Анна Мараско Дочь Императора

Они как раз дошли до госпиталя, у стен которого стояла незнакомая коляска. Рядом курил кучер, а на ступенях разговаривали двое мужчин в военной форме. Один держал под мышкой папку.

Анна замедлила шаг.

— Кто это? — спросила Наталья.

— Понятия не имею, — прошептала княжна.

Внутри было по-особенному тихо. Сначала Анна не поняла, что конкретно изменилось: сёстры, как и всегда, занимались своими делами, больные лежали на своих койках, а из дальней палаты доносились голоса. Но возле комнаты, где хранились документы, стоял ещё один мужчина с папкой, одетый в такую же форму, как те двое у входа.

Дверь в комнату была открыта, и Анна подошла поближе. За столом сидел госпитальный писарь, которого она видела много раз. Молодой человек лет двадцати пяти, худой, с длинным носом и вечно испачканными чернилами пальцами. Обычно он не поднимал головы от бумаг, а при появлении Анны вскакивал так резко, словно его застали за чем-то предосудительным.

Сейчас он понуро сидел перед раскрытой книгой. Увидев Анну, писарь попытался подняться, но мужчина в форме что-то спросил, и тот уставился в страницы, торопливо ему отвечая.

Анна не разобрала слов, но голос его звучал заметно выше обычного.

Мужчина тем временем задал ещё один вопрос, и писарь сбивчиво начал что-то объяснять.

Анна задержалась возле открытой двери, продолжая наблюдать.

— Что такое? — тихо спросила Наталья.

— Ничего.

Писарь провёл ладонью по лбу и заговорил. До Анны донеслось:

— ...не мог я его вынести. Я говорю вам, все дела были на месте.

Мужчина перебил его.

— Кроме одного листа.

У Анны похолодели руки. Она ещё какое-то время смотрела в открытую дверь, хотя уже прекрасно понимала, о каком листе идёт речь.

«Нашли».

Странно, но именно это слово первым пришло в голову.

— Анна? — голос Натальи донёсся будто из-под воды.

Фрейлина коснулась её локтя.

Повернувшись к ней, Анна жестом остановила следующий вопрос.

— Мне нужно узнать, что происходит, — прошептала она, и не дожидаясь ответа, направилась к старшей сестре, которую заметила в конце коридора.

Необходимо было срочно найти ответы на вопросы, которые роем кружились в голове: кто? Когда? Что знают?

— Доброе утро, Ваше Высочество, — поприветствовала её сестра.

Анна не стала даже пытаться сдерживаться:

— Доброе. А что здесь происходит?

Сестра глянула в сторону открытой комнаты.

— Да документа одного в деле не хватает, — равнодушно ответила уставшая женщина.

Усилием воли Анна заставила себя не смотреть в сторону комнаты. Каким бы нелепым ни казался этот допрос, оставить всё как есть она уже не могла.

— Какого?

— Донесения. Из дела того солдата, что на прошлой неделе умер. Молоденький такой, бравенький...

— Потеряли? — спросила Анна.

— Да кто ж его знает, — сестра пожала плечами, а затем понизила голос. — История неприятная. В книге документ записан, а в деле его нет. Остальные бумаги все на месте.

— И что теперь будет? — Анна не могла остановиться.

— Да кто ж их знает, Ваше Высочество. Разберутся, поди...

Сестра говорила об этом так спокойно, словно речь шла о потерянной наволочке.

— А он? — Анна кивнула в сторону писаря.

— Фёдор Алексеевич-то?

У обвиняемого ещё и имя появилось.

— Он отвечал за бумаги?

— И он тоже. Только бумаги эти не у него одного бывали. Вот и выясняют, кто комнату открывал да кому дела выдавали.

Взгляд нашел писаря. Угрюмый Фёдор Алексеевич что-то доказывал проверяющему. Его вытянутое лицо покраснело, а руки начали двигаться в воздухе хаотично.

Неделю назад Павел стоял напротив неё в библиотеке и говорил почти то же самое: «Если бумага исчезнет, отвечать будете не вы».

Анна тогда рассердилась, а потом, как ей казалось, она придумала идеальный способ сделать так, чтобы никто другой не отвечал.

— Его накажут? — она наконец задала вопрос, который вертелся у неё на языке.

Сестра пожала плечами.

— Коли выяснится, что он потерял, значит, наверное, и накажут.

Внутри поднималось знакомое упрямство, на этот раз направленное уже не на Павла, а на себя.

Сестра несколько раз покосилась то на писаря, то на Анну, словно опасаясь новых вопросов. Поэтому, когда её окликнули из палаты, она, кажется, даже обрадовалась возможности уйти и, поспешно извинившись, удалилась.

Анна повернулась к открытой комнате. Фёдор Алексеевич продолжал что-то говорить. До неё доносились лишь отдельные слова: ключи, вечер, дежурство, кто входил, кто выходил. Все они относились к тому вечеру. А если точнее — к ней и Павлу.

На ум пришло, как легко тогда нашла связку на столе, как перебирала ключи, пока Павел стоял в коридоре. А еще вспомнилось и о свидетельстве Марфы, которое по-прежнему лежало в папке.

— Пойдёмте, — тихо сказала Наталья.

Анна впилась в неё взглядом.

— Куда?

— К больным. Вы ведь для этого пришли.

Анна почти забыла.

— Да. Конечно.

***

В палате она провела меньше получаса.

Дважды переспросила то, что прекрасно слышала. Неправильно подала сестре бинт. Один из офицеров рассказал какую-то историю, и Анна улыбнулась только потому, что заметила, что остальные смеются.

За стеной продолжалась проверка, и каждый раз, когда в коридоре раздавался незнакомый мужской голос, Анна прислушивалась.

В конце концов Наталья закрыла книгу, которую читала одному из раненых:

— Вы сегодня совсем не здесь, — заметила она.

— Здесь.

— Телом — безусловно.

Анна не ответила.

Наталья некоторое время ждала, потом спросила:

— Вас по какой-то причине беспокоит эта проверка?

Анна тут же подняла на неё глаза.

— Почему она должна меня беспокоить, Наташа?

— Не знаю.

Наталья сказала это спокойно. Пожалуй, защищаться так поспешно не стоило.

— После смерти Иванова вы сами не своя.

Это объяснение было настолько близко к правде и одновременно настолько далеко от неё, что спорить не хотелось.

Анна отвернулась.

— Мне просто жаль его, — только и смогла проговорить она.

***

Наталья шла рядом и что-то рассказывала о письме, полученном утром от ее матушки. В нём было что-то про соседку, которая заказала из Парижа шляпу, а получила не тот цвет лент и теперь считала это личным оскорблением. Анна искренне старалась слушать и время от времени кивала, надеясь, что делает это в подходящих местах. Один раз Наталья вопросительно посмотрела на неё, и пришлось пробормотать что-то неопределённое. К счастью, этого хватило.

Мысленно Анна обдумывала своё решение во всём признаться, которое далось ей неожиданно легко. Ещё в госпитале она пыталась придумать выход. К примеру, можно было дождаться конца проверки, и тогда, возможно, ничего не произойдёт. А возможно, Фёдор Алексеевич вспомнит кого-нибудь ещё, кто заходил в комнату. Но каждое новое «возможно» делало ей только хуже, потому что Павел предупреждал об этом.

Анна была дочерью императора. И если исчезнет бумага, первым делом никто не подумает на неё. Будут искать писаря, дежурного, сестру или человека с ключами — да кого угодно, только не великую княжну, которая решила ночью исправить чужое дело по собственной прихоти. А теперь Фёдор Алексеевич отвечал на вопросы вместо неё.

Анна ускорила шаг. Ей отчаянно хотелось поскорее остаться одной. Закрыть дверь, избавиться хотя бы на полчаса от Натальи, сестёр, раненых, Фёдора Алексеевича и спокойно решить, как именно она признается. За размышлениями Анна не заметила, как знакомая дорога закончилась и впереди показался дворец.

Внутри было непривычно оживлённо. После отъезда императрицы прислуга приводила комнаты в порядок, по галереям носили коробки и корзины, возле лестницы двое лакеев спорили, куда убрать оставленные вещи и нужно ли вообще их убирать.

У лестницы Анна рассталась с Натальей и поднялась на второй этаж.

Она смотрела под ноги, зачем-то считая ступени. Поднявшись на последнюю, Анна сделала пару-тройку шагов по галерее и только тогда подняла голову.

Прямо навстречу ей шёл Павел.

Сначала она остановилась.

Неделя оказалась вполне долгим сроком, чтобы Анна успела забыть некоторые мелочи. Например, его походку или то, как он чуть опускал голову, когда о чём-то думал.

Но другое она заметила сразу: лакеи нисколько не преувеличивали. Павел действительно вернулся хмурым. Не таким, каким был всегда, — просто серьёзным. Сейчас в его лице появилось незнакомое напряжение. Лицо выглядело уставшим, губы были плотно сжаты, даже двигался он как будто жёстче обычного.

Анна подумала, что хочет спросить совершенно не то, о чём ей следовало сейчас думать.

В этот момент Павел поднял голову и тоже увидел её. Он замедлил шаг, а потом совсем остановился.

Последний раз Анна видела его слишком близко возле камина. Она вспомнила это раньше, чем успела подумать об Иванове, проверке или Фёдоре Алексеевиче.

Павел, кажется, тоже что-то вспомнил, потому что выражение его лица чуть изменилось. Но уже через секунду его лицо снова стало непроницаемым.

— Ваше Высочество.

«Опять появился титул».

— Павел.

Она сама не знала, почему не ответила столь же официально, но это сработало.

— Что-то случилось? — спросил он.

Вопрос мгновенно вернул всё на место.

— Да, — самым деловым тоном, на который была способна, ответила Анна.

Она оглянулась, когда по галерее прошли две горничные.

— Нам нужно поговорить.

Павел не стал спрашивать о чём и просто кивнул в сторону боковой гостиной.

***

Небольшая комната с двумя высокими окнами во двор и светло-зелёными стенами оказалась пустой. У одного окна стояли два кресла, у другого — круглый стол с вазой начавших увядать цветов. Последнее было почти удивительно: с самого приезда Ольга Владимировна взяла на себя заботу о цветах во всех гостиных и следила за их свежестью с такой серьёзностью, словно от этого зависел весь порядок в резиденции. Видимо, отъезд сына всё-таки отвлёк её даже от этой обязанности.

Павел пропустил Анну внутрь и прикрыл дверь, оставив её не до конца закрытой.

— Как ваш отец? — спросила она вдруг.

«Идиотка».

Павел явно не ожидал.

— Что?

— Вы ездили к нему, — попыталась исправить ситуацию Анна.

— Откуда вы знаете?

Она пожала плечами, на ходу придумывая правдоподобную причину, по которой вообще могла об этом знать.

— Об этом знает весь дворец.

Прозвучало вполне убедительно, и Анна мысленно поздравила себя: всё-таки может, когда захочет.

— Разумеется, — сухо ответил он.

Она окончательно убедилась, что спрашивать дальше не следует. Но всё равно спросила:

— Всё настолько плохо?

«Ну вот зачем?»

Павел посмотрел на неё.

— Что именно?

— Поездка.

На его лице появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но исчезло сразу.

— Вы решили заняться ещё и моими семейными делами?

— Нет. Мне вполне хватает собственных, — быстро нашлась она.

— Рад слышать, — ответил он.

— И совершенно напрасно, — парировала Анна.

Павел чуть приподнял брови.

Анна наконец вспомнила, зачем пришла, и, пытаясь заглушить панику в голосе, сообщила:

— Донесение заметили.

Подобие улыбки исчезло с его лица.

— Когда?

— Не знаю. Сегодня в госпитале уже идёт проверка.

Она рассказала о двух мужчинах, открытой комнате и Фёдоре Алексеевиче. Чем дальше говорила, тем внимательнее становился Павел.

— Его допрашивают, — закончила Анна. — Того писаря, который отвечает за бумаги.

— Не допрашивают.

— А что тогда делают? — непонимающе возразила она.

— Выясняют обстоятельства.

— Он стоял перед двумя военными и объяснял, где находился вечером. Для меня это вполне похоже на допрос.

Павел отошёл к одному из окон, и Анна проводила его взглядом.

— Вы опять это делаете.

Он чуть склонил голову.

— Что же? — спросил он.

— Думаете вместо того, чтобы говорить. И у меня остаётся ощущение, что меня держат за дуру.

Павел резко повернулся к ней и задержал на ней взгляд.

Анна невольно поёжилась. Он смотрел на неё так пристально, что захотелось отвернуться.

— Вы же ничего им не сказали? — уточнил он.

— Пока нет.

— Хорошо.

— Нет, Павел. Это всё совсем не хорошо, — голос дрогнул, но Анна понадеялась, что он не услышал.

Павел нахмурился.

— Анна...

Снова имя без титула. Это обнадёжило.

— Я собиралась вернуться и сказать, что брала дело Иванова.

— Нет.

— Вы меня даже не дослушали.

— Потому что знаю, чем закончится предложение. Вы скажете, что вошли в комнату, взяли папку, а потом...

— Я скажу правду.

Павел развернулся к ней всем корпусом.

— Всю?

Он попал точно в десятку, потому что всю правду означало рассказать не только о донесении. Нужно было рассказать и о Марфе Беловой, и о свидетельстве, которое Марфа никогда не писала.

Павел увидел ответ по её лицу.

— Именно, — резюмировал он.

— Тогда я скажу только про донесение.

— И каким образом объясните, зачем взяли его?

Он продолжал задавать неудобные вопросы, и это страшно нервировало.

— Это уже моя проблема.

— Нет. Как раз не только ваша.

Анна почувствовала знакомое раздражение, медленно разливавшееся внутри.

— Вы неделю отсутствовали, а вернулись и через пять минут начали мной командовать.

На этот раз упоминание поездки задело его сильнее, чем Анна рассчитывала. Скулы Павла едва заметно напряглись.

— Я вами не командую. Я пытаюсь не позволить вам сделать ситуацию хуже.

— А Фёдор Алексеевич?

Павел замолчал.

— Это ещё кто?

— Писарь. Его зовут Фёдор Алексеевич.

Анна сама узнала имя меньше часа назад, но ей было важно его произнести.

— Он сейчас отвечает на вопросы о бумаге, которую взяла я. Вы об этом предупреждали меня в первый раз. Помните? Значит, я должна сказать.

— Нет, Анна, не должны.

Павел секунду смотрел на неё.

Потом произнёс:

— Потому что я уже сказал, что работал с делом Иванова.

Она уставилась на него.

— Кому? — только и смогла произнести Анна.

— Человеку, который занимается проверкой. До того, как встретил вас.

Анна почувствовала, как внутри всё медленно переворачивается.

— Вы же только приехали.

— Несколько часов назад.

— И сразу пошли в госпиталь?

— Да.

— Зачем?

На последний вопрос он не ответил, тем самым подтвердив, что тоже об этом думал. Всю эту неделю, находясь у отца, Павел помнил о том, что они сделали.

От осознания этого стало одновременно и легче, и гораздо тревожнее.

— И что вы сказали? — наконец спросила она.

— Что интересовался делом Иванова и просматривал документы.

— Но вы не брали донесение.

— Я держал папку в руках. И это правда.

— Но не вся.

— Как и ваша версия про Марфу.

Анна сжала губы. Возразить было нечего. Сколько бы она ни пыталась найти выход сама, Павел опять видел в её решении то, чего она не предусмотрела.

Он продолжил уже спокойнее:

— Теперь Фёдор Алексеевич не последний человек, который признаёт, что имел доступ к делу. Этого достаточно, чтобы перестать рассматривать пропажу исключительно как его ошибку.

Анна молчала.

— А вместо него будут рассматривать вас. Разве вас это устраивает?

— Больше, чем если накажут человека, который ничего не делал.

Она смотрела на Павла.

Он сделал за неё то, что она сама собиралась сделать несколько минут назад: не позволил Фёдору Алексеевичу отвечать за чужой поступок. Только отвечать предстояло ему самому.

— Нет, — сказала Анна.

— Что «нет»?

— Так не будет. Я скажу, что была с вами.

Павел резко зыркнул на неё.

— Не скажете. — Его тон стал серьёзнее.

— Вы только что признались, что работали с его делом. Я скажу, что тоже его видела.

— И после этого небольшая проверка пропавшего листа превратится в расследование того, почему дочь Императора интересовалась делом рядового Иванова.

Анна не знала, что возразить, хотя очень хотелось. И желательно чем острее, тем лучше, но, как назло, в голову ничего не приходило.

— Анна, подумайте, — продолжил он уже спокойнее. — Не нужно сначала что-то решать, а потом уже об этом думать.

Она шагнула к нему.

— А вы вообще не вправе решать за меня. Невозможно предусмотреть все варианты развития событий наперёд и пытаться идти только по благоприятной дорожке!

— Именно это и нужно делать, чтобы избежать неприятностей! — не выдержал он.

Они замолчали, но ещё какое-то время смотрели друг на друга. Потом Павел первым отвёл глаза и провёл рукой по волосам.

Из галереи донеслись шаги. Кто-то прошёл мимо двери, затем голоса удалились, и снова повисла тишина.

Анна опустила взгляд на свои руки и медленно выдохнула.

Страх стал другим. До этого существовала возможность признаться и закончить всё одним поступком. Получить выговор от матери, гнев отца, наказание — хотя какое вообще можно было придумать наказание для великой княжны.

Но признание уже не принадлежало только ей.

— Значит, мы ничего не можем сделать?

— Можем, к примеру, не делать хуже.

Анна подняла на него глаза.

— Ненавижу, когда вы это говорите. И этот ваш спокойный тон тоже.

— Это мне известно.

— И то, что вы всегда оказываетесь правы.

Павел всё-таки улыбнулся.

Анна увидела это и неожиданно вспомнила слова лакея: «По лицу сразу понятно, как съездил».

За весь разговор она забыла о Княжинском.

— Он решал, что вам делать? — спросила она.

Улыбка исчезла.

— Кто?

— Ваш отец.

— Это не имеет отношения к Иванову.

— Я знаю.

— Тогда зачем спрашиваете?

Анна и сама не знала. Наверное, потому что Павел уже второй раз за эту неделю влезал в её неприятности, хотя собственных у него, судя по всему, хватало.

Анна нахмурилась.

— Вы невыносимы.

— Мне говорили.

— Вероятно, отец?

Павел посмотрел на неё так, что Анна сразу поняла: шутка оказалась неудачной.

— Простите.

Анна собиралась оставить всё как есть, но ей не понравилось, что разговор с Павлом закончился там, где он сам поставил границу.

— Все знают, что он вами командует, — сказала она.

— Очень приятно.

— Я не хотела вас задеть.

— Тогда у вас странный способ этого не делать.

Анна попыталась сформулировать.

— Вы не позволяете мне отвечать за собственные решения, потому что считаете, что можете всё устроить лучше. А потом едете к человеку, который делает с вами то же самое.

Она поняла, что сказала, только когда закончила и тут же пожелала забрать слова обратно, но было поздно.

— Это разные вещи, — произнёс он.

— Возможно.

— Абсолютно разные, Анна.

— Хорошо, Павел.

Ещё неделю назад они уже начали бы спорить, но сегодня желания не возникало.

— Тогда больше не будем об этом, — сказала она.

Павел кивнул. Но Анне показалось, что хмурость, с которой он вернулся, стала немного понятнее.

Она отвернулась к окну. Павел остался стоять сбоку от неё, прислонившись плечом к простенку.

Во дворе менялся караул. По галерее прошли солдаты, и их шаги на несколько секунд заглушили всё остальное.

— Что будет с проверкой? — нарушила она тишину.

— Скорее всего, ничего, — ответил он.

— Это не очень убедительно звучит, не находите?

— Потому что я не могу вам этого обещать.

— А с Фёдором Алексеевичем?

— Если не выяснится, что он действительно нарушил порядок хранения документов, оснований обвинять только его теперь нет.

Анна кивнула и повернулась от окна к Павлу.

— А если спросят вас ещё раз?

— Отвечу. То, что уже сказал.

— Вы не будете отвечать за это один.

— Мы уже обсудили.

— Нет. Вы объяснили мне, что я должна делать, а я пока не согласилась. Если вас спросят прямо, брали ли вы донесение, вы не будете говорить, что брали.

— Я и не собирался.

Она немного успокоилась.

— А если спросят, знаете ли вы, куда оно делось?

— Не знаю. Я ещё не решил.

Кажется, впервые Анна услышала от него простое «не знаю». Странно, но эти слова сделали его моложе. На мгновение перед ней оказался не человек, который всегда заранее видел последствия и с раздражающей уверенностью объяснял их ей, а её ровесник — почти мальчишка, которого за вечной серьёзностью Павла обычно было не разглядеть.

Анна сделала шаг к нему. Между ними оставалось совсем немного места.

— Тогда решите сейчас.

Он посмотрел на неё сверху вниз.

— Вы очень любите отдавать распоряжения человеку, которого только что обвиняли в том, что он распоряжается вами.

— Это другое, — ответила она.

Павел усмехнулся.

— Ну разумеется. А я ничего не понимаю.

Он впервые с начала разговора действительно стал похож на себя прежнего.

Анна тоже едва удержалась от улыбки. Но вопрос оставался.

— Обещайте, что не станете брать всё на себя.

Павел перестал улыбаться.

— Если придётся выбирать между этим и тем, чтобы в истории появилась дочь Императора...

Анна не отступила.

— Это началось с меня.

— Но в огонь бумагу бросил я.

— Потому что я вам её дала.

— Свидетельство в папку тоже положил я.

— После того как я его написала и подписала чужим именем.

Павел помолчал, но затем добавил:

— Получается довольно бессмысленный спор.

— Наконец-то мы в чём-то согласны.

Он поднял на неё глаза.

Она втянула Павла, а он помог ей. Она придумала, а он не остановил. Она отдала ему донесение, а он бросил его в огонь. Разделить всё на отдельные поступки не получалось. Они сделали это вместе. И если когда-нибудь кто-нибудь спросит, нельзя будет честно указать на одного.

— Значит, никому, — сказала Анна.

— Никому, — ответил он.

Слово прозвучало совсем не так, как в тот вечер возле лестницы. Тогда они шутили, а сейчас Анна знала имя человека, который мог пострадать из-за их тайны, и знала, что Павел уже сказал ровно настолько, чтобы отвести подозрение от другого.

«Никому» больше не было шуткой. С этого момента оно стало обещанием.

Анна только сейчас заметила, что всё это время сжимала правую руку в кулак. Ногти впились в ладонь настолько сильно, что кожа побелела. Она разжала пальцы.

Павел опустил взгляд.

— Что вы сделали?

Она попыталась спрятать ладонь, но тщетно.

— Покажите.

Он уже протянул руку.

И Анна послушалась.

Павел взял её за запястье и осторожно развернул ладонь к свету. На бледной коже остались четыре красных полумесяца, один глубже остальных. Вокруг него кожа уже начинала розоветь.

— Это ваше «ничего»?

Он провёл большим пальцем по одному из следов, и от этого внезапного движения по руке Анны пробежала горячая волна.

Неделю назад их пальцы уже соприкасались. Тогда возле камина между ними была бумага, но сейчас всё было не так.

Павел замер, словно и сам вдруг почувствовал перемену. В этот раз он смотрел на неё совсем не так, как обычно. Без привычной серьёзности и даже без едва заметной насмешки, которая появлялась после очередной её выходки. В его взгляде было что-то непривычно мягкое и вместе с тем осторожное, будто он ждал от неё разрешения продолжать держать её руку.

Анна могла отнять ладонь. Более того, наверное, именно это и следовало сделать. Только вот совершенно не хотелось, и от одной этой мысли становилось немного страшно.

Павел всё ещё держал её руку, и уже глупо было притвориться, будто он всего лишь рассматривает следы от ногтей. Его ладонь была горячей, большой палец едва касался основания её пальцев, и Анна вдруг слишком хорошо чувствовала каждое это прикосновение.

Она вспомнила, как тогда возле камина убеждала себя, что перед ней всего лишь кузен Павел — тот самый не в меру серьёзный Поль, с которым она когда-то играла в детстве и с которым теперь постоянно спорила.

Мысль показалась абсурдной.

Анна лукаво взглянула на него, будто собиралась сказать что-нибудь, что вернуло бы всё на привычное место, но ничего подходящего не нашлось. Да и Павел почему-то не спешил ей в этом помогать.

Он стоял не настолько близко, как тогда возле камина, и всё же казалось, что стоит кому-нибудь сейчас войти — и объяснить, почему они молча держатся за руки, будет гораздо сложнее, чем исчезновение донесения.

От этой мысли захотелось улыбнуться.

Павел медленно разжал руку, и желание улыбаться сразу исчезло.

Его пальцы ещё мгновение скользили по её ладони, прежде чем окончательно отпустить её.

На её ладони остались лишь красные полумесяцы от собственных ногтей и ощущение его прикосновения.