Артём Зимин Путь некроманта: Выбор

Глава 2. Бегство из империи

Кай родился в 2825 году после окончания Великой войны — в столице империи, среди мрамора, храмовых колоколен и чужих тайн.

Впрочем, сам он не помнил ни мрамора, ни колоколен. Из всей столицы в его памяти позже остались только рассказы матери: широкие улицы, по которым по утрам проезжали колесницы знатных домов; фонтаны с водой, такой чистой, что на дне можно было различить каждую монету; запах ладана в храмах и вечный шум огромного города, где даже ночью кто-нибудь молился, торговался, плакал или умирал.

Его мать, Велена, выросла в храме богини милосердия.

Это был не самый богатый храм столицы и не самый влиятельный. Жрецы Единого смотрели на него свысока, служители воинственных культов считали сестёр милосердия слабыми, а придворные любили их ровно до тех пор, пока нуждались в лекарях. Зато простые люди шли туда охотнее, чем в любой другой храм.

В храме лечили раны, принимали роды, кормили сирот, ухаживали за стариками и не спрашивали, какой бог висит у человека на шее. Считалось, что боль у всех одинакова, а значит, и милосердие не должно выбирать.

Велена была дочерью верховной жрицы Алерии.

Для большинства послушниц это означало бы почёт, особое положение и мягкую жизнь под защитой матери. Для Велены — только больше обязанностей. Алерия не позволяла дочери лениться, не терпела капризов и с ранних лет повторяла:

— Милосердие ничего не стоит, если оно удобно.

Велена мыла полы в больничных залах, меняла повязки, растирала травы в ступке, училась читать старые молитвы и не раз засыпала прямо над раскрытой книгой. Она рано привыкла к крови, горячечному бреду, детскому плачу и тому особому молчанию, которое бывает у людей, слишком уставших, чтобы просить о помощи.

Но за пределами храмовых стен она бывала редко.

Мир за воротами казался ей огромным и шумным. Там всё куда-то спешило, торговалось, спорило, толкалось, пахло жареным мясом, конским потом, мокрым камнем и чужими желаниями. Велена смотрела на этот мир с любопытством, но без зависти. Храм был её домом, её школой и её судьбой.

Мир сам пришёл к ней в виде раненого наёмника.

Его принесли поздней осенью, когда над столицей висел холодный дождь. Молодой мужчина был без сознания, с пробитым боком и лихорадкой. По словам солдат, его отряд вернулся с дальних рубежей, где стычки с кочевниками давно уже считались обычным делом.

Звали его Ренар.

Позже Велена говорила, что имя это звучало слишком мягко для человека, который умел смеяться с перебинтованной грудью и спорить с лекарями, едва научившись сидеть.

Ренар поправлялся медленно.

Сначала он только молчал и смотрел в потолок. Потом начал благодарить сестёр. Потом — шутить. А когда Велена принесла ему горький отвар и велела выпить до дна, он спросил:

— А если я откажусь?

— Тогда я позову мать.

— Верховную жрицу?

— Да.

Он задумался, посмотрел на чашу и вздохнул:

— В таком случае смерть в бою кажется мне более милосердной.

Велена впервые рассмеялась при нём.

С этого всё и началось.

Ренар рассказывал ей о местах, которые она знала только по картам: о перевалах, где снег лежит даже летом; о степях, где трава выше конской груди; о городах, построенных на сваях; о море, которое не похоже ни на один фонтан, потому что у него нет края.

Велена слушала, стараясь делать вид, что просто выполняет обязанности сестры. Но всё чаще задерживалась у его ложа дольше, чем требовалось. Всё чаще приносила книги, чтобы проверить, не врёт ли он о дальних землях. Всё чаще улыбалась, когда слышала его голос.

Алерия всё заметила.

Она была женщиной спокойной, но Велена с детства знала: мать видит больше, чем говорит.

Однажды вечером, когда Ренар уже мог ходить по двору, Алерия остановила дочь у колоннады.

— Ты привязалась к нему.

Велена почувствовала, как вспыхнули щёки.

— Он ранен. Я забочусь о нём.

— Ты заботишься о многих раненых.

— Мама…

— Я не упрекаю тебя.

Это было хуже упрёка. Велена опустила глаза.

Алерия коснулась её плеча.

— Богиня не требует от нас холодного сердца. Но сердце, дитя моё, умеет путать милосердие с любовью, а любовь — с обещанием вечности.

— Он хороший человек.

— Возможно.

— Ты говоришь так, будто это плохо.

— Я говорю так, будто хорошие люди тоже уходят.

Ренар ушёл через три месяца.

Не потому, что захотел бросить Велену. Его легион получил приказ отправиться к дальним границам. Он обещал вернуться после окончания контракта. Велена верила ему, потому что иначе не могла.

К тому времени она уже носила под сердцем ребёнка.

Алерия узнала об этом раньше всех. Не стала кричать, не стала стыдить, не стала говорить, что дочь опозорила храм. Только долго сидела рядом с Веленой в маленькой комнате за лечебным залом и держала её за руку.

— Ты оставишь ребёнка? — спросила она.

— Конечно.

— Тогда всё остальное решим.

— А если Ренар не вернётся?

Алерия посмотрела в окно, где над храмовым двором кружили голуби.

— Значит, у ребёнка будет мать. И бабушка.

Велена улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты не сердишься?

— Сержусь.

— На меня?

— На мир. На войну. На мужчин, которые обещают вернуться и слишком часто не возвращаются. На себя — потому что не могу уберечь тебя от боли.

Она помолчала, потом добавила:

— Но не на тебя.

В ту пору империя ещё казалась вечной.

Над Эвендором возвышался дворец Алариса Третьего, императора из древнего дома Аларидов. Его статуи стояли на площадях, его профиль чеканили на монетах, его имя произносили в храмах вместе с молитвами о мире и процветании.

Мало кто знал, что когда-то, Аларис часто приходил в храм милосердия не как император, а как человек, ищущий тишины. Ещё меньше людей знали, почему верховная жрица Алерия носила имя, слишком похожее на имена старой императорской крови.

Велена этого не знала.

Кай — тем более.

Для них Аларис был только именем на монетах, далёким владыкой за дворцовыми стенами, человеком, чьи приказы меняли судьбы тысяч, но не должны были коснуться маленькой комнаты при храме.

Так им казалось.

В молодости Аларис слыл государем странным, но не злым. Он любил редкие представления, собирал механические игрушки, щедро одаривал артистов и мог среди ночи приказать осветить дворцовый сад тысячей ламп, потому что ему захотелось увидеть, как розы выглядят при “звёздном огне”. Придворные смеялись осторожно, но охотно: чудачества императора были безопасны, пока казались красивыми.

С годами всё изменилось.

Сначала шутки стали грубее. Потом — жестче. Потом люди начали исчезать за неудачные слова, а во дворце появились залы, куда не пускали даже большую часть слуг.

Говорили, что императору наскучили музыка, охота и пиры. Говорили, что теперь его развлекают страх и боль. Говорили, что он может часами смотреть, как пытают преступника, а потом с тем же выражением лица выбирать ткань для нового плаща.

Но в столице многое говорили шёпотом.

При Аларисе маги набрали невиданную силу. Совет искусств спорил с храмами, храмы спорили друг с другом, придворные семьи покупали прорицателей, целителей, астрологов и убийц с одинаковой охотой. Каждый искал себе покровителя. Каждый боялся оказаться без защиты.

Только храм милосердия держался в стороне.

Алерия не участвовала в придворных играх, хотя её приглашали. Не просила новых земель, хотя могла. Не торговала исцелениями за влияние и не позволяла сёстрам выбирать больных по знатности рода.

— Мы служим не двору, — говорила она. — Мы служим тем, кто страдает.

Но даже храм не мог навсегда остаться островом посреди гниющей империи.

Когда родился Кай, колокола богини милосердия звонили всю ночь. Младенец был слабым, кричал мало, и Велена, измученная родами, всё время спрашивала, дышит ли он.

— Дышит, — отвечала Алерия. — И будет дышать. Упрямство у него твоё.

— А глаза?

Алерия наклонилась над ребёнком.

— Пока трудно сказать.

— Пусть будут его, — прошептала Велена.

Она имела в виду Ренара.

Алерия ничего не ответила.

За окнами храма шумела столица. В дальнем дворце стареющий император всё чаще просыпался в ярости и всё реже помнил, за что велел наказать людей накануне. В канцеляриях писали новые доносы. В храмах спорили о власти. В казармах солдаты учились не задавать вопросов.

А в маленькой комнате при храме Велена держала сына на руках и думала только о том, что он тёплый, живой и пахнет молоком.

Катастрофа началась в праздник Единения.

Этот день в империи любили почти все. Знать — за торжественные шествия и возможность показаться народу в лучших одеждах. Жрецы — за полные храмы. Торговцы — за толпы покупателей. Простой люд — за бесплатный хлеб, дешёвое вино и редкий случай увидеть императора не на монете, а живым.

Смысл праздника был древним и простым: в этот день каждый житель империи, от нищего до наследника старого рода, должен был почувствовать себя частью одного большого народа. Не стаей, не толпой, не кучкой людей, случайно живущих под одной властью, а именно народом.

В полдень император по традиции выходил к священному фонтану Единения и целый час поил своих подданных чистой водой. Так он показывал, что корона стоит выше всех, но служение народу выше короны.

Аларис явился к фонтану в прекрасном настроении.

На нём был белый плащ с золотой вышивкой, лавровый венец и улыбка человека, который заранее знает шутку, но ещё не решил, когда именно её произнести. Толпа на площади встретила его восторженным гулом. Кто-то кричал благословения. Кто-то поднимал детей на плечи, чтобы те увидели государя. Старухи плакали, как будто одно появление императора могло сделать их жизнь легче.

Аларис поднял руку.

Площадь постепенно стихла.

У фонтана стояли жрецы разных культов, маги Совета искусств, офицеры дворцовой стражи, главы старых родов в тяжёлых плащах. Всё было готово к обряду: серебряная чаша лежала на мраморном бортике, вода била из пастей четырёх каменных львов, над площадью звонили колокола.

Император взял чашу.

Толпа замерла.

Аларис опустил её в воду, покрутил в пальцах и вдруг рассмеялся.

Сначала тихо.

Потом громче.

Жрецы переглянулись. Несколько придворных тоже улыбнулись — осторожно, не понимая, дозволено ли смеяться вместе с государем.

— Как торжественно, — сказал Аларис. — Как возвышенно. Как скучно.

Он отбросил чашу.

Серебро звякнуло о камень.

На площади стало так тихо, что было слышно, как вода падает в чашу фонтана.

Аларис сел на бортик, снял одну сандалию, потом другую и опустил ноги в священную воду.

Несколько человек в толпе ахнули.

Один из жрецов шагнул вперёд, но офицер стражи схватил его за рукав.

Император довольно пошевелил пальцами в воде.

— Вот так лучше, — сказал он. — Освежает.

Толпа ещё не понимала, что происходит. Люди смотрели на него с тем глупым ужасом, с каким смотрят на пожар в собственном доме: глаза уже видят пламя, но разум всё ещё ждёт, что сейчас кто-нибудь объяснит, что это ошибка.

Аларис поднял взгляд на площадь.

— А теперь, пожалуй, сделаю воду по-настоящему императорской.

Он расстегнул пояс и помочился в фонтан.

Кто-то из жриц вскрикнул.

Один старик в первых рядах закрыл лицо руками. Несколько придворных отвернулись. Жрецы застыли.

На площади стало так тихо, что было слышно, как вода падает из пастей каменных львов.

Аларис застегнул пояс и улыбнулся.

— Что же вы не пьёте? — спросил он. — Ну же. Отведайте. Я приправил её лично.

Никто не ответил.

Улыбка его стала шире.

— Ну же. Вода прекрасна. Я даже улучшил её вкус.

Кто-то в толпе тихо выругался.

Потом другой.

Ропот пошёл по площади волной.

Аларис наслаждался этим. Он смотрел на лица людей, как ребёнок смотрит на муравейник, в который только что ткнул палкой.

— Не нравится? — спросил он. — Странно. Вы же пришли за милостью императора.

Ропот стал громче.

Из первых рядов кто-то крикнул:

— Стыд!

Слово было коротким, но площадь услышала его целиком.

Аларис медленно повернул голову.

— Кто сказал?

Ответом ему стал новый гул. Уже не растерянный. Злой.

Кусок яблока пролетел над головами и ударил императора в плечо, оставив мокрое пятно на белом плаще.

Время на площади словно остановилось.

Аларис посмотрел на пятно.

Потом на толпу.

Лицо его изменилось так быстро, что даже придворные отступили на шаг. Улыбка исчезла. Глаза налились тёмной яростью.

— Изрубить, — сказал он.

Офицер стражи побледнел.

— Государь?

— Изрубить толпу.

— Но, ваше величество…

Аларис ударил его по лицу тыльной стороной ладони.

— Ты оглох?

Стража двинулась не сразу.

Это промедление спасло кому-то жизнь и погубило многих. Люди в первых рядах успели понять, что происходит, но не успели отступить. Давка началась раньше, чем мечи обнажились окончательно.

Потом сталь вошла в людей.

Крик поднялся такой, что колокола уже не были слышны.

На площади, где ещё мгновение назад продавали сладкие лепёшки и поднимали детей на плечи, началась бойня. Люди падали в фонтан, вода розовела, кто-то пытался вытащить раненого брата, кто-то бил стражника голыми руками, кто-то просто стоял, не веря, что император приказал убивать собственный народ.

Аларис смотрел.

И смеялся.

Не громко. Не безумно. Почти спокойно.

И от этого смеха тем, кто стоял рядом, стало страшнее, чем от крови.

На следующий день столица уже горела.

То, что началось как ужас, стало яростью. То, что было яростью, стало восстанием. Императорские отряды в городе оказались слишком малы для столицы, которая внезапно вспомнила, сколько в ней людей. Кузнецы раздавали молоты. Мясники точили ножи. Студенты магических школ крали реактивы. Жрецы спорили, кому молиться, а некоторые впервые за много лет просто открывали двери храмов для раненых.

Дворец держался.

Пока держался.

В первые дни у восставших не было вождя. Были только ненависть, страх и желание не дать стражникам снова выйти на улицы. Но толпа без вождя быстро становится добычей — для солдат, для магов, для собственной злобы.

Тогда появился Марий.

Позже о нём писали как о посланнике небес, защитнике народа и спасителе империи. Ещё позже — как о мудром государе, который вытащил страну из безумия. Но в первые дни восстания он был просто человеком с громким голосом, прямой спиной и редким даром говорить так, что люди переставали метаться и начинали слушать.

О его прошлом спорили ещё при жизни. Одни утверждали, что он происходил из благородного, но обедневшего рода. Другие — что служил капитаном на пиратском корабле и взял имя Марий уже в империи. Третьи уверяли, что он был наёмником, шпионом, беглым дворянином или всем сразу.

Истина, как это часто бывает, оказалась погребена под удобными легендами.

Марий не был самым знатным.

Не был самым богатым.

Не был самым сильным магом — магом он не был вовсе.

Но он умел видеть, где толпа нуждается в приказе, а где — в надежде.

Он приказал строить баррикады не где попало, а у узких улиц. Велел не жечь продовольственные склады. Убедил ремесленные цеха выставить охрану. Заставил тех, кто хотел мести, сначала подумать, чем кормить детей завтра утром.

И люди пошли за ним.

Через две недели дворец пал.

Алариса Третьего нашли не в тронном зале, не у алтаря и не с мечом в руке. Его нашли в одной из внутренних комнат, где он прятался среди перевёрнутой мебели и разбитых зеркал. Собственные слуги выдали его восставшим, надеясь купить себе жизнь.

Марий приказал казнить и императора, и слуг.

— Предатель, — сказал он тогда, — может быть полезен один раз. Но жить рядом с ним глупо.

Эти слова потом часто повторяли как доказательство его твёрдости..

В те дни мало кто спрашивал, чем твёрдость отличается от жестокости.

После смерти Алариса началась расправа над его домом.

С законными наследниками расправлялись быстро и без милосердия. Сестру императора убили в её покоях. Двух племянников — на дороге к северным воротам. Нескольких дальних родственников бросили в темницы, откуда они уже не вышли.

Марий не хотел оставлять за спиной кровь, вокруг которой могли собраться сторонники старого порядка.

Но не вся кровь старого дома жила во дворце.

И не все тайны империи хранились в архивах.

Вечером того же дня архимаг Аврелий не спал.

Едва ли в Эвендоре вообще нашлось бы много людей, способных уснуть этой ночью. Столица горела. Где-то за дворцовым кварталом поднимались столбы дыма, по улицам метались отряды, в переулках кричали, молились, грабили, добивали старых врагов и случайных прохожих.

Аврелий видел всё это с верхней площадки Башни искусств.

Он стоял у каменного парапета, сжимая пальцами холодный край, и смотрел не на дворец, не на горящие дома знати и не на площадь, где ещё недавно лежали тела. Его взгляд был прикован к тонкой цепочке факелов, медленно ползущей по широкой улице к храму милосердия.

Сначала он убеждал себя, что ошибся.

Потом — что факелы пройдут мимо.

Потом перестал лгать себе.

К храму шли не случайные горожане. Не толпа, сорвавшаяся в ярость. Слишком ровно двигалась цепочка огней, слишком уверенно держался строй. Это были люди, посланные с приказом.

И Аврелий знал, чей это приказ.

Марий не знал главной тайны храма. Не знал, чья кровь текла в жилах Алерии, и уж тем более не знал, кем однажды станет её внук. Но ему и не нужно было знать. Для новой власти храм милосердия был опасен сам по себе: слишком любим народом, слишком независим, слишком упрям.

Аврелий развернулся и пошёл к лестнице.

Потом побежал.

Для человека его лет это выглядело бы нелепо. Для архимага — почти неприлично. Но в ту ночь ему было плевать на достоинство, на титулы и на то, что скажут ученики, если увидят, как глава Совета искусств несётся вниз по ступеням, придерживая мантию, чтобы не споткнуться.

Он не должен был ждать.

Не должен был спорить с Советом.

Не должен был надеяться, что Марий ограничится дворцом.

Надо было увести её раньше.

Эта мысль била сильнее, чем холодный ветер в лицо.

У ворот Башни его попытались остановить двое стражей.

— Господин архимаг, в городе небезопасно.

— Я знаю.

— Совет приказал никого не выпускать без…

Аврелий даже не дослушал. Воздух перед ним дрогнул, и стражи мягко отлетели в стороны, будто их толкнула невидимая ладонь. Не сильно — только чтобы не мешали.

— Потом извинюсь, — бросил он и вышел на улицу.

Запах гари ударил в лицо.

Город, который днём ещё назывался столицей империи, ночью стал раненым зверем. Где-то падала крыша. Где-то ревела толпа. В переулке мальчишка в окровавленной рубахе тащил за руку женщину, которая, кажется, уже не понимала, куда идёт. У разбитой лавки двое мужчин дрались за мешок муки.

Аврелий не остановился.

Каждый шаг задержки мог стоить Алерии жизни.

К храму он добрался раньше факелов.

Всего на несколько минут.

Главные ворота были закрыты. Маленькая боковая дверь, через которую обычно впускали больных ночью, тоже оказалась заперта. Аврелий ударил в неё кулаком.

— Открыть!

За дверью послышалось движение.

— Кто там?

— Архимаг Аврелий. Открывай.

Молчание.

Потом испуганный голос:

— Верховная жрица приказала никого не впускать.

— Верховная жрица иногда ошибается.

— Господин, я не могу…

— Можешь.

— Мне велено…

Аврелий закрыл глаза.

Он не хотел ломать дверь храма. Не хотел применять силу здесь, у этих стен. Но с улицы уже доносился гул голосов. Факелы были близко.

— Отойди от двери, — сказал он.

— Господин?

— Отойди.

Он дождался, пока за дверью заскрипят шаги, потом коснулся дерева двумя пальцами.

Дверь не взорвалась и не загорелась. Она просто смялась внутрь, сжалась, будто стала мягкой глиной, и бесшумно осыпалась на каменный пол щепой.

Молодой привратник стоял в трёх шагах, белый как мел.

Аврелий прошёл мимо.

За его спиной щепа и смятое дерево дрогнули, поднялись с пола и снова сомкнулись в дверном проёме. Дверью это уже назвать было трудно: грубая глухая заплата без ручки и петель. Но несколько минут она выдержит.

— Теперь держи главный засов, — бросил он привратнику. — Эту дверь больше не открывай.

Во внутреннем дворе храма было странно тихо.

Фонтаны не работали. Лекарские носилки стояли у стены. Часть окон была тёмной, часть — освещена дрожащим светом ламп. Где-то внутри плакал ребёнок.

Алерия стояла у колоннады.

На ней не было праздничного облачения, только простое тёмное платье и белый жреческий шарф на плечах. Волосы, обычно убранные безупречно, выбились из-под заколок. Лицо было усталым, но спокойным.

Слишком спокойным.

— Ты опоздал, — сказала она.

Аврелий остановился перед ней.

— Я пришёл раньше убийц.