Артём Зимин Путь некроманта: Выбор

Таурин повернулся к нему.

— Вижу, разведка тоже получает сведения о магическом сообществе.

— Разведка не называет это откровением свыше.

— Имя, — сказал Марий.

— Кай, — ответил Таурин. — Без родового имени. Или, по крайней мере, без того, которое нам известно.

— Кай, — повторил Марий. — Двадцать два года. Некромант. Возможно, ученик Аврелия. Принят магами. И вы предлагаете мне просто сжечь его.

— Уничтожить, — поправил Таурин. — До того, как он станет угрозой.

— Не задержать. Не допросить. Не выяснить, кто его учил, кто его покрывал и зачем маги приняли его так рано.

— Некроманты опасны уже тем, что существуют.

— Многие люди опасны уже тем, что существуют, Юлий. Если начать с этого, работы у палачей станет больше, чем хлеба у пекарей.

— Некромантия — не просто вид магии.

— Это решать мне.

Таурин снова замолчал.

Но Марий видел: глава церкви не отказался от своего решения. Он лишь ждал, когда император закончит говорить.

Аврелий.

Вот что по-настоящему не нравилось Марию.

Один юный маг, каким бы редким ни был его дар, сам по себе не стоил срочного совещания в закрытом кабинете. Но имя Аврелия тянуло за собой слишком много старых нитей: Совет искусств, падение Алариса, храм милосердия, исчезнувшие свидетели, неоконченные расследования, тайны, которые Марий предпочёл бы оставить под камнем, если бы камни умели лежать спокойно.

— В этом мальчишке может скрываться огромная сила, — сказал он наконец. — А сила, Юлий, не становится менее полезной оттого, что вам неприятно на неё смотреть.

— Ваше величество…

— Я знаю вашу позицию. Вы считаете некромантию скверной, которую нельзя использовать, не запятнав себя. Вы уже сказали бы это, если бы я дал вам ещё полминуты.

Таурин слегка наклонил голову.

— Тогда позвольте сказать короче: оружие скверны оскверняет руку, которая его держит. Даже если эта рука принадлежит светлому поборнику добра и справедливости.

Агриппа посмотрел на него с интересом.

— Вы сегодня щедры на похвалы, Юлий.

— Я говорю с императором.

— Вот именно.

Марий поднял руку, и спор оборвался.

— Я понимаю вашу позицию. Теперь постарайтесь понять мою. Планы по расширению границ уже запущены. Пограничье — только начало. За ним земли нелюдей, морские острова, пустыня, старые крепости, забытые княжества и десятки мелких правителей, которые пока ещё думают, что расстояние надёжнее стены. Всё это потребует людей. Денег. Хлеба. Лошадей. Железа. Времени.

Он провёл пальцем по карте, от западных провинций к южным границам.

— Живые солдаты требуют платы. Требуют еды. Устают. Болезни косят их быстрее стрел. Раненых нужно лечить, погибших — заменять. А мёртвые…

Таурин смотрел на него неподвижно.

Марий понимал, как это звучит.

Именно поэтому говорил спокойно.

Чудовищные вещи хуже всего убеждают, когда их произносят с восторгом.

— Мёртвые не требуют жалованья, — закончил он. — Не боятся. Не мерзнут. Не бегут с поля боя. И сам их вид внушает врагу куда больше трепета, чем очередная красивая речь о величии империи.

— Вы говорите о мёртвых как о войске.

— Я говорю о возможности сохранить тысячи живых имперских солдат.

С этим спорить было труднее.

Даже Таурин это понял.

— Почему вы решили, что этот Кай захочет служить вам? — спросил глава церкви. — Особенно если его действительно воспитывал Аврелий. Что, по-вашему, ренегат мог рассказать ему об империи? Сказки о справедливых налогах и добрых инквизиторах?

Агриппа поднял глаза.

— Не сочтёт ли мой господин дерзостью, если я отвечу?

Марий махнул рукой.

— Разумеется, вы правы, уважаемый Юлий, — сказал Агриппа таким просительным тоном, что только глухой не услышал в нём издёвку. — Сейчас мальчишка наверняка считает империю неприятным местом. Возможно, даже опасным. Но люди редко меняют мнение от приказа. Зато часто — от обстоятельств.

— К примеру? — сухо спросил Таурин.

— К примеру, некий гражданин империи мог бы спасти ему жизнь. Не представляться сразу. Помочь. Завязать дружбу. Показать, что империя — это не только костры, налоги и ваши проповеди.

— Осторожнее, Агриппа.

— Я предельно осторожен. Потом, когда мальчишка перестанет воспринимать нас как чудовищ, с ним можно будет говорить официально. Предложить то, что ему нужно: знания, защиту, артефакты, золото, доступ к библиотекам, женщин, если он из тех, кто глупеет от красивых глаз. Всё это дешевле, чем полноценная армейская кампания.

— А его учитель? — спросил Таурин.

Агриппа пожал плечами.

— Маги смертны. Даже великие. С ними случаются болезни, несчастные случаи, старые враги, падающие балки, неверные ученики и слишком длинные дороги.

— Разумеется, всё это произойдёт само собой?

— Разумеется. Империя же не действует за пределами империи активно. Вы сами только что напомнили.

Марий на этот раз улыбнулся открыто.

Таурин — нет.

— Можно было бы использовать одного из наших людей в пограничье, — продолжил Агриппа. — Того дикаря-барона, который и так обязан нам больше, чем хотел бы помнить.

Марий покачал головой.

— Нет. Не его. Для этого он слишком груб и слишком занят собственными делами. К тому же скоро ему будет не до тонких игр.

Агриппа чуть заметно приподнял бровь, но спрашивать не стал.

Таурин слушал очень внимательно. Слишком внимательно.

— Всё это пока мелочи, — сказал Марий. — Детали. Важно другое: информация. Слушай мой приказ, Юлий. Раздобыть всё, что возможно. Кто он. Где обучался. Кто был наставником. Что умеет. Чего боится. Кому доверяет. Что любит, что ненавидит, где был замечен и с кем говорил. Если узнаете, какую еду он предпочитает, какие напитки пьёт и какие женщины заставляют его терять разум, я тоже хочу это знать. Мне нужен не слух, не страшилка для проповедей и не труп на дороге. Мне нужен человек, которого можно понять.

Таурин склонил голову.

— Как прикажете, ваше величество. Я исполню вашу волю в точности.

Агриппа едва заметно посмотрел на него.

Вот именно эта безупречная покорность ему и не нравилась.

Люди, которые подчинялись нехотя, обычно оставляли следы: взгляд, паузу, дрожь в голосе, лишнее слово. Таурин не оставлял ничего. Он принимал приказ так чисто, будто уже нашёл способ не выполнить его, не нарушив ни одной буквы.

— Однако, — продолжил глава церкви, — прошу вас: пока мои люди собирают сведения, подумайте ещё раз. Быть может, Единый ниспошлёт вам откровение, и вы измените решение.

— Я подумаю, — сказал Марий. — И взвешу всё за и против.

— Вы знаете, для меня воля Единого первостепенна.

— Знаю.

— Именно поэтому я делаю то, что делаю. У меня нет личной выгоды, государь. Я уже имею больше, чем мог бы желать простой смертный. Мой замысел направлен лишь на одно: чтобы наша империя, как царство света и чистоты, однажды распростёрлась от края до края мира.

Агриппа внутренне поморщился.

Он не любил людей, которые говорили о чистоте слишком часто. За такими словами обычно плохо пахло.

— К тому же, — добавил Таурин, — если некромант действительно может быть полезен, то после того, как он выполнит свою работу, необходимость в нём отпадёт.

Марий медленно поднял глаза.

Вот теперь Таурин сказал больше, чем собирался.

Не ошибся — нет. Такие люди не ошибаются в словах. Скорее позволил себе приоткрыть дверь ровно настолько, чтобы показать: он тоже умеет мыслить не только молитвами и кострами.

— Значит, вы уже решили, какую работу должен выполнить этот некромант?

— Я лишь рассуждаю о возможной пользе даже от опасного орудия.

— Орудия имеют неприятное свойство резать не только тех, на кого ими указывают.

— Поэтому опасное орудие держат крепкой рукой.

— Или ломают, когда оно становится слишком опасным.

Таурин едва заметно улыбнулся.

— В этом мы с вами, кажется, согласны.

Марий не улыбнулся.

— Не спешите радоваться согласию, Юлий. Иногда люди слышат одно и то же слово, но понимают под ним разные вещи.

Глава церкви склонил голову.

— Как скажете, государь.

Марий откинулся в кресле.

— На сегодня всё. Агриппа, составишь мне компанию за трапезой?

Агриппа чуть заметно приподнял бровь.

— С удовольствием, государь.

Марий перевёл взгляд на Таурина.

— Вам, уважаемый пантифик, не предлагаю. Не хочу обременять вас мирскими заботами сверх необходимого. Я ведь знаю, что мать наша святая церковь требует постоянного внимания, дабы и дальше беречь наши души в чистоте и свете.

Таурин принял насмешку без единого лишнего движения.

— Забота о душах — тяжкий, но благословенный труд.

— В таком случае не стану отнимать у вас время.

— Служение и повиновение, государь.

Таурин поклонился и вышел.

Дверь закрылась.

Некоторое время Марий молчал, глядя на карту под стеклом.

— Не нравится мне, как ведёт себя этот святоша, — сказал Агриппа.

— Мне тоже.

Марий провёл пальцем по границе одной из западных провинций.

— Поэтому вот что. Присмотрись к духовенству. Найди кардинала потолковее.

Агриппа посмотрел на него уже без тени насмешки.

— Вы хотите заменить главу церкви?

— Я хочу быть готовым к тому дню, когда матери нашей церкви понадобится новый глава.

— День может наступить скоро?

Марий поднял взгляд.

— У меня есть чувство, что Юлий Таурин слишком часто путает волю Единого со своей собственной. А люди, которые делают такую ошибку, обычно плохо заканчивают.

— В садах Единого?

— Или где-нибудь по дороге.

Агриппа медленно кивнул.

— Я понял.

— Надеюсь, Юлий тоже. Но на всякий случай — подыщи кардинала.

— Из тех, кто верит в Единого, но не считает себя его личным секретарём?

— Именно.

— Таких немного.

— Потому я и поручаю это тебе.

Агриппа позволил себе короткую улыбку.

— Как прикажете, государь.

Марий снова посмотрел на карту.

Внешне он казался спокойным, почти ленивым. Но Агриппа слишком давно служил ему, чтобы путать это спокойствие с равнодушием. Император уже мысленно передвигал фигуры. Таурин был слишком силён, чтобы трогать его грубо. Церковь любили простые люди, боялись дворяне, уважали солдаты и терпели маги, потому что открытая война с ней стоила бы слишком дорого.

Но Марий пришёл к власти не потому, что умел ломать стены лбом.

Он умел ждать, пока в стене появится трещина.

И сейчас, судя по выражению его лица, он уже искал, куда поставить первый клин.

Марий и Агриппа сильно удивились бы, узнай они, что во время совещания их слышал ещё один человек.

Гай, сын Мария Первого, стоял в потайной нише за стеной закрытого кабинета.

Ниша эта существовала не для любопытных наследников. При прежних императорах там во время опасных переговоров прятались преторианцы — не почётная стража для красоты, а люди с короткими клинками и простым приказом: если гость окажется убийцей, он должен умереть раньше, чем успеет договорить фразу. Иногда вместо преторианца в нише стоял маг-наблюдатель. Такой не бросался на врага с мечом, зато умел считывать страх, ложь, вспышки чужой воли и потом докладывать государю, где собеседник говорил правду, где притворялся, а где уже мысленно тянулся к ножу.

Гай нашёл эту нишу ещё подростком.

Точнее, сначала нашёл не он, а скука.

Жизнь в столице давно казалась ему золотой клеткой. С одной стороны, у него было всё, о чём иной дворянин мог только мечтать: лучшие учителя, лучшая еда, лучшее оружие, артефакты, дорогая броня, которую рыцарь средней руки не купил бы и за десять лет честной службы. С ранних лет его обучали в ордене паладинов — воинов света, которых простые люди представляли себе почти святыми, а солдаты уважали за куда более земные причины.

Паладин был страшен не только мечом.

Благословение делало тело быстрее и крепче. Световая печать могла остановить кровь. Правильно наложенная молитва позволяла человеку с пробитым боком дожить до конца сражения и ещё утащить товарища с поля. А если паладин успевал коснуться раны до того, как смерть окончательно закрывала пальцы, у раненого появлялся шанс, за который любой лекарь отдал бы половину своих трав и всю гордость.

Именно поэтому паладинов берегли.

А наследника империи, обученного у паладинов, берегли так, что Гай иногда чувствовал себя не воином, а дорогим клинком, который все хвалят, чистят, показывают гостям — и никто не вынимает из ножен.

Ему исполнилось двадцать три.

Двадцать три — возраст, в котором простой легионер уже успевал похоронить друзей, получить первый шрам, разочароваться в песнях о славе и понять, что мокрые сапоги мучают сильнее высоких размышлений о долге. Гай же всё ещё слишком часто слышал: “позже”, “не сейчас”, “это не для вас”, “ваше высочество, так будет разумнее”.

Разумнее.

Этим словом взрослые люди во дворце прикрывали почти всё, что им было удобно.

В тот вечер Гай не собирался подслушивать.

Сначала это и правда была игра. До тренировки с мастером клинка оставалось время, а слушать очередного наставника, который объяснял бы ему, почему терпение является главной добродетелью наследника, Гай не имел ни малейшего желания. Поэтому он забрался в нишу, представляя, будто охраняет отца во время тайных переговоров с послами далёких земель.

В его воображении послы непременно были измождёнными, гордыми и отчаявшимися. Они умоляли империю спасти их от беды, какой мир прежде не видел. Марий сидел за столом, спокойный и величественный. Агриппа, разумеется, уже знал половину их тайн. А Гай стоял в темноте за стеной, готовый в любой миг выйти и принять удар на себя.

Потом в кабинет вошёл Юлий Таурин.

А вслед за ним — Агриппа.

Гай перестал улыбаться.

Глава церкви Единого и глава имперской разведки не собирались вместе ради скучных докладов. Если эти двое оказывались в одной комнате, значит, речь шла либо о заговоре, либо о войне, либо о чём-то таком, чему ещё не успели придумать приличное название.

Он остался.

И выслушал всё.

Некромант.

Молодой.

Двадцать два года.

Кай.

Принят магическим сообществом.

Возможно, ученик Аврелия.

Гай стоял в темноте и чувствовал, как сердце бьётся всё чаще. Не от страха. От того странного, почти постыдного восторга, который появляется у человека, слишком долго читавшего о великих событиях и вдруг услышавшего, как одно из них скребётся когтями прямо за стеной.

Отец хотел не смерти некроманта, а ответов.

Возможно, даже хотел заполучить его на службу. Гай слишком хорошо знал Мария, чтобы не услышать этого между строк. Император говорил о пользе, о войнах, о цене живых солдат и мёртвых армий так спокойно, что от этого становилось неуютнее, чем от крика. Отец умел смотреть на страшные вещи как на задачу. Именно поэтому одни называли его великим правителем, другие — чудовищем, а третьи, самые осторожные, не называли никак.

Юлий Таурин был против.

Для главы церкви сам факт существования некроманта уже был преступлением, которому полагался костёр. Возраст, наставник, потенциал — всё это раздражало его, потому что превращало “скверну” в человека с биографией. А человека труднее бросить в огонь, если позволить себе слишком много о нём узнать.

Агриппа, как всегда, хотел смотреть, слушать и держать в руке ту нитку, за которую остальные ещё даже не догадались потянуть.

Но сильнее всего Гая зацепил не сам Кай.

И даже не Аврелий.

А то, что случилось после ухода Таурина.

Отец велел Агриппе подыскать нового главу церкви.

Не прямо, конечно. Марий редко говорил прямо там, где кривой путь позволял собеседнику самому испугаться собственной догадки. Но смысл был ясен: если Юлий Таурин продолжит путать волю Единого со своей собственной, империя однажды проснётся с другим пантификом.

Гай не был глуп.

На уроках политики ему часто казалось, что преподаватели нарочно усложняют простые вещи, чтобы казаться нужнее. Но здесь всё было предельно ясно. Отец не просто спорил с церковью. Он уже готовил место для ножа. Аккуратно. Терпеливо. Как человек, который не собирается ударить сегодня, но хочет заранее знать, где у противника между пластинами брони тонкая щель.

Гаю следовало выйти из ниши сразу после того, как Марий и Агриппа покинули кабинет.

Следовало вернуться к тренировке.

Следовало забыть всё услышанное или, по крайней мере, сделать вид, что забыл.

Слово “следовало” вообще было одним из любимых слов людей, которые не собирались сами делать ничего опасного.

Если рассказать обо всём Магистру Гектору, главе ордена паладинов, тот наверняка заинтересуется. Некромантия, Аврелий, магическое братство, спор между церковью и императором — слишком много опасных слов для одного тайного совещания.

Но даже если орден решит провести собственное расследование, Гая не отправят.

Его никогда не отправляли туда, где дело могло стать по-настоящему опасным.

В лучшем случае ему скажут ждать. В худшем — велят забыть услышанное, а потом ещё прочтут проповедь о терпении, послушании и мудрости старших. Гай почти физически ощутил, как Магистр Гектор смотрит на него своим тяжёлым взглядом, от которого даже бывалые паладины начинали вспоминать грехи детства.

Он невольно втянул голову в плечи.

Епитимья будет страшной.

Гектор умел наказывать без крика. Иногда Гай думал, что наставник специально выбрал служение свету только потому, что в темнице ему было бы слишком тесно для воспитательных бесед.

Но мысль о наказании почему-то не остановила его.

Если он хочет узнать, кто такой Кай на самом деле, придётся действовать самому.

Не ждать приказа.

Не просить разрешения.

Не стоять в темноте за стеной, пока церковь, разведка и император решают судьбу человека, которого никто из них даже не видел.

Гай не знал, чего именно хочет. Спасти некроманта? Поймать? Допросить? Доказать отцу, что он уже не мальчик, которого нужно прятать от настоящей крови? Доказать Гектору, что паладин не становится паладином от бесконечных тренировок во дворе?

Наверное, всего понемногу.

И это было опаснее любого ясного мотива.

Но решение всё равно пришло быстро.

Он найдёт Кая сам.

Не потому, что это разумно.

А потому, что иначе за него снова решат взрослые, старшие, мудрые — все те, кто так хорошо умел говорить о долге, пока сам Гай стоял за стеной и слушал чужие решения.

Нужны деньги. Дорожная одежда. Карты пограничья. Пара артефактов, которые не сразу хватятся искать. Провизия на несколько дней. Хороший меч он возьмёт свой — с этим вопросов не возникнет. Отцу можно будет сказать, что орден отправил его с поручением в соседнюю провинцию. Ордену… с орденом сложнее.

Гай поморщился.

Лучше думать об этом потом.

Негоже рыцарю света терзаться сомнениями после того, как решение уже принято.

Так учил Магистр Гектор.

Так правил Марий.

И Гай очень хотел верить, что сам он устроен так же.

Он тихо выбрался из ниши и пошёл готовиться к походу.

Гай тогда ещё не знал, что услышал только половину беды.

Не знал о брате Гельвеции.

Не знал о Дарии.

Не знал, что Юлий Таурин, покинув императорский кабинет, уже нашёл способ исполнить приказ Мария так, чтобы от самого приказа почти ничего не осталось.

Юлий Таурин к тому времени уже покинул дворец.

В коридорах старой части стояла прохлада. По обеим сторонам тянулись мраморные статуи прежних императоров. Некоторые правили долго. Некоторые — недолго. Одних народ называл мудрыми, других проклинал ещё при жизни. Но теперь все они молчали одинаково, глядя пустыми глазами поверх голов живых.

Таурин шёл мимо них и думал о том, что императоры приходят и уходят.

Церковь остаётся.

Марий был опасен. Умён, осторожен, слишком хорошо помнил, как сам пришёл к власти, и потому слишком внимательно следил за теми, кто мог однажды повторить его путь. Таурин не собирался садиться на трон. Власть церкви была чище, долговечнее и глубже власти короны. Император распоряжался армиями, налогами и законами. Церковь распоряжалась страхом, надеждой и смыслом. Люди могли ненавидеть правителя, но всё равно молиться Единому.

В этом была настоящая сила.

И всё же Марий мешал.

Не всегда. Не открыто. Не так, чтобы с ним можно было вступить в прямую борьбу. Но он слишком часто позволял себе думать, будто свет нуждается в расчёте, а чистота — в политической выгоде.

Таурин не собирался исполнять приказ так, как его понял император.

Информацию о некроманте он соберёт. Конечно соберёт. Он не был глупцом и понимал цену знания. Но сам некромант должен умереть. Чем раньше, тем лучше.

Если Марий узнает, что инквизиторы убили Кая вопреки его воле, всегда найдётся объяснение. Сопротивление при задержании. Угроза мирным жителям. Непредвиденные обстоятельства. Чрезмерное рвение младших братьев. Разве можно винить главу церкви в том, что его подчинённые оказались слишком праведны?

Наказание одного исполнителя, если оно понадобится, лишь укрепит видимость порядка.

А некромант будет мёртв.

К своей резиденции Таурин добрался уже с готовым решением.

Она примыкала к дворцовому кварталу, но не принадлежала дворцу. Белокаменное здание с узкими окнами, внутренним двором и малой часовней казалось скромным только тем, кто не понимал цену настоящей сдержанности. Здесь не было показной роскоши, зато каждый камень говорил о власти, которая не нуждается в золоте, чтобы заставить человека опустить глаза.

У входа слуга склонился так низко, будто боялся задеть взглядом край белого облачения.

Таурин снял перчатки и передал их ему.

— Найди брата Гельвеция.

— Да, ваше святейшество.

— Немедленно.

Слуга уже собирался уйти, но Таурин добавил:

— И никого больше не впускать.

— Да, ваше святейшество.

Малый кабинет Таурина был почти пуст: стол, два кресла, полка с богословскими трактатами, символ Единого круга на стене и высокая лампа с белым стеклом. На столе лежала раскрытая книга, но Таурин не посмотрел на неё.

Люди часто думали, что скромность означает отсутствие роскоши.

Это было заблуждение бедных.

Настоящая власть умела выглядеть скромно так, чтобы никто не смел назвать её бедной.

Таурин встал у окна и стал ждать.

Ждать он умел.

Брат Гельвеций пришёл быстро.

Это был крепкий мужчина лет сорока с тяжёлой челюстью, коротко остриженными волосами и руками, по которым сразу было видно: этот человек чаще держал меч, чем перо. Его белый плащ был прост, но безупречно чист. На груди — знак ищущих святой инквизиции: узкий луч света, пронзающий чёрный круг.

Гельвеций вошёл, поклонился и приложил руку к сердцу.

— Служение и повиновение, ваше святейшество.

— Закрой дверь.

Инквизитор подчинился.

— Ты поведёшь группу в пограничье, — сказал Таурин без предисловий.

Гельвеций не стал спрашивать “зачем”. Хороший исполнитель сначала слушает, потом задаёт только те вопросы, без которых приказ нельзя исполнить.

— За некромантом?

— Да.

На лице Гельвеция почти ничего не изменилось. Лишь щека едва заметно дрогнула.

Таурин это оценил.

Страх, спрятанный быстро и глубоко, часто полезнее храбрости.

— Взять живым? — спросил инквизитор.

— Таков приказ императора.

Пауза была короткой, но достаточной.

— А воля церкви?

Таурин повернулся к нему.

— Воля церкви состоит в том, чтобы некромантия не пустила корни.

Гельвеций медленно кивнул.

— Значит, если он окажет сопротивление…

— Он окажет.

— Если не окажет?

— Некроманты всегда оказывают сопротивление. Иногда до того, как произнесут первое слово. Иногда самим фактом своего существования.

Инквизитор понял.

Не улыбнулся. Не обрадовался. Не сделал вид, будто слышит то, чего не было сказано. Просто принял ещё один слой приказа.

Таурин ценил таких людей.

С фанатиками легко зажигать костры, но трудно строить долгие планы. Гельвеций был не костром. Он был ножом.

— Нужно будет подготовить доклад, — сказал он.

— Доклад подготовят после.

— Свидетели?

— Пограничье полно людей, которые видят только то, что им велят. А если увидят лишнее, всегда можно напомнить им, что укрывательство некроманта карается не мягче самой некромантии.

Гельвеций помолчал.

— Император может приставить к отряду человека Агриппы.

— Может, — сказал Таурин. — И, скорее всего, приставит.

— Это усложнит дело.

— Именно поэтому я вызвал тебя, а не кого-нибудь проще.

Гельвеций принял это без гордости. Просто как факт.

— Человека Агриппы можно будет отвести в сторону. Ложный след, разведка местности, переговоры с местным старостой. Или оставить рядом, но без доступа к главному моменту.