ЧерновикПолная версия:
Артём Зимин Путь некроманта: Выбор
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Куда поехал?
— К тракту.
— Один?
— Вроде один.
Гарт бросил на Кая короткий взгляд.
— Я говорил, добром это не кончится.
Велена не ответила.
Той ночью она снова достала кольцо.
И снова не использовала.
Кай понял это много позже: иногда человек не зовёт на помощь не потому, что не хочет спастись. А потому, что боится: помощь придёт слишком громко и приведёт за собой тех, от кого ты прячешься.
Но тогда он думал проще.
Мать сидит у окна.
Мать боится.
Значит, виноват он.
На третью ночь Велена всё-таки произнесла имя.
Кай проснулся от шёпота.
Сначала он решил, что мать молится. Она часто молилась тихо, почти беззвучно, чтобы не будить его и не раздражать Гарта. Но в этот раз слова были другими. Не молитвенными. Слишком короткими. Слишком человеческими.
— Аврелий, — прошептала Велена.
Кай открыл глаза.
В доме было темно. В печи дотлевали угли, на стене дрожало слабое красное пятно. Гарт спал на лавке у дальней стены, повернувшись лицом к окну. От него пахло брагой и мокрой шерстью.
Велена сидела у стола.
Перед ней лежало кольцо с тёмным камнем.
— Аврелий, — повторила она.
Камень не ответил.
Кай не шевельнулся.
Он лежал на своей постели и смотрел сквозь полутьму, боясь даже вдохнуть громче. Мать держала кольцо обеими руками, будто это была не вещь, а маленькое живое сердце, которое можно раздавить слишком сильным движением.
— Аврелий, — сказала она в третий раз.
Камень вспыхнул.
Не ярко. Не как огонь. Внутри него разгорелась холодная синяя искра, и воздух над столом едва заметно дрогнул.
Гарт что-то пробормотал во сне, перевернулся на другой бок и снова затих.
Велена закрыла глаза.
— Прости, — сказала она.
Кай не понял, кому.
Камень потемнел.
Несколько мгновений ничего не происходило.
Потом в углу комнаты, возле печи, воздух стал тоньше. Не раскрылся сразу, не засиял, как в сказках о великих магах, а именно истончился, будто кто-то невидимый провёл пальцем по ткани мира и нашёл в ней слабое место.
Из этой тонкости шагнул человек.
Высокий, худой, с седыми волосами, спутанными так, словно его подняли с постели. На нём была простая тёмная рубаха, застёгнутая неровно, и длинный плащ, наброшенный на плечи поверх домашней одежды. Лицо у него было усталым и злым.
Не злым на Велену.
Злым на то, что мир снова потребовал от него невозможного.
— Ты всё-таки позвала, — сказал он тихо.
Велена встала.
— Не буди Гарта.
Маг бросил взгляд на спящего мужчину.
— Это он?
— Да.
— Он знает?
Велена молчала слишком долго.
Аврелий понял.
— Видел?
— Да.
— И до сих пор молчит?
— Пока.
Аврелий посмотрел на неё так, будто хотел сказать много очень неприятного, но удержался.
— Сколько времени прошло?
— С того дня? Несколько месяцев.
— Велена.
В одном её имени было всё: упрёк, страх, усталость и старая боль.
— Я знаю, — сказала она.
— Нет, не знаешь. Если бы знала, позвала бы сразу.
— Я боялась.
— За него?
— За всех.
Аврелий шагнул ближе к столу. Синий отблеск от кольца уже погас, и в комнате снова остался только красноватый свет углей.
— Что случилось?
Велена посмотрела на Кая.
Он успел закрыть глаза.
Но не настолько быстро, чтобы обмануть мать.
— Кай, — сказала она тихо. — Встань.
Прятаться дальше стало бессмысленно.
Он сел на постели.
Аврелий повернулся к нему.
Кай видел этого человека впервые, но сразу понял: перед ним не деревенский лекарь, не странник и не один из тех взрослых, которые говорят много, а делают мало. В Аврелии было что-то тяжёлое. Не сила даже — привычка к силе. Как у людей, которые давно перестали доказывать, что могут быть опасными.
Кай подтянул одеяло к груди.
— Это он? — спросил Аврелий.
— Да.
— Сколько ему?
— Семь.
— Почти восемь, — поправил Кай.
Аврелий посмотрел на него внимательнее.
— Почти восемь, значит.
Кай не ответил.
Велена подошла к сыну и села рядом.
— Помнишь, я говорила тебе о старом друге?
— Который поможет?
— Да.
— Это он?
— Да.
Кай посмотрел на Аврелия.
— Вы добрый?
Маг едва заметно поморщился, будто вопрос оказался сложнее, чем все заклинания мира.
— Не всегда.
— Мама так и сказала.
— Умная у тебя мама.
— Я знаю.
На лице Аврелия на миг появилось что-то похожее на улыбку, но тут же исчезло.
— Что ты умеешь, Кай?
Велена резко подняла голову.
— Не сейчас.
— Сейчас.
— Он ребёнок.
— Именно поэтому сейчас.
Кай посмотрел на мать.
Она была бледной. Очень бледной. И впервые он понял: этот человек пришёл не просто поговорить.
После этой ночи что-то изменится.
— Я не знаю, что умею, — сказал Кай.
— Сэр Хвостик, — тихо сказала Велена.
Он вздрогнул.
Аврелий медленно перевёл взгляд с неё на Кая.
— Кто это?
— Мышонок.
— Мёртвый?
Кай сжал край одеяла.
— Его убил Гарт.
Аврелий снова посмотрел на спящего мужчину.
Теперь в его взгляде появилось нечто такое, от чего Каю стало одновременно страшно и приятно. Будто кто-то взрослый наконец понял, что Гарт сделал не просто “с мышью”.
— А потом? — спросил Аврелий.
— Потом он встал.
— Надолго?
— Нет.
— Ты хотел, чтобы он встал?
— Да.
— Ты злился?
Кай опустил глаза.
— Да.
— На Гарта?
— Да.
— Хотел, чтобы Гарт умер?
— Нет!
Ответ вырвался сразу.
Аврелий кивнул, словно именно это и хотел услышать.
— Хорошо.
— Хорошо? — Велена посмотрела на него с болью. — Ты называешь это хорошим?
— Да. Потому что он поднял мёртвое от горя, а не от желания причинить вред.
— Какая разница, если люди всё равно сожгут его?
— Огромная. Для людей — никакой. Для него — всё.
Кай не понимал, о чём они говорят, но понимал тон.
Речь была о нём.
О том, можно ли его оставить.
О том, опасен ли он.
О том, плохой ли он.
— Я больше не буду, — сказал он.
Велена закрыла глаза.
Аврелий присел перед ним на корточки. Для старого и важного человека это движение показалось Каю странным: взрослые редко опускались, чтобы смотреть ребёнку прямо в лицо.
— Будешь, — сказал Аврелий.
Кай застыл.
— Нет.
— Будешь. Не потому, что плохой. Потому что дар не исчезает от обещаний.
— Я обещал маме.
— Это хорошо. Но однажды ты испугаешься. Или разозлишься. Или захочешь спасти кого-то. И сила потянется сама.
— Я не хочу.
— Верю.
— Тогда почему?
Аврелий помолчал.
— Потому что мир редко спрашивает, чего мы хотим.
Эти слова Кай понял.
Не полностью, но достаточно, чтобы стало холодно.
Велена встала.
— Ты можешь его научить?
— Могу.
— Не использовать?
— Нет.
— Аврелий.
— Не этому. Я могу научить его понимать, что он делает. Останавливать себя. Скрывать след. Не тянуться к каждой смерти, как голодный к хлебу. Но сделать так, чтобы дара не было, я не могу.
Велена отвернулась.
Кай увидел её плечи.
Они дрожали.
Совсем немного.
— Значит, он должен уйти с тобой, — сказала она.
Кай не сразу понял.
Потом понял.
— Нет.
Велена обернулась.
— Кай…
— Нет.
— Послушай меня.
— Я не пойду.
Он вскочил с постели. Одеяло упало на пол.
Гарт зашевелился на лавке, но не проснулся.
— Тише, — сказал Аврелий.
— Я не пойду с ним!
— Кай.
— Я буду осторожным. Я больше не буду трогать мёртвых. Я обещаю.
Велена подошла к нему.
— Родной…
— Я могу не смотреть. Могу не ходить на похороны. Могу вообще из дома не выходить.
— Нельзя прожить жизнь, прячась от самого себя.
— Можно!
Голос сорвался.
Гарт на лавке резко вдохнул и открыл глаза.
Несколько мгновений он смотрел в темноту, не понимая, что видит. Потом заметил Аврелия.
— Кто это? — хрипло спросил он.
Аврелий поднялся.
— Тот, из-за кого тебе лучше молчать.
Гарт сел. Лицо его помутнело от сна и браги, но страх пришёл быстро.
— Велена?
— Спи, Гарт.
— Что здесь происходит?
— То, что должно было произойти давно, — сказал Аврелий.
Гарт посмотрел на Кая, потом снова на мага.
— Забираешь его?
— Да.
— Куда?
— Туда, где он проживёт дольше, чем здесь.
Гарт молчал.
Кай ждал, что он начнёт спорить. Скажет, что это его дом, что никто не уйдёт, что мальчишку давно надо было отдать людям Единого. Но Гарт только потёр лицо ладонями.
— И хорошо, — сказал он наконец.
Велена вздрогнула.
Кай тоже.
Эти два слова ударили сильнее, чем крик.
— Гарт, — тихо сказала Велена.
— Что? — Он поднял на неё глаза. — Думаешь, я буду плакать? Он мне не сын. И после того, что я видел, спать с ним под одной крышей я не хочу.
Кай стоял неподвижно.
Аврелий сделал шаг вперёд.
— Осторожнее.
Гарт коротко усмехнулся, но без прежней наглости.
— А то что?
— А то я решу, что тебе полезнее забыть эту ночь совсем.
— Магия?
— Милосердие.
Гарт побледнел.
Велена встала между ними.
— Хватит.
Аврелий посмотрел на неё.
— Он опасен.
— Я знаю.
— Не Кай. Этот.
— Я знаю.
— Тогда идём с нами.
Она покачала головой.
Кай вцепился в её руку.
— Мама?
— Я не могу.
— Почему?
— Потому что если мы с тобой исчезнем вместе, Гарт расскажет всё. Староста расскажет дальше. Рыжий странник, если он тот, кем мы думаем, вернётся с людьми. А если я останусь, у меня будет шанс сказать, что ты уехал к родне. Что я испугалась слухов. Что всё это выдумки.
— Но Гарт…
— Гарт будет молчать, — сказал Аврелий.
Гарт открыл рот.
Маг даже не повернул головы.
— Будет.
Гарт закрыл рот.
Велена опустилась перед Каем на колени.
— Ты должен уйти.
— Я не хочу.
— Знаю.
— Ты меня отдаёшь из-за Сэра Хвостика?
— Нет.
— Из-за того, что я плохой?
— Нет.
— Тогда почему?
Она взяла его лицо в ладони. Пальцы у неё были холодными.
— Потому что я хочу, чтобы ты жил.
— Я буду жить с тобой.
— Со мной тебя найдут.
— Я спрячусь.
— Нет.
— Я буду хорошим.
Глаза Велены наполнились слезами.
— Ты и так хороший.
Кай заплакал.
Он ненавидел себя за это. За слёзы. За дрожащий голос. За то, что Гарт видит. За то, что Аврелий видит. Но остановиться не мог.
— Тогда не отдавай.
Велена прижала его к себе.
— Я не отдаю тебя, — прошептала она. — Я пытаюсь не потерять.
— Это одно и то же.
— Нет.
— Для меня одно.
Она закрыла глаза.
Аврелий отвернулся.
Даже Гарт молчал.
— Слушай Аврелия, — сказала Велена. — Он строгий, упрямый и не всегда говорит то, что хочется слышать. Но он сделает всё, чтобы защитить тебя.
— А ты?
— Я тоже. Как смогу.
— Ты придёшь?
— Когда станет безопасно.
— Когда?
Ответа не было.
Кай понял это молчание и запомнил его на всю жизнь.
Взрослые могут лгать словами.
Молчанием они говорят правду.
Велена сняла с шеи тонкий шнурок. На нём висела маленькая костяная бусина — простая, потемневшая от времени. Кай видел её с детства, но никогда не спрашивал, что это.
Она надела шнурок ему на шею.
— Это было у меня ещё до деревни.
— Что это?
— Память.
— О чём?
— О том, что милосердие — не слабость.
Он сжал бусину пальцами.
— Я не хочу память. Я хочу тебя.
Велена зажмурилась.
Потом поцеловала его в лоб.
— Я люблю тебя.
— Тогда пойдём со мной.
— Не могу.
— Почему взрослые всегда говорят “не могу”, когда просто не хотят?
Это ударило её сильнее, чем он хотел.
Но он хотел ударить.
Хотел, чтобы ей тоже стало больно.
Потому что ему было невыносимо.
Велена не стала защищаться.
— Потому что иногда “не могу” значит: если я сделаю так, как хочу, станет хуже тебе.
Кай отвернулся.
Аврелий положил руку ему на плечо.
— Пора.
— Нет.
— Пора, — повторил маг.
И в этом слове было столько окончательности, что Кай вдруг понял: всё уже решено без него.
Аврелий открыл проход не сразу. Сначала провёл рукой по воздуху, словно проверяя невидимую ткань, потом тихо произнёс несколько слов на языке, которого Кай не знал. Воздух у стены дрогнул, посинел и разошёлся овальным проёмом.
За ним был не двор, не дорога и не лес.
Высокий зал с каменными стенами, книгами до потолка и узким окном, за которым шёл снег.
Кай отшатнулся.
— Я не пойду.
Велена взяла его за руку и подвела к проходу.
Каждый шаг был хуже предыдущего.
У самого края она остановилась.
— Кай.
Он не смотрел на неё.
— Кай, посмотри на меня.
Не хотел.
Посмотрел.
— Что бы тебе потом ни говорили, помни: ты не ошибка.
Он молчал.
— И не чудовище.
Губы задрожали сами.
— А если стану?
Велена провела ладонью по его щеке.
— Тогда вспомни, что когда-то маленький мальчик хотел спасти мышонка. Не убить. Не напугать. Спасти.
Аврелий мягко, но крепко взял Кая за плечо.
— Идём.
Кай шагнул в синий холод.
Последнее, что он увидел в доме, было лицо матери.
Бледное.
Заплаканное.
Упрямое.
И Гарт за её спиной — чужой, тёмный, молчащий.
Потом проход сомкнулся.
Дом исчез.
Мать исчезла.
И впервые в жизни Кай понял, что можно остаться сиротой, даже если тот, кого ты любишь, ещё жив.
Темнота вернулась резко.
Без синего света, без дома, без материнских рук.
Кай попытался вдохнуть и не смог сразу. Грудь отозвалась тупой болью, горло пересохло, а где-то рядом снова пахло травами, дымом и горьким лекарством.
— Мама, — прошептал он.
И сам не понял, сказал это вслух или только во сне.
Кто-то рядом шевельнулся.
— Тише, — донёсся голос Даен. — Не вставай.
Кай открыл глаза.
Потолок над ним был низким, чужим, деревянным. За окном серело утро. На мгновение он не понял, где находится.
Потом вспомнил.
Деревня.
Оборотень.
Жнец.
И мать, которую он снова потерял — теперь уже не во сне.
Он закрыл глаза.
Воспоминания отпустили его.
Но цепи остались.
Глава 4. Цена спасения
«Когда говорят об общем благе, спасении мира и великом будущем, слишком часто забывают о живых людях.О тех самых, ради которых всё это будто бы и затевалось».
Из записей КаяГлава 4. Цена спасения
Две недели назад.Эвендор. Императорский дворец.
Марий Первый был раздражён.
Не настолько, чтобы это заметил случайный придворный. При дворе вообще долго жили те, кто умел замечать важное и вовремя делать вид, что ничего не заметил. Но всякий, кто служил рядом с императором достаточно долго, понял бы: сегодня владыке большей части цивилизованного мира испортили утро.
Его пригласили.
Не вызвали, разумеется. Никто в здравом уме не стал бы говорить, что главу империи людей можно вызвать, как писаря с докладом или провинившегося наместника. Формально его святейшество Юлий Таурин, глава единой имперской церкви, лишь попросил срочной аудиенции, подчёркивая, что дело не терпит отлагательства.
Но Марий слишком давно правил людьми, чтобы не слышать разницу между просьбой и приказом, спрятанным под вежливыми словами.
Гнев он всё же смирил.
Во-первых, Таурин не стал бы тревожить его из-за пустяка. Этот человек любил власть, обряды и собственный голос, но дураком не был. Если глава церкви решился давить на императора срочностью, значит, где-то действительно пахло бедой.
Во-вторых, досаду Мария скрашивало одно маленькое удовольствие: он распорядился позвать Агриппу.
Даже самый далёкий от политики человек в столице знал, что церковь Единого и имперская разведка терпеть друг друга не могут. Не в последнюю очередь потому, что их главы ненавидели друг друга почти с профессиональной добросовестностью. Таурин считал Агриппу человеком без веры, совести и благоговения перед святынями. Агриппа считал Таурина человеком, у которого совесть давно заменена должностью, а вера слишком удобно совпадает с личной выгодой.
Мария это почему-то веселило.
Закрытый кабинет находился в старой части дворца, там, где ещё при Аларисе Третьем проводили совещания, о которых не писали в хрониках. Попасть сюда мог не всякий сановник. Право сидеть за этим столом имели считанные люди: сам император, архистратег, верховный маг — глава ковена, глава церкви, главный казначей, первый лекарь и несколько наместников таких провинций, где одно плохое решение могло превратить границу в мясорубку. Теоретически сюда могли бы пригласить и монархов дружественных держав, но с дружественными державами у империи всегда было сложно: одни уже вошли в её состав, другие предпочитали называться не друзьями, а временно не завоёванными соседями.
Комната была невелика: тёмные панели на стенах, тяжёлый стол из чёрного дерева, карта империи под стеклом, несколько кресел и узкие окна, выходившие во внутренний сад. Днём сюда почти не проникал шум столицы. Вечером казалось, что за стенами кабинета вообще нет мира — только камень, тени и решения, от которых потом горели города.
Когда Марий вошёл, оба ожидавших его человека поднялись.
Юлий Таурин сделал это плавно и безупречно. Высокий, сухой, в белом облачении с золотым знаком Единого на груди, он казался не столько человеком, сколько частью обряда. Лицо у него было узким, спокойным, почти лишённым возраста. Такие лица не стареют резко — они просто с каждым годом всё больше напоминают высеченный из мрамора приговор.
Агриппа поднялся медленнее.
На нём не было ни жреческого белого, ни придворного золота. Тёмный камзол, простая застёжка у горла, коротко подстриженная борода, внимательные глаза человека, который привык смотреть не на то, что ему показывают, а на то, что пытаются спрятать. Глава имперской разведки кланялся ровно настолько, насколько требовал этикет, и ни на волос больше.
— Служение и повиновение, государь, — произнёс Таурин, приложив правую руку к сердцу.
— Служение и повиновение, государь, — повторил Агриппа.
Он произнёс те же слова так сухо, что они почти стали насмешкой.
Марий заметил, как оба при этом успели обменяться взглядами. Таурин смотрел на Агриппу с холодной праведностью человека, которому неприятно находиться рядом с грязной, но полезной вещью. Агриппа смотрел на Таурина с любопытством аптекаря, решающего, перед ним яд или лекарство с особенно неприятным побочным действием.
Император едва удержался от улыбки.
По отдельности оба позволяли себе больше свободы. Агриппа наедине мог порой даже критиковать решения Мария — осторожно, разумеется, но достаточно прямо, чтобы это было полезно. Таурин такой дерзости себе не позволял, зато его манера “смиренно просить” временами походила на попытку отдавать приказы, только завёрнутую в белую ткань и молитвы.
Но стоило им оказаться в одной комнате, как оба вдруг вспоминали о безупречной верноподданности.
Ненависть иногда дисциплинирует лучше страха.
— Оставим эту красивую официальность для больших залов, — сказал Марий и сел во главе стола. — Здесь нас слишком мало, чтобы притворяться статуями.
Агриппа опустился в кресло первым. Таурин — на мгновение позже, будто само разрешение сесть было частью сложного обряда.
Марий положил ладонь на стекло, под которым лежала карта. Империя под его пальцами казалась спокойной: провинции окрашены разными оттенками, дороги проведены тонкими линиями, реки изгибались синими жилами, границы выглядели твёрдыми и разумными.
На настоящей земле всё было иначе.
— Итак, Юлий, — сказал он, нарочно чуть выделив взглядом Агриппу. — Судя по вашей настойчивости, вам есть что сказать нам.
Слово “нам” прозвучало мягко, почти лениво, но Таурин понял его безошибочно: глава разведки сидит здесь не случайно и не по ошибке секретаря.
Глава церкви чуть заметно поджал губы.
Агриппа сделал вид, что рассматривает карту.
— Я не стал бы тревожить ваше величество из-за пустяка, — произнёс Таурин.
— Очень на это надеюсь. Пустяки плохо действуют на моё настроение, а испорченное настроение государя редко идёт на пользу просителям.
Агриппа опустил глаза, но Марий заметил, как уголок его рта едва дрогнул.
Таурин не улыбнулся.
— Наш информатор в собрании магов за пределами империи сообщает, что несколько дней назад была совершена церемония принятия нового члена в братство искусств.
Марий молчал.
Агриппа перестал смотреть на карту.
— Приняли молодого мага, — продолжил Таурин.
Он позволил себе паузу.
Не длинную. Ровно такую, какую позволяют себе люди, уверенные, что следующее слово обязано изменить настроение комнаты.
— Молодого некроманта.
В кабинете стало тише.
Не потому, что кто-то испугался самого слова. Марий слышал и более страшные. За годы после восстания ему докладывали о мятежах, заговорах, эпидемиях, голоде, бунтах в легионах, исчезнувших сборщиках податей, языческих культах, убийцах, одержимых и людях, которые верили, что если принести в жертву семерых младенцев, то дождь пойдёт по их воле.
Но слово “некромант” имело особый вес.
Оно всегда тянуло за собой не только страх, но и память.
— Продолжайте, — сказал Марий.
Таурин положил на стол узкую папку, перевязанную белой лентой.
— Поскольку ваше императорское величество запретило матери нашей церкви активно действовать за пределами империи, я не мог отправить людей без вашего дозволения. Игнорировать же этот факт было бы верхом неблагоразумия.
— Разумеется, — сказал Агриппа. — Церковь ведь никогда не действует без дозволения, особенно если свидетелей поблизости нет.
Таурин даже не посмотрел на него.
— Поэтому я прошу у вас разрешения отправить группу инквизиции. Быстро. Без шума. Разделаться со щенком, пока он не набрал хоть сколько-нибудь значимой силы.
Марий слушал очень внимательно.
Агриппа тоже. На миг он даже забыл о своей нелюбви к его святейшеству, а это уже само по себе говорило о важности темы.
— Молодой некромант, — медленно произнёс Марий, словно пробуя эти слова на вкус.
Потом он поднял глаза на Таурина.
— Сколько ему лет?
Глава церкви моргнул.
Для другого человека это было бы пустяком. Для Юлия Таурина — почти криком.
— Ваше величество?
— Лет, Юлий. Сколько ему лет?
— По нашим сведениям, около двадцати двух.
— Кто его наставник?
— Это пока не установлено точно.
— Предположения?
Таурин помедлил.
— Есть основания полагать, что его мог обучать Аврелий.
Агриппа перестал улыбаться окончательно.
Марий медленно постучал пальцем по стеклу карты.
— Аврелий мёртв.
— Мы не имеем доказательств его смерти, — сказал Таурин.
— Мы не имеем доказательств смерти половины людей, пропавших за последние двадцать лет. Это не значит, что каждый из них тайно выращивает некромантов.
— Аврелий был одним из немногих, кто мог бы скрывать такого ученика.
— Был, — поправил Марий. — Был одним из немногих.
Таурин склонил голову, но в его молчании не было согласия.
— Как велик потенциал мальчишки? — спросил Марий.
Теперь Таурин уже не смог удержать выражение лица.
Он смотрел на императора так, будто тот внезапно спросил не о некроманте, а о цене хорошего охотничьего пса.
— Какое это имеет значение?
Марий поднял бровь.
— Простите?
Таурин опомнился на полуслове, но сказанное уже прозвучало.
— Я хотел сказать, ваше величество, что некромантия — проклятое искусство. На костре одинаково горят и двадцатилетние, и пятидесятилетние.
Агриппа тихо хмыкнул.
— Удивительно практичная богословская позиция.
— Размышлять о том, что имеет значение, а что нет, предоставьте мне, — сказал Марий.
Он не повысил голоса, но в комнате сразу стало холоднее.
Таурин склонил голову.
— Простите, государь. Ваш вопрос необычен.
— Мои вопросы часто необычны для тех, кто заранее решил, каким должен быть ответ.
Глава церкви промолчал.
— Итак, — продолжил Марий. — Возраст известен. Наставник предположительно Аврелий. Потенциал?
— Если его приняли в братство так рано, — ответил Агриппа вместо Таурина, — потенциал значительный. Маги любят называть себя свободными людьми, но в вопросах признания они консервативнее старых казначеев. Слабого ученика не стали бы принимать ради красивого жеста.
