в пазле тех летних сумерек не хватает массы деталей. Так с крыши прыгают в супергеройском кино, которое я терпеть не могу. Разочарованные и уставшие долго колеблются на парапете.

«В двух словах не объяснишь!» – пересылаю её сообщение в тот же чат.

Этакая закольцованная метаирония. Она, как змей Уроборос, кусает собственный хвост.

«Слушай, Муромец, знаешь, кто такая Савишна?»

Неожиданно да. В художке я рисовал батальную сцену из славянской мифологии.

«Жена его? То есть моя, если я Муромец…»

«Поляница, воительница» – пишет муза.

Это из тех, что дрон на лету остановит и горящую путёвку найдёт?

«Победить её можно только в честном поединке. А ты играешь нечестно».

«Может быть, потому, что я не играю?»

«Значит, всё это было по-настоящему? Не приснилось?»

«Ну я себя только что ущипнул, вроде больно».

Экран зависает в ожидании, многозначительно отсвечивая на солнце. Я вглядываюсь в своё небритое отражение и не нахожу ничего нового.

«Эта встреча не может быть случайной».

По крайней мере не похоже, что она планирует завершить задуманное.

«Да, судьба свела нас вместе… Готовься к разбросанным носкам поутру и семейной ипотеке».

«Я многое обдумала… Ты прав, ситуация не завершена».

Как будто это и впрямь нечто механическое.

«И что делать?»

«Сегодня в 12. В центральном парке. Там есть пирс».

В моей юности так во дворе забивали стрелки, пародируя бандитов из телесериалов.

«Буду непременно».

4

До встречи ещё масса времени. Стараюсь о ней не думать и не задавать себе лишних вопросов, но лишние всё равно прорываются в мой мир: бессознательно и легко, словно сквозь газетную бумагу. Что это за игра такая? Образная она или реальная? И при чём тут поляница? Муромец пришёлся к слову, хохма, не более того… Как ситуация вышла из-под контроля?!

И уж она-то, крашеная блондинка с эффектным андеркатом, одетая в модные джинсы и явно недешёвое худи, кажется последним человеком в мире, который на досуге «пощипывает» в библиотеке сборники былин, перечитывает сказания и запивает блины сбитнем, поправляя лапти.

Из десятка полезных дел, которыми можно заняться в ближайшее время, я, конечно же, выбираю единственное пустое – решаю окунуться в семейную жизнь Ильи Муромца и продуктивно начать день. Возможно, будет козырь в рукаве перед встречей. Кто погуглил, тот вооружён.

Неожиданно жену богатыря звали Марьей, какое совпадение. Савишна – отчество. Одного Саввы в этой истории, видимо, недостаточно. Но здесь параллели вроде бы заканчиваются. Пара фраз и несколько смайликов в чате ещё не делают тебя знатоком человеческой психологии.

Что дальше? Познакомились они через поединок. Дважды богатырь уклонялся от сражения, но на третий не сумел. Побеждённая, она сняла шлем, после чего оба отправились в загс. А однажды, пока Илья был в отпуске, даже спасла Киев от Тугарина Змея, натянув мужнин бронежилет. Неужели, у них был один и тот же размер?

Похоже, Муромец мне здесь ничем не поможет, но по крайней мере я с удовольствием убил десять минут. Из этих отрезков моей не слишком насыщенной жизни можно сформировать грандиозное кладбище.

От необходимости дальше читать про наше былинное прошлое избавляет телефонный звонок. На другой стороне: Полено. Сокращённое от Поленова в нашей художественной тусовке. На втором курсе он безответно сох по исторической живописи, а однажды подарил куратору потока Репину, в очередной раз страдавшему от похмелья, репродукцию поленовского же «Воскрешения дочери Иаира» своей кисти. Вместо девушки нарисовал Репина, а Христом изобразил себя. Слишком самоуверенно, но Бог простит – так мы, по крайней мере, тогда решили. Внезапно обретённую после нехитрого арт-перформанса кличку он регулярно подтверждал своей неуклюжестью. Ничего в жизни не бывает просто так.

– Здорово, Савва! Женщину ещё не завёл? – выпаливает Полено, видимо, первое, что приходит в голову.

– Ты ради этого мне позвонил в семь утра? Женщина – не хомяк, но вообще-то завёл. Только что. Точнее, музу...

– Вижу, не отпустил тебя коньячок.

– Отпустит, я к тебе приду.

– Ладно, короче, тут такое дело. Разговор есть, не телефонный. Помнишь те странные артефакты на картинах, про которые я тебе говорил?

Полено работает в Российском музее. Чем-то там заведует, но у них такие регалии, что без пол-литра акварели не разберёшься. Тем более есть всплывающие подсказки – бейджики. Да и потом посреди хаоса повседневности я стараюсь не создавать запасов ненужной информации.

– Помню. Природа у Шишкина настолько очистилась, что медведи сбежали с картины.

– Смешно. Вот только мне уже не очень. Куся вчера орала как резаная. Чуть фрукты с натюрмортов не попадали.

Куся – Марина Ильинична Кустинская. Или Мария Ильинична. Или не Ильинична вовсе – не суть. Большой босс подземелья, для разговора с которым недостаточно просто прокачать уровни и налутать шмот. За полтинник, с целым иконостасом наград, которые в становой тяге не вытянул бы даже уважаемый Леонид Ильич Брежнев. Рубит с плеча направо и налево, разбрызгивая вокруг себя флюиды пафоса, высокой культуры и дорогущих духов стоимостью во всю квартальную премию. Но один в один кустодиевская «Купчиха за чаем». Чёрный байховый хлещет вёдрами, и офисный кот есть – такой же холёный. Плюс очень ностальгирует по дореволюционным порядкам, носит архаичные головные уборы, когда в городе с крыш не капает. Почти всё сходится.