Артём Зимин Путь некроманта: Выбор

— Не хотел.

— А звучит именно так.

— Тогда скажу иначе. Спасибо тебе. Правда.

Салира несколько мгновений молчала, потом снова занялась узелком с едой, хотя завязала его уже дважды.

— Тогда постарайся хотя бы не упасть с лошади в первый же час.

— Постараюсь.

— Плохой ответ.

— Очень постараюсь.

— Лучше.

Кай слабо улыбнулся.

— Видишь? Ты уже командуешь почти как Даен.

— Вот теперь мне страшно.

Он тихо усмехнулся, но смех тут же отозвался болью в боку.

Салира шагнула ближе.

— Больно?

— Живой, значит.

— Это тоже плохой ответ.

— Других пока мало.

Она поправила край одеяла у его плеча, потом будто спохватилась и быстро убрала руку.

— Я пойду принесу ещё воды и чистую флягу.

— Салира.

Она остановилась у двери.

— Что?

— Спасибо.

— Ты уже говорил.

— Значит, скажу ещё раз.

Она кивнула, не оборачиваясь, и вышла.

Кай остался один.

Комната снова стала тихой. Травы у стены едва шевелились от сквозняка, за окном кричала птица.

Кай закрыл глаза.

Эдрик Торн.

Грейвен Торн.

Клан Кровавого Топора.

Инквизиция.

Мать.

Слишком много дорог сходилось в одной комнате, где он едва мог поднять руку.

Он попытался осторожно потянуться к резерву.

Внутри отозвалась пустота — не полная, но глубокая, болезненная. И всё же за этой пустотой чувствовалось новое пространство, расширенное, грубое, ещё непривычное, как свежая рана, которая однажды станет шрамом.

Цена спасения.

Кай усмехнулся без радости.

Оставалось надеяться, что он заплатил не зря.

Через два часа Кай покинул дом Даен.

Он хотел идти сам, но ноги слушались плохо, и до лошади ему всё же пришлось добираться медленно, держась за стену. Даен шла рядом молча. Она уже сказала всё, что считала нужным, а повторять не любила.

У крыльца Кай остановился, поправил ремень сумки и проверил свёрток с наплечником.

Клан Кровавого Топора.

Теперь у него было направление — и слишком мало сил, чтобы радоваться этому.

— По главной дороге не езжай, — сказала Даен. — За мельницей есть старая тропа. Весной её размывает, но сейчас пройдёшь. Она выведет к южному тракту в стороне от ворот.

— Спасибо.

— Поблагодаришь, когда останешься жив.

Салира стояла чуть поодаль и молчала. На этот раз она не пыталась его удержать, не спорила и не задавала вопросов. Только смотрела так, будто хотела запомнить его именно сейчас: бледного, упрямого, едва держащегося на ногах.

Кай сел в седло не с первой попытки. Перед глазами потемнело, и на миг ему показалось, что земля снова поднимается навстречу. Потом настой Даен обжёг горло, боль отступила на шаг, и Кай заставил себя выпрямиться.

— Береги себя, — сказала Салира.

— Постараюсь, — ответил он.

Это снова было меньше, чем ей хотелось услышать, но больше он пообещать не мог.

Кай тронул поводья.

Лошадь пошла медленно, потом увереннее. Дом травницы остался позади, за ним — деревня, частокол, крыши, дым над трубами. У старой мельницы Кай свернул на узкую тропу и больше не оглядывался.

К полудню в деревню вошли всадники.

Первой их заметила Салира. Она как раз вышла за водой, когда у ворот поднялся шум. Сначала ей показалось, что вернулся кто-то из охотников, но потом над частоколом блеснули копья, и у самой дороги протрубил рог.

Не охотничий.

Баронский.

Салира выронила пустое ведро и бросилась в дом.

— Мама!

Даен уже стояла посреди комнаты. Видимо, тоже услышала.

— Что?

— Всадники. Баронские. У ворот.

Лицо травницы стало неподвижным. Не испуганным, не растерянным — таким, будто внутри неё что-то очень быстро закрылось на засов.

— Вниз, — сказала она.

— Но…

— Сейчас.

Салира больше не спорила.

Они спустились в погреб. В углу, под старыми мешками с сушёной травой, Даен откинула доску, под которой был второй люк. Узкий, низкий, замаскированный так, что его не нашёл бы человек, не знающий, куда смотреть.

Даен сделала это укрытие после орочьего набега.

Тогда она сказала себе, что больше никогда не позволит застать себя и дочь врасплох.

Теперь эта предусмотрительность казалась не мудростью, а горькой насмешкой.

Сверху снова протрубил рог.

— Они созывают людей, — прошептала Салира.

— Тише.

— Мама, а остальные?

Даен замерла с рукой на крышке люка.

Ответ был простым.

Страшным.

Никаким.

Если она выйдет сейчас, погибнет вместе со всеми. Если останется, будет жить с этим.

Она втолкнула дочь вниз первой, затем спустилась сама и закрыла люк над головой.

Темнота стала почти полной.

Сверху, сквозь доски, доносились голоса, топот и всё тот же баронский рог.

Отряд остановился в центре Озёрной, там, где несколько кривых улиц сходились у колодца и старой таверны. Местные называли это площадью, хотя на настоящую городскую площадь место походило так же, как деревенская телега — на императорскую колесницу.

Людей согнали быстро.

Кто-то пришёл сам, испуганный рогом и баронскими гербами. Кого-то вывели из домов. Кого-то подтолкнули древком копья. Солдаты Грейвена Торна стояли у переулков, у ворот, возле таверны и у колодца. Не кричали, не суетились, просто занимали места так, чтобы никто не ушёл.

Среди баронских людей выделялись белые плащи.

Их было меньше, но смотрели на них чаще.

Инквизиторы не нуждались в численности, чтобы наводить ужас.

Грейвен Торн поднялся на низкое крыльцо старостиного дома.

Это был высокий мужчина с широкими плечами и тяжёлой осанкой человека, привыкшего, что пространство вокруг него принадлежит ему. На нём была дорогая броня без лишних украшений, тёмный плащ с меховой опушкой и массивная цепь на груди. Лицо казалось почти спокойным.

Почти.

Те, кто знал барона давно, сейчас не посмели бы смотреть ему в глаза.

— Жители Озёрной, — произнёс он.

Голос у него был низкий и сильный. Ему не нужно было кричать, чтобы его услышали.

Шёпот в толпе стих.

— Когда мне сообщили, что в моих землях появились прислужники тьмы, я отказался верить. Я говорил себе: нет. Не в Озёрной. Не среди людей, которые столько лет жили на краю леса, терпели набеги, голод, дурные зимы и всё равно оставались верны моему дому.

Кто-то в толпе всхлипнул.

Грейвен медленно обвёл людей взглядом.

— Я ошибся.

Ропот прошёл по площади, но тут же захлебнулся, когда солдаты у переулков чуть плотнее сомкнули строй.

— В лесу неподалёку найдено место тёмного ритуала, — продолжил барон. — Земля там изуродована скверной. Деревья стоят так, будто сама жизнь отшатнулась от того, что там произошло. И всё это — рядом с вашей деревней. Рядом с вашими домами. Рядом с вашими детьми.

— Господин, мы не знали! — крикнула какая-то женщина.

— Тихо.

Грейвен даже не повысил голоса.

Женщина закрыла рот руками.

— Не знали? — повторил он. — В моих землях убивают людей. В лесу творят тёмное искусство. Молодой маг скрывается среди вас, получает помощь, кров и молчание. А вы не знали?

Он сделал паузу.

— Удобное незнание.

Брат Гельвеций стоял чуть в стороне. Лицо его было неподвижным. Он уже знал главное: молодого мага в деревне нет. Артефакт, который вёл их по следу запретной магии, на площади молчал. След уходил дальше, за мельницу, к старой тропе. Время было дорого.

И всё же Гельвеций не перебивал.

Иногда страх, посеянный на месте, служил делу не хуже погони.

Рядом с ним брат Дарий смотрел на жителей Озёрной с плохо скрытым нетерпением.

Лысый, широкоплечий, со старым шрамом от виска до края челюсти, он казался человеком, которого когда-то пытались остановить железом и не преуспели. Белый плащ сидел на нём как на палаче праздничная одежда: чисто, правильно и оттого особенно неприятно.

Дарий не любил ждать.

Дарий любил очищать.

— Каждая деревня в моих землях, — сказал Грейвен, — для меня как часть тела. Каждый дом. Каждый двор. Каждый человек, который платит мне верностью и получает от меня защиту. Но если рука заражена гнилью, её не лечат. Её отсекают, пока зараза не дошла до сердца.

Теперь ропот поднялся сильнее.

— Мы не предатели!

— Господин, клянусь Единым!

— Мы ничего не знали!

— У меня дети!

Грейвен поднял руку.

— Я мог бы вершить суд сам. Как владетель этих земель. Как тот, кому вы обязаны верностью.

Он повернул голову к инквизиторам.

— Но скверна, которую вы укрывали, касается не только меня. Здесь стоят люди святой инквизиции. И пусть мои земли не входят в прямое подчинение империи, я не стану отказывать тем, кто посвятил жизнь борьбе с тьмой.

Брат Дарий вышел вперёд.

Толпа притихла ещё сильнее.

— Единый заповедал нам ненавидеть зло, — сказал Дарий. — Но он же заповедал нам милосердие к тем, чьи души ещё можно вырвать из пасти тьмы.

Надежда — мерзкая штука. Даже когда человек уже видит перед собой солдат, арбалеты и белые плащи, она всё равно пытается найти щель.

Дарий дал им эту щель.

И тут же закрыл.

— Ваши тела уже принадлежат очистительному огню, — сказал он. — Но души ваши ещё могут быть спасены. Покайтесь. Назовите тех, кто помогал магу. Назовите тех, кто видел его и молчал. Назовите тех, кто помогал скрывать следы скверны. Настоящее раскаяние будет услышано.

— Мы не знаем! — закричал старик у колодца. — Мы ничего не знаем!

Дарий посмотрел на него почти с печалью.

— Ложь перед огнём делает огонь только нужнее.

Гельвеций слегка повернул голову.

— Брат Дарий, — негромко сказал он. — Маг всё дальше уходит. Время.

— Именно поэтому не будем затягивать, — ответил Дарий так же тихо.

Он сказал это спокойно. Почти буднично..

Грейвен услышал.

И одобрил.

Он торопился не меньше инквизиторов. Где-то в лесу, под сырой землёй, лежал его сын. Эдрик. Его кровь. Его наследник. Три дня назад Грейвен почувствовал смерть так ясно, будто ему самому в грудь вогнали холодный клинок. Потом пришли люди Единого и заговорили о молодом маге, некроманте, следах тёмного искусства.

Всё встало на место слишком быстро.

Маг убил Эдрика.

Деревня помогла магу.

И теперь деревня заплатит.

Грейвен не мог броситься к телу сына при инквизиторах. Не мог встать на колени у разрытой земли, не мог коснуться лица, не мог выть так, как выли вожаки прошлого.

Позже.

Когда белые плащи уйдут по следу.

Когда никто не увидит.

А пока он будет смотреть, как горит Озёрная.

И представлять, что каждый крик — это малая часть долга, возвращённая за Эдрика.

По знаку Дария инквизиторы и баронские солдаты двинулись одновременно.

Люди сначала не поняли.

Потом поняли слишком поздно.

Их начали гнать к таверне.

— Внутрь!

— Быстрее!

— Не толпиться!

— Дети! Ради Единого, дети!

Кто-то упал. Кто-то попытался поднять ребёнка. Несколько мужчин бросились на солдат почти без оружия: с ножом, с дубиной, с голыми руками. Их убили сразу. Быстро. Буднично. Так, как убивают людей, чьё сопротивление заранее записано в доказательства вины.

— Видите? — громко сказал Дарий. — Так ведут себя невиновные?

Кузнец Орн, широкий, седой в бороде, с руками, привыкшими гнуть железо, вырвался из толпы у самой двери таверны.

— Ты лжёшь! — крикнул он Грейвену. — Ты отдаёшь своих людей чужакам и называешь это судом!

Барон даже не дрогнул.

— Я отдаю гниль огню.

— Ты не господин нам, — прохрипел кузнец. — Ты мясник в баронской цепи.

Арбалетный болт вошёл ему в горло.

Орн схватился за древко, сделал шаг, будто всё ещё хотел дойти до Грейвена, и рухнул лицом в грязь.

После этого сопротивление сломалось.

Таверна была самым большим зданием в деревне: нижний этаж каменный, верх деревянный, крыша сухая, просмоленная, с широким навесом над входом. В обычные дни здесь пили, спорили, играли в кости, ругали погоду, налоги, барона и соседей. Теперь внутрь загоняли почти всю Озёрную.

Дверь подперли снаружи тяжёлой балкой.

Окна забили ставнями и досками.

Внутри уже кричали.

Сначала отдельные голоса.

Потом один общий, страшный, не похожий на человеческую речь шум.

Дарий взял факел.

Гельвеций стоял рядом и молчал.

Дарий посмотрел на таверну.

Он бросил факел на крышу.

Сухая солома занялась не сразу. Сначала задымила, потом по краю пробежал маленький жёлтый язык. Второй факел полетел следом. Третий. Пламя окрепло, добралось до смолы, и крыша вспыхнула так быстро, будто давно ждала.

Крики внутри стали выше.

Грейвен стоял неподвижно.

Его люди уже расходились по деревне. Одни поджигали дома. Другие вытаскивали из сараев тех, кто спрятался слишком плохо. Третьи проверяли погреба, чердаки, кладовые.

Дарий смотрел на огонь не долго.

Но достаточно.

Гельвеций наконец отвернулся от горящей таверны.

Лицо его оставалось каменным, но в глазах мелькнуло раздражение.

Не от криков.

От потраченного времени.

— Довольно, — сказал он. — След мага уходит к южному тракту. Мы выступаем.

Дарий ещё несколько мгновений смотрел на огонь, затем кивнул.

— Как скажешь.

Инквизиторы сели в седла.

Белые плащи двинулись к воротам, оставляя за собой дым, пепел и крики, которые больше не имели для них значения.

Грейвен смотрел им вслед.

Когда они скрылись за воротами, улыбка исчезла с его лица.

— Милорд? — тихо спросил один из его людей.

Барон не сразу ответил.

Он чувствовал землю под ногами. Чувствовал лес. Чувствовал далёкое место, где под слоем сырой земли лежал Эдрик.

Сын.

Наследник.

Глупый, жестокий, сильный, любимый.

— Пусть горит, — сказал Грейвен.

— Да, милорд.

— А потом мы заберём моего сына.

Солдат опустил голову.

— Да, милорд.

— И пошли людей по мельничной тропе.

— За магом?

Грейвен медленно повернул голову.

— За убийцей.

Голос его стал тише.

От этого ближайшие люди невольно отступили на полшага.

— Инквизиторы хотят его сжечь. Я хочу посмотреть ему в глаза раньше.

В тайном погребе под домом травницы Салира зажала рот ладонью.

Крики доходили сюда глухо, через землю и дерево, но от этого не становились легче. Иногда казалось, что горит сам воздух. Что каждый вопль просачивается сквозь щели, вползает в темноту и садится на грудь.

Даен сидела рядом, обняв дочь одной рукой.

Другой она сжимала нож.

Бесполезный.

Смешной.

Единственное, что у неё было.

— Мама, — едва слышно прошептала Салира.

— Тихо.

— Они…

— Тихо.

Салира затряслась. Даен прижала её крепче.

Сердце травницы билось так громко, что она боялась: наверху услышат.

Глупо.

Конечно, не услышат.

Там горела деревня, ревел огонь, кричали люди, топали сапоги.

Но страх не обязан быть разумным.

Даен закрыла глаза.

Она хотела спасти Озёрную от оборотня.

Хотела дать Каю шанс.

Хотела найти хоть какую-то справедливость после года молчания, после орков, после мёртвых детей у лесной дороги.

И вот теперь деревня умирала.

Не от зверя.

От людей.

Это было хуже.

Потому что зверь хотя бы не называл себя милосердным.

Наверху что-то тяжело ударило. Потом послышались шаги в доме.

Салира застыла.

Даен медленно подняла нож.

Шаги прошли по комнате. Кто-то опрокинул табурет, открыл сундук, выругался, пнул корзину с травами.

— Пусто! — крикнул мужской голос.

— Проверь погреб!

Дверь в обычный погреб скрипнула.

Сапоги спустились по ступеням.

Даен перестала дышать.

Над их головами ходили. Совсем близко. По доскам, под которыми был спрятан второй люк. Пыль посыпалась Салире на волосы. Девушка вцепилась пальцами в рукав матери.

— Травы, бочки, старьё, — сказал солдат. — Никого.

— Поджигай тогда.

Шаги удалились.

Через несколько мгновений сверху запахло дымом.

Салира беззвучно заплакала.

Даен не двигалась.

Если огонь доберётся до погреба, они задохнутся. Если выберутся раньше времени, их увидят. Если останутся слишком долго, дом может обрушиться.

Вариантов было много.

Хороших среди них не было.

Дым становился гуще.

Даен поняла: ждать больше нельзя.

— Салира, слушай меня. Сейчас мы выберемся через нижний ход.

— Там же завалено.

— Не полностью.

— Мама…

— Слушай. Дыши через ткань. Не говори. Не кашляй, если сможешь. Пойдёшь за мной и не остановишься, что бы ни услышала.

Салира кивнула.

Даен сняла с плеч шаль, разорвала край, смочила ткань из маленькой фляги и прижала дочери к лицу.

Сверху треснуло дерево.

Дом горел.

Где-то совсем рядом кричал человек.

Даен подняла люк нижнего хода.

Из темноты пахнуло сырой землёй и мышами.

Лучше мыши, чем огонь.

Она первой полезла в узкий проход.

Салира — следом.

Позади, над ними, рушился дом, в котором пахло мятой, дымом, горьким отваром и чистой тканью.

К вечеру от Озёрной остались дым, чёрные стены и красные угли под серым небом.