Артём Зимин Путь некроманта: Выбор

Кай поднял на него глаза.

Внутри стало пусто.

Не грустно даже.

Пусто.

— Ты его убил, — сказал он.

— Да не человека же.

— Он живой был.

— Был. Теперь нет. Запомни: слабое дохнет. Так мир устроен.

— Не говори с ним так, — сказала Велена.

— А как с ним говорить? Как с девчонкой? Он и так у тебя растёт не пойми кем. Вечно книги, травки, жалость ко всякой падали. Мужчина из него когда-нибудь получится?

Кай больше их не слушал.

Он смотрел на Сэра Хвостика.

Умершее казалось ему не страшным, а неправильным. Как треснувшая чашка. Как порванная рубаха. Как игрушечный всадник без ноги, которого мать однажды всё-таки приклеила, хотя сказала, что это ненадолго.

Только это было хуже.

Гораздо хуже.

Потому что Сэр Хвостик был тёплый.

Потому что он ещё недавно шевелил усами.

Потому что он был его другом.

Кай опустился на колени.

— Кай, не трогай, — быстро сказала Велена.

Он не услышал.

На месте маленького серого тела в мире будто появилась крошечная пустота. Не дыра, не рана, не что-то злое. Просто место, где секунду назад было тепло, дыхание и движение, а теперь остался холодный след.

Этот след тянул к себе.

Кай протянул руку.

— Кай, — повторила Велена.

Теперь в её голосе был страх.

Гарт раздражённо фыркнул.

— Да пусть трогает. Может, хоть поймёт.

Кай коснулся мышонка кончиком пальца.

Внутри что-то отозвалось.

Мягко, послушно, почти ласково. Не как огонь, о котором рассказывали деревенские мальчишки, мечтая стать боевыми магами. Не как свет в лампах, которые Велена зажигала по вечерам перед молитвой. Это было другое: тёмное, тихое, глубокое. Оно не пугало Кая. Наоборот, казалось таким естественным, будто он всю жизнь умел это делать и просто забыл.

Маленькое тело дёрнулось.

Велена закрыла рот рукой.

Гарт замолчал.

Кай радостно ахнул.

— Мама! Видишь?

Мышонок неловко перевернулся на живот. Тонкие лапки распрямились, голова поднялась слишком резко, будто её потянули за невидимую нитку. Закрытые глаза раскрылись.

В них горели два слабых синих огонька.

Мышонок сделал шаг.

Потом второй.

Он двигался плохо, неправильно, рывками, как кукла в руках неумелого ребёнка. Но двигался.

— Я починил, — прошептал Кай.

На этот раз он не смеялся.

Гарт отступил на шаг.

— Что это?

Велена резко повернулась к нему.

— Ничего.

— Ничего? — Гарт смотрел на мышонка, и лицо его стало серым. — Ты это видела?

— Выйди.

— Что?

— Выйди из дома, Гарт.

— Ты с ума сошла?

— Сейчас же.

Она сказала это так, что даже Кай поднял голову.

Велена не кричала. Не угрожала. Но в её голосе было что-то такое, от чего Гарт впервые за долгое время не нашёл, что ответить сразу.

— Это колдовство, — сказал он наконец.

— Это ребёнок.

— Это мертвечина ходит по полу.

— Выйди.

Гарт перевёл взгляд с мышонка на Кая.

Кай не понял тогда этого взгляда до конца. Только почувствовал: теперь Гарт боится его.

И это было почти хуже, чем когда Гарт злился.

— Поговорим потом, — сказал Гарт.

— Нет, — ответила Велена. — Потом мы будем молчать. Все трое.

Гарт хотел возразить, но снаружи кто-то окликнул его по имени. Он выругался, схватил охотничью сумку и вышел, хлопнув дверью так, что посыпалась глина с притолоки.

В доме стало тихо.

Сэр Хвостик добрался до башмака Кая, ткнулся носом в кожу и замер. Синие огоньки в глазах дрожали, как маленькие свечи на ветру.

Велена опустилась перед сыном на колени.

— Посмотри на меня.

Кай поднял голову.

— Ты делал так раньше?

— Как?

— С мёртвыми.

Он пожал плечами.

— Нет. Я просто хотел, чтобы он встал.

Велена закрыла глаза.

На мгновение она стала совсем неподвижной. Только пальцы дрожали.

Потом она резко притянула Кая к себе и обняла так крепко, что ему стало трудно дышать.

— Мама?

— Слушай меня, — прошептала она. — Ты никому об этом не скажешь.

— О Сэре Хвостике?

— О том, что ты сделал.

Кай посмотрел на мышонка.

— Но я же помог.

— Я знаю.

— Тогда почему нельзя?

Велена крепче сжала его плечи.

— Потому что люди испугаются.

— Гарт уже испугался.

Она вздрогнула, будто он сказал именно то, чего она боялась.

— С Гартом я поговорю сама.

— Он расскажет?

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

Велена не ответила сразу.

— Потому что я попрошу его молчать.

— А если он не захочет?

Она отстранилась и взяла его лицо в ладони. Глаза у неё блестели, но голос она удержала ровным.

— Тогда нам придётся уйти.

— Куда?

— Не знаю.

— Я сделал плохо?

— Нет.

— Но ты боишься.

Кай запомнил эту паузу.

Не слова. Именно паузу.

В ней было что-то страшнее крика.

Потом Велена снова прижала его к себе.

— Я боюсь не тебя, — сказала она. — Слышишь? Не тебя.

Сэр Хвостик у их ног сделал ещё один шаг.

Потом упал.

Синие огоньки погасли.

Кай попытался вывернуться.

— Подожди, я ещё раз…

— Нет.

— Но я могу!

— Не надо.

— Почему?

— Потому что нельзя.

Она сказала это не зло. Не строго даже. А так, будто сама просила прощения за эти слова.

Кай замер.

В её голосе было столько страха, что спорить стало невозможно.

Позже Велена похоронила Сэра Хвостика за сараем.

Не выбросила.

Не сожгла.

Выкопала маленькую ямку, завернула тельце в кусок старой ткани и долго стояла рядом. Кай смотрел на свежую землю и не понимал, почему мать плачет, если он почти всё исправил.

После того дня дом изменился.

Не сразу. Не так, чтобы ребёнок мог назвать это словами. Просто тишина стала другой.

Раньше Гарт мог ворчать, хлопать дверью, ругаться на сырые дрова, на плохую похлёбку, на соседей, на погоду, на то, что Кай опять сидит над книгой вместо того, чтобы таскать воду. Теперь он всё чаще молчал.

И это молчание было хуже крика.

Кай чувствовал его спиной, когда ел. Чувствовал, когда проходил мимо стола. Чувствовал, когда Гарт возвращался с охоты и задерживал на нём взгляд чуть дольше обычного.

Не злой взгляд.

Не совсем.

Скорее такой, каким смотрят на нож, забытый лезвием вверх.

Велена тоже изменилась.

Она стала чаще оглядываться на окна. Тише говорила с соседками у колодца. Не отпускала Кая одного далеко от дома, хотя раньше разрешала бегать до ручья и обратно. Если в дверь стучали незнакомые люди, она сначала замирала, потом только шла открывать.

Кай не понимал, почему.

Он ведь почти всё исправил.

Сэр Хвостик умер, потом встал, потом снова умер. Это было печально, но не страшнее, чем смерть телёнка у старосты или старого Норса, которого хоронили всей деревней. Страшным было другое: взрослые теперь смотрели на Кая так, будто он сам сделал что-то хуже смерти.

Вечером того же дня Велена поговорила с Гартом.

Кай не слышал всего. Его отправили на чердак, будто он был маленьким и не понимал, что если взрослые хотят скрыть разговор, значит, разговор важный. Он лежал на старом тюфяке под самой крышей, смотрел на тёмные балки и ловил обрывки голосов снизу.

— …не смей, — сказала Велена.

Потом голос Гарта:

— Ты видела то же, что и я.

— Я видела испуганного ребёнка.

— Я видел мёртвую тварь, которая пошла.

— Тихо.

— А если он так с человеком сделает?

— Он не сделает.

— Откуда ты знаешь?

Пауза.

Кай задержал дыхание.

— Потому что я его мать.

Гарт рассмеялся коротко и зло.

— Мать. Ну да. Очень надёжная защита от колдовства.

— Не произноси это слово.

— Какое? Колдовство?

— Гарт.

— А что мне произносить? Дар? Чудо? Милость богов?

— Произнесёшь это при чужих — и погубишь нас всех.

Снова тишина.

Потом Гарт сказал уже тише:

— Нас?

— Думаешь, тебя не спросят, почему ты молчал? Почему жил в одном доме с таким ребёнком? Почему не донёс сразу?

— Я не знал.

— Не докажешь.

Кай не видел лица Гарта, но представил, как тот хмурится. Гарт не любил, когда ему напоминали, что он не сильнее всего на свете.

— Ты мне угрожаешь?

— Я тебя предупреждаю.

— Смотри, Велена. Я не боюсь твоих тихих слов.

— Моих — не бойся. Бойся людей в белом. Они не станут разбираться, любил ты Кая или ненавидел. Для них ты будешь человеком, который укрывал нечисть.

На этот раз Гарт долго молчал.

Кай лежал под крышей и впервые услышал слово, которым потом его будут называть чужие люди.

Нечисть.

Он не знал точно, что оно значит, но понял: это слово не про тех, кого любят.

— Что ты хочешь? — спросил наконец Гарт.

— Молчания.

— А если он снова это сделает?

— Не сделает.

— Ты уверена?

— Нет.

— Тогда что?

Голос Велены стал глухим.

— Тогда я уведу его.

Кай приподнялся на локте.

Куда?

Почему?

Он хотел спуститься, спросить, но что-то удержало его на месте. Может быть, тон матери. Может быть, страх, который с того дня поселился в доме и теперь сидел рядом с ним на чердаке, невидимый и терпеливый.

Гарт заговорил снова:

— Уведёшь? Одна? С ребёнком? Куда ты пойдёшь?

— Найду куда.

— Ты и печь без копоти растопить не можешь.

Слова были злые, но не совсем лживые, и от этого Каю стало больнее.

Велена ответила не сразу.

— Зато я знаю, что бывает с детьми, которых отдают церкви.

— А я знаю, что бывает с мужиками, которые держат в доме беду.

Снизу скрипнул стул. Потом дверь хлопнула так, что по чердаку побежала пыль.

Гарт вышел.

Велена долго не поднималась за Каем.

Он ждал, пока она позовёт. Ждал, что она скажет: всё хорошо, Гарт просто рассердился, взрослые иногда говорят лишнее. Но она молчала.

Наконец Кай сам спустился.

Мать сидела у стола, положив руки перед собой. Лампа горела тускло, на стене дрожала её тень.

— Мам.

Велена подняла голову.

— Ты слышал?

Он хотел соврать, но не смог.

— Немного.

— Иди сюда.

Кай подошёл.

Она посадила его к себе на колени, хотя он уже считал себя слишком большим для этого. Но в тот вечер не стал спорить.

— Я нечисть? — спросил он.

Велена закрыла глаза.

Всего на миг.

— Нет.

— Гарт сказал.

— Гарт сказал от страха.

— Значит, он боится меня.

— Он боится того, чего не понимает.

— А ты?

— Я уже сказала.

— Но ты тоже боишься.

Велена провела ладонью по его волосам.

— Да.

Кай замер.

Она никогда раньше не отвечала так прямо.

— Тогда я плохой?

— Нет.

— Но хороших не боятся.

— Боятся, — сказала Велена. — Очень часто боятся именно хороших, если не знают, что у них внутри.

Он нахмурился.

— Я не понимаю.

— Я тоже не всё понимаю, родной.

Это было страшнее любых взрослых объяснений.

Велена умела отвечать почти на всё. Почему идёт дождь. Почему у лошади тёплый бок. Почему нельзя есть незнакомые ягоды. Почему мёртвых хоронят в земле. Если она говорила, что не всё понимает, значит, мир оказался больше даже для неё.

— То, что ты сделал с Сэром Хвостиком, — медленно сказала она, — нельзя показывать людям.

— Никогда?

— Никогда.

— Даже если кто-то умрёт?

Её рука остановилась.

— Особенно тогда.

— Но если я могу помочь…

— Ты не вернул его живым.

Кай опустил глаза.

— Он ходил.

— Да.

— Он смотрел.

— Нет.

— Смотрел.

— Кай, там уже не было Сэра Хвостика.

Он хотел возразить, но не смог.

Потому что вспомнил эти синие огоньки. Вспомнил, как мышонок двигался рывками, как ткнулся носом в башмак и замер. В нём было что-то похожее на жизнь, но не сама жизнь.

Это было почти.

А “почти” вдруг оказалось страшным словом.

— Тогда что я сделал?

Велена прижала его крепче.

— Не знаю.

— Но кто-то знает?

Она молчала слишком долго.

Кай поднял голову.

— Кто?

— Один человек.

— Какой?

— Старый друг.

— Он поможет?

— Возможно.

— Он добрый?

Велена грустно улыбнулась.

— Не всегда. Но он не злой.

— Он как Гарт?

— Нет.

— Хорошо.

Она поцеловала его в макушку.

— Пока мы никому ничего не говорим. Слышишь? Ни детям, ни соседям, ни Гарту, если он снова начнёт спрашивать. Ты ничего не умеешь. Ничего не делал. Сэр Хвостик умер, и всё.

Кай кивнул.

— А если Гарт скажет?

— Я постараюсь, чтобы не сказал.

— Как?

Велена посмотрела на дверь.

Там, за тёмным проёмом, уже давно не было Гарта, но его тяжёлое молчание будто осталось в доме.

— Иногда, — сказала она, — взрослые молчат не потому, что добрые. А потому, что боятся потерять больше, чем могут получить.

Кай снова не понял.

Но запомнил.

В ту ночь он долго не мог уснуть.

Шнурок на башмаке так и остался завязанным криво. Сэр Хвостик лежал под свежей землёй за сараем. Гарт вернулся поздно, пахнущий дымом, сыростью и горькой настойкой, и не сказал Каю ни слова.

А Велена до самого рассвета сидела у окна.

Перед ней на столе лежало маленькое кольцо с тёмным камнем.

Кай тогда не знал, откуда оно взялось.

Не знал, чьё имя нужно произнести, чтобы камень услышал.

Но запомнил: мать смотрела на кольцо так, как смотрят на дверь, которую страшно открыть.

Велена не открыла эту дверь.

Не в ту ночь.

И не на следующую.

Кольцо исчезло утром: не потому, что стало не нужно, а потому, что Велена спрятала его так глубоко, будто вместе с ним можно было спрятать и страх. Кай видел, как она зашила что-то маленькое в подкладку старого дорожного пояса, потом убрала пояс в сундук и поставила сверху тяжёлую корзину с тряпьём.

— Это тайна? — спросил он.

Велена вздрогнула. Потом устало улыбнулась.

— Почти всё важное в жизни сначала бывает тайной.

— А потом?

— А потом человек решает, кому можно её доверить.

— Мне можно?

Она подошла и поправила ему ворот рубахи.

— Тебе — нужно.

Кай тогда не понял, что это значит.

После Сэра Хвостика Велена стала осторожнее. Не суровее — нет. Она не оттолкнула Кая, не стала смотреть на него как Гарт и не делала защитных знаков украдкой, как иногда поступала соседка Марна, когда думала, что никто не видит. Но в её заботе появилась тревожная точность.

Если Кай слишком долго смотрел на мёртвую птицу у дороги, Велена мягко брала его за руку и уводила. Если он замирал возле курицы, которой Гарт только что свернул шею для супа, она отвлекала его просьбой принести воды. Если в деревне кто-то умирал, она не позволяла ему идти к дому покойного, даже если все дети бежали смотреть на похороны.

— Почему им можно, а мне нельзя? — спросил он однажды.

— Потому что они смотрят и забывают.

— А я?

Велена долго завязывала ему шарф, хотя узел был уже готов.

— А ты слишком хорошо запоминаешь.

Это было неправдой.

Вернее, не всей правдой.

Кай запоминал не лучше других. Он просто чувствовал то, чего другие не чувствовали. Там, где лежала смерть, мир становился тоньше. Не страшнее, не темнее — именно тоньше, будто ткань реальности протёрлась, и сквозь неё можно было дотронуться до чего-то холодного и послушного. После Сэра Хвостика он старался туда не тянуться.

Сначала потому, что обещал матери.

Потом потому, что начал понимать: обещание было не детской игрой.

Гарт молчал.

Несколько дней Кай ждал, что тот расскажет старосте, соседям или хотя бы крикнет в доме страшное слово, которое произнёс в тот вечер. Но Гарт не сказал никому.

Не из любви.

Кай это чувствовал, хотя был ещё мал.

Гарт молчал так, как молчат люди, которые заперли в сундуке не чужую тайну, а собственный страх. Он стал реже трогать Кая, почти перестал хватать его за плечо или дёргать за руку, но от этого не сделался добрее. Теперь его злость ходила вокруг, выбирая, куда ударить безопаснее.

Он ругал Велену.

Ругал дом.

Ругал еду.

Ругал зиму, которая ещё не пришла, но уже обещала быть тяжёлой.

Каю доставалось меньше слов, но больше взглядов.

Иногда Гарт смотрел на него так, будто ждал, что мальчик снова сделает что-нибудь невозможное. Иногда — будто хотел ударить и не решался. А иногда, в самые плохие вечера, когда от него пахло горькой настойкой, он садился у стола, долго молчал, потом говорил:

— Нельзя прятать гниль под полом. Всё равно завоняет.

Велена тогда отвечала спокойно:

— В нашем доме ничего не гниёт.

— Конечно. У нас мёртвое по полу ходит.

— Тише.

— А что? Боишься, соседи услышат?

— Боюсь, что ты сам себя погубишь.

Гарт криво усмехался, но замолкал.

Эти разговоры не повторялись одинаково, но всегда кончались одним: Гарт уходил, хлопнув дверью, Велена садилась у окна, а Кай лежал под одеялом и делал вид, что спит.

Детей к нему всё равно не пускали.

Не прямо. Никто не говорил: “Не играй с Каем”. Взрослые вообще редко говорили детям правду, если её можно было заменить взглядом, окриком или быстрым жестом.

Но когда Кай подходил к мальчишкам у ручья, те вдруг вспоминали, что им пора домой.

Когда он садился рядом с девочками, лепившими из глины маленькие чашки, одна из матерей обязательно звала дочь помочь по хозяйству.

Когда он пытался играть в охотников и орков, ему почти всегда доставалась роль мёртвого.

Поначалу он не обижался.

Потом обижался.

Потом привык.

Одиночество стало таким же обычным, как низкий потолок в доме или запах дыма в одежде. Оно просто было. Кай научился разговаривать с жуками, следить за муравьями, строить крепости из щепок и придумывать истории, в которых маленький рыцарь всё-таки побеждает великана, потому что великан слишком уверен в своей силе.

Велена пыталась заменить ему целый мир.

Вечерами она читала ему. Не всегда книги — их в доме было мало, и часть страниц давно размокла от сырости. Иногда она рассказывала сказки, которые помнила из детства. Иногда придумывала новые прямо на ходу.

Больше всего Кай любил сказку про мышонка, который хотел стать рыцарем.

В той сказке мышонок был слишком мал, чтобы носить настоящий меч, поэтому сделал себе копьё из иголки. Он был слишком слаб, чтобы сражаться с котом, поэтому победил его хитростью. А когда другие мыши смеялись над ним и говорили, что рыцарей среди мышей не бывает, он всё равно выходил по ночам охранять кладовую.

— А потом он станет большим? — спрашивал Кай.

— Нет, — отвечала Велена.

— Почему?

— Потому что не обязательно становиться большим, чтобы быть храбрым.

— А сильным?

— Сильным — тоже.

— Но если придёт орк?

— Тогда ему понадобится не сила, а ум.

— И иголка?

— И иголка.

Кай смеялся.

Велена тоже смеялась, но иногда её смех обрывался слишком рано.

Ему шёл восьмой год, когда всё снова изменилось.

Это случилось в конце зимы, когда снег у дорог стал серым, крыши просели под тяжестью льда, а люди в деревне ходили злыми от холода и усталости. У старосты умерла жена.

Она болела долго. Велена ходила к ней почти каждый день: приносила отвары, меняла влажные тряпки на лбу, сидела рядом, когда староста уже не мог слушать бред жены и выходил во двор, чтобы плакать там, где никто не увидит. Кая она с собой не брала.

В день похорон вся деревня собралась у маленького кладбища за святилищем.

Кай стоял рядом с Веленой и держал её за рукав. Ему велели не отходить, не шуметь и не смотреть слишком пристально. Последнее было труднее всего.

Смерть была рядом.

Не как с Сэром Хвостиком. Не маленькая, не тонкая, не похожая на крошечный холодный след. Здесь она была шире, тяжелее. Она лежала в закрытом гробу, стояла в согнутой спине старосты, дрожала в руках женщины, которая держала свечу и никак не могла перестать шептать молитву.

Кай старался не слушать то, что тянулось из-под крышки.

Но оно было.

Глухое.

Тёмное.

Не зов даже — остаток. Как тепло в печи после того, как огонь уже погас.

Он сжал рукав Велены сильнее.

Она наклонилась к нему.

— Что?

— Можно я домой?

Велена сразу поняла не всё, но достаточно.

— Сейчас.

— Но ещё не закончили, — буркнула стоявшая рядом Марна.

— У ребёнка живот скрутило, — спокойно сказала Велена.

Марна отступила, недовольно поджав губы.

Они уже почти вышли за ограду, когда староста вдруг зарыдал вслух.

Не тихо, как взрослые обычно плачут на людях, а страшно, с надрывом, будто внутри у него сломалась последняя подпорка.

— Тайра, — повторял он. — Тайра, прости меня.

Кай обернулся.

И в этот миг крышка гроба дрогнула.

Совсем чуть-чуть.

Может быть, ветер.

Может быть, доска просела.

Может быть, никто, кроме Кая, этого бы не заметил.

Но Велена заметила, как он замер.

Её пальцы впились в его плечо.

— Нет, — прошептала она.

Только одно слово.

Очень тихо.

И этого хватило.

Кай отшатнулся от невидимого края, на который уже почти ступил. Остаток тепла под крышкой исчез. Мир снова стал плотным, обычным, зимним. Люди продолжали плакать. Свеча у Марны погасла на ветру. Староста всё ещё стоял на коленях.

Никто ничего не увидел.

Кроме Велены.

Дома она не ругала его.

От этого было хуже.

Она только сняла с него мокрые сапоги, усадила к печи и долго растирала ему холодные ступни, хотя Кай говорил, что сам может.

— Я не хотел, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Оно само.

— Знаю.

— Я почти ничего не сделал.

Велена остановилась.

— Вот этого я и боюсь.

Он посмотрел на неё.

— Что почти?

— Что тебе однажды покажется: почти ничего. А потом уже будет поздно.

Кай опустил голову.

— Я плохой?

Она села рядом на пол, прямо перед печью, и взяла его руки в свои.

— Нет.

— Тогда почему со мной так?

— Потому что дар не спрашивает, хорошего человека он выбрал или плохого.

— А кого спрашивает?

Велена грустно улыбнулась.

— Никого.

— Значит, мне не повезло?

— Не знаю.

Это опять было страшное “не знаю”.

Вечером она достала из сундука старый дорожный пояс.

Кай увидел это случайно. Проснулся от скрипа половиц, приподнялся на лежанке и заметил мать у стола. Лампа почти догорела. Велена сидела неподвижно, держа на ладони кольцо с тёмным камнем.

Она смотрела на него долго.

Очень долго.

Потом поднесла к губам.

Кай затаил дыхание.

Но имени она не произнесла.

Велена закрыла глаза, сжала кольцо в кулаке и сидела так, пока за окном не начал сереть рассвет.

Наутро кольцо снова исчезло.

А через три дня в деревню пришёл чужой человек.

Не Аврелий.

Простой странник в дорожном плаще, с обмороженными пальцами и кашлем, от которого у него хрипела грудь. Его пустили переночевать в доме старосты, а утром привели к Велене — потому что лечить кашель лучше всех умела она.

Кай запомнил его плохо: рыжая борода, треснувшие губы, глаза, которые слишком быстро бегали по дому. Он сидел у печи, пил отвар и всё благодарил.

Слишком много благодарил.

— Слышал, у вас тут мальчик странный есть, — сказал он будто невзначай.

Велена разливала настой по маленьким глиняным чашкам. Рука её не дрогнула.

— В каждой деревне есть странный мальчик.

— Этот вроде особенный.

— Простуда у вас тяжёлая, — сказала Велена. — Бред может начаться к ночи. Лучше меньше слушать сплетни.

Странник улыбнулся.

— Сплетни иногда дороже правды.

— Только для тех, кто ими торгует.

Он поднял на неё глаза.

И впервые перестал улыбаться.

Кай сидел в углу и резал щепку тупым ножом. Мать не смотрела на него, но он понял: сейчас нужно молчать. Не двигаться. Не показывать, что слушает.

— Вы умная женщина, — сказал странник.

— Нет. Просто у меня мало времени на глупости.

— Берегите сына.

— Берегу.

— Не всегда мать может уберечь.

Велена поставила перед ним чашку.

— Пейте, пока горячее.

Странник уехал после полудня.

А вечером Гарт вернулся мрачнее обычного.

— В таверне говорят, он не простой бродяга.

Велена подняла глаза.

— Кто?

— Рыжий. Которого ты поила.

— И кто же?

— То ли сборщик церковных сведений, то ли чей-то соглядатай. У таких всегда разные имена.

Кай сидел за столом и чувствовал, как ложка холодеет в руке.

Велена спросила спокойно:

— Откуда он пришёл?

— С южной дороги.