- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Анна Мараско Тени Империи
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Тени Империи
Тем, кто был рядом, пока писалась эта книга. Я придумала её героев. Но кое-что в них придумали вы.
ЧАСТЬ 1
История начинается не с убийства, а с согласия его забыть.
Глава 1. Бал на краю ночи
«Слишком поздно».
Андреевский дворец никогда не умел молчать: даже ночью оставались шаги караула, голоса дежурных лакеев, скрип половиц под ногами торопливой прислуги.
Но теперь дворец звучал иначе. Из дальнего конца галереи доносились топот множества людей и короткие команды.
Часовой за дверью не двигался.
— Стража!
Ответа не последовало. Император знал, кто сегодня стоял на этом посту. Молодой ефрейтор, фамилию которого он всё время забывал. Кажется, Руднев, или Рудин. Зато лицо помнил хорошо: светлые усы, торчащие уши и абсолютно невозможная серьёзность. При виде Императора ефрейтор каждый раз вытягивался так, словно от этого зависела судьба государства.
«Руднев. Всё-таки Руднев».
Но ни один пост не отозвался.
Он достал пистолет и направил его на вход.
Совсем близко за дверью послышались быстрые шаги.
Константин снял пистолет с предохранителя.
Дверь распахнулась — на пороге стоял человек в маске.
Выстрелить Император не успел: резкий удар пришёлся по руке, и пистолет отлетел в сторону.
Отступая, Константин нащупал висевший рядом канделябр и сорвал его со стены. Следующий удар пришёлся уже на тяжёлое бронзовое основание. К его удивлению, канделябр выдержал.
Константин оттолкнул нападавшего, но за ним уже были другие.
«Слишком много».
Из дальнего крыла донёсся женский крик, и Император обернулся.
Следом закричал ребёнок — этот голос он узнал сразу. Ещё вечером тот же голос спорил с ним из-за какой-то совершенно незначительной вещи. Константин уже даже не помнил какой. Помнил только возмущённое: «Но это несправедливо».
Константин рванулся на крик, уже не думая о людях, перекрывших ему путь. Он успел сделать всего несколько шагов, когда приклад винтовки ударил его в висок.
Галерея резко накренилась.
Каменный пол оказался перед глазами, и на одну секунду он успел разглядеть оторванную пуговицу собственного мундира.
Потом исчезла и она.
***
За несколько часов до этого главной заботой Андреевского был бал.
Император Константин Абрамов стоял у края тронного зала и наблюдал за последними приготовлениями. Камергер в третий раз проверял порядок представления гостей, лакеи выравнивали серебро на столах, распорядитель оркестра переговаривался с первой скрипкой. Даже свечи успели заменить, чтобы ни одна не догорела раньше окончания вечера.
Он никогда не понимал, почему подготовка к балу требовала такого количества людей. Особенно его самого. Последние двадцать минут он не сделал ничего, кроме как дважды согласился с камергером и один раз разрешил передвинуть вазу. Вазу в итоге вернули на прежнее место.
Император потёр висок. До первого выступления оставалось ещё почти полчаса.
Иностранным гостям предстояло увидеть спокойный двор, знати — уверенного Государя, министрам — семью без разногласий. И никто из них не должен был заметить обратного.
С этим обычно справлялись лучше, чем с вазой.
Анну он заметил сразу.
Старшая дочь вошла в зал с той выученной осанкой, которую Татьяна Андреевна воспитывала в ней годами. Голова поднята, шаг размеренный, веер раскрыт ровно настолько, насколько требовал этикет.
Только держала она его обеими руками. В детстве Анна так же вцеплялась в край скатерти, когда собиралась спорить, заранее понимая, что ей не позволят победить. Однажды вместе со скатертью на пол отправилась чашка шоколада. Татьяна Андреевна до сих пор иногда вспоминала тот ковёр.
Она остановилась перед ним и присела в реверансе.
— Отец.
— Анна.
Поднявшись, дочь сразу посмотрела мимо него. У дальней колонны принимали приветствия герцог с супругой.
Константину не понадобилось спрашивать, о чём она собирается говорить.
— Сегодня не надо, — предупредил он.
Анна вернула взгляд к отцу.
— А когда будет надо?
— Когда этот разговор перестанет быть только о тебе.
Она перехватила веер одной рукой. Тонкие пластины тихо щёлкнули.
— Для вас он никогда не был обо мне.
Вот за это он и не любил спорить с детьми. Министр иностранных дел никогда не сказал бы ему ничего подобного. Тот вообще умел не соглашаться с Государем минут двадцать так, что под конец Константин начинал подозревать, будто они с самого начала были одного мнения.
С Анной номер не проходил.
Границы, договоры, тысячи солдат, которых удачный брак способен оставить дома вместо очередной кампании. Он мог перечислить всё это вслух, но не стал.
Она и без него знала. Наверняка могла повторить слово в слово.
— Война закончится, — продолжила она. — А этот брак останется на годы.
Он собирался ответить, но церемониймейстер уже поднял жезл.
— Его Императорское Высочество наследник престола, великий князь Константин Константинович, и великий князь Михаил Константинович!
Близнецы вошли рядом. Со спины их по-прежнему можно было перепутать: одинаковый рост, светлые волосы, один разворот плеч. Когда они были маленькими, Константин различал их хуже Татьяны и никогда в этом не признавался.
Как-то вечером он зашёл в детскую, поцеловал одного из близнецов в макушку и пожелал спокойной ночи Косте.
— Я Миша, — немедленно сообщил ребёнок.
— Я знаю.
— Тогда почему ты сказал «Костя»?
Император остановился.
— Потому что хотел спросить, где твой брат.
Маленький Михаил несколько секунд смотрел на него с явным подозрением, потом показал на соседнюю кровать.
Татьяна, стоявшая у двери, отвернулась слишком быстро, и Константин предпочёл этого не заметить.
Разумеется, теперь было проще.
Цесаревич шёл на полшага быстрее, и Михаил спокойно позволял брату идти первым.
— Ты так и будешь делать вид, что ничего не происходит? — прошептал Михаил, но Император услышал.
Наследник не повернул головы.
— Ничего и не происходит.
— Костя.
— Не начинай.
— Я ещё не начинал.
Цесаревич остановился.
— Тогда и не надо.
Он прикрыл глаза. Сыновья могли выбрать для выяснения отношений конюшню, собственные покои, да хоть половину Империи, но всё равно предпочли тронный зал перед началом дипломатического бала.
Впрочем, если Михаил говорил «я ещё не начинал», спор, скорее всего, продолжался уже довольно давно.
— Константин.
Одного имени оказалось достаточно, чтобы старший из близнецов выпрямился. Михаил отвёл взгляд, скрывая улыбку.
Император уже собирался подозвать обоих, когда за портьерой у колонны заметил голубое платье. Десятилетняя Александра стояла там, где ей явно никто не разрешал находиться, и прижимала к груди тетрадь.
Он встретился с ней глазами, и Аликс немедленно спрятала тетрадь за спину.
«Будто проблема была в этой книжонке».
Константин посмотрел на часы. Спать она должна была уже почти час. Но Аликс улыбнулась ему с таким невинным видом, что стало совершенно очевидно: самая младшая из Абрамовых прекрасно это знает.
Уголок его рта дёрнулся: по крайней мере, один человек в этом зале опасался только того, что отец обнаружит очередное нарушение распорядка.
Он поискал среди гостей Ивана, но не нашёл. Осмотрел пространство возле оркестра, колоннаду, группу молодых офицеров — Ивана нигде не было.
«Вот это уже было хуже».
— Где Иван? — спросил он у Цесаревича.
Наследник усмехнулся.
— Опять сбежал. Увидел гостей и решил спастись первым.
— Оставь его, — отрезал Михаил.
Император перевёл внимание на старшего сына.
— Где он?
Улыбка исчезла с лица Цесаревича.
— Не знаю.
Лгал или действительно не знал — Константин пока не решил. С близнецами это вообще бывало трудно: один покрывал другого, а потом оба почему-то покрывали Ивана.
Император подозвал одного из лакеев.
— Найдите великого князя Ивана.
Лакей поклонился, но не успел далеко отойти, когда его остановил дворецкий. Выслушав распоряжение, тот перевёл взгляд на Императора и направился к нему.
— Ваше Величество, великого князя Ивана видели в саду. Он один.
Император нахмурился.
— Прикажите, чтобы возвращался.
Дворецкий уже собирался отойти, когда Константин остановил его:
— Постойте.
Император ещё раз глянул в сторону Александры. Та уже усердно делала вид, что необычайно заинтересована лепниной на колонне.
Иван ненавидел такие вечера. Константин, если уж быть справедливым, тоже. Разница заключалась только в том, что четырнадцатилетний великий князь ещё мог сбежать в сад, а Император — уже нет.
— Просто передайте, что я жду его здесь.
— Слушаюсь, Ваше Величество.
— И отнесите ему плащ. К вечеру в саду сыро.
Он почти добавил, чтобы Иван застегнул его. Не добавил. Четырнадцать лет всё-таки.
До сада было несколько минут. Он сам мог спуститься туда и привести сына, но оркестр уже начал первые такты, заставляя его остаться на месте.
Дворецкий удалился, уводя с собой лакея. Константин проводил их взглядом и ещё раз посмотрел в сторону окон, за которыми начинался сад.
Почти одновременно несколько человек у парадного входа обернулись. За ними потянулись остальные.
В зал вошла Императрица.
За двадцать с лишним лет Константин Абрамов видел жену в бальных платьях, трауре, дорожной пыли, после родов и во время государственных приёмов, которые она ненавидела. И всё же даже после бессонной ночи или нескольких суток в дороге ей достаточно было выпрямить спину и поднять подбородок, чтобы перед окружающими снова оказалась Императрица.
Однажды Константин попытался повторить этот трюк перед зеркалом. Татьяна застала его за этим занятием и потом ещё весь вечер спрашивала, не желает ли Его Величество потренироваться снова.
Сейчас было так же, и гости сами освобождали ей дорогу.
На ней были сапфировые серьги. Значит, перед выходом она всё-таки нервничала. Татьяна много лет утверждала, что выбирает их совершенно случайно. Константин много лет делал вид, что верит.
Она нашла мужа глазами, и Константин позволил себе улыбнуться. Он уже собирался пойти ей навстречу, когда движение у правой колоннады привлекло его внимание.
Двое офицеров внутренней охраны обменялись взглядами. Один тут же отвернулся, второй поправил ремень. Одного офицера он знал в лицо, второго видел на посту впервые.
«Проверить смену постов после бала».
Что-то в последнее время слишком многое откладывалось именно на «после бала».
Он задержал взгляд на незнакомце ещё на секунду. Форма сидела как положено, оружие было на месте, а сам офицер уже смотрел прямо перед собой. Может быть, новый. Может быть, Константин просто его не запомнил. Внутренняя охрана менялась чаще, чем ему нравилось.
«Всё равно проверить».
Татьяна приблизилась.
— Ты опять считаешь людей, которые тебе не нравятся?
— На этот раз тех, кому не нравлюсь я.
— Получается больше?
Он оглядел зал.
— Значительно.
— Тогда не считай. Вечер только начался.
— Ценный государственный совет.
— Я стараюсь, мой дорогой.
Жена тихо рассмеялась, взяла его под руку и повела к гостям.
— Улыбайтесь, Ваше Величество.
— Я улыбаюсь.
— Нет. Ты показываешь зубы.
Он посмотрел на неё.
— Двадцать лет тебя устраивало.
— Каждый год из этих двадцати я надеялась, что ты научишься.
***
Сначала появилась боль в виске. Затем Константин почувствовал, что сапоги волочатся по ковровой дорожке.
Двое мужчин тащили его по галерее, удерживая под руки.
Он дёрнулся и получил удар под рёбра. Воздух вышел из лёгких.
— Всех вместе, — бросил один из мужчин. — Приказ.
Император перестал сопротивляться.
Мимо проплывали знакомые участки дворца: поворот к библиотеке, портрет Павла II, столик с китайской вазой, которую Татьяна годами требовала убрать из прохода. На ковре у лестницы лежал человек в форме внутренней стражи.
Он повернул голову, пытаясь разглядеть лицо, но его уже протащили дальше.
В спальню его втолкнули с такой силой, что он опёрся рукой о край комода.
Татьяна была там. Она сидела возле кровати с прямой спиной и руками, сложенными на коленях. По обе стороны стояли вооружённые люди.
«Жива».
Константин выпрямился.
Татьяна увидела кровь на его лице.
— Костя…
Он шагнул к ней, но ствол винтовки упёрся между лопаток, и Император остановился, осматриваясь вокруг.
На туалетном столике лежала шпилька Татьяны, рядом стоял флакон духов без крышки, а на спинке кресла осталась шаль, которую она наверняка искала перед балом и в конце концов взяла другую. Ещё несколько часов назад всё это имело значение.
Человек у окна развернул лист бумаги.
— Константин Абрамов, вы признаны виновным в предательстве интересов Империи. Собранные свидетельства сочтены неопровержимыми. Приговор подлежит немедленному исполнению.
Татьяна смотрела на мужа.
Он качнул головой: «Не спрашивай. Не перед ними».
Человек с бумагой продолжил:
— О ваших детях позаботятся.
Константин поднял на него глаза, и тот не отвёл взгляда.
«Вот как».
Когда началась стрельба, дети уже разошлись по своим комнатам. Константин не видел ни одного из них с тех пор. Он вспомнил детский крик в галерее. Тот самый голос, который он узнал сразу.
И теперь человек напротив почему-то счёл необходимым сказать, что о них позаботятся. У вооружённого было самое обыкновенное лицо, из тех, что забываешь сразу после встречи. Через час он, возможно, будет сидеть на дворцовой кухне, пить чай и рассказывать кому-нибудь, как всё произошло.
Константин слишком долго прожил при дворе, чтобы не понимать, чего обычно стоят обещания, данные человеку непосредственно перед его расстрелом.
Рядом тихо выдохнула Татьяна.
«Она поверила».
Константин посмотрел на жену.
«Пусть».
Он протянул руку, и Татьяна успела коснуться его пальцев.
Возле кресла валялась раскрытая книга. Один угол страницы был загнут, и по этому загибу Император сразу узнал Александру. Сколько раз он просил её пользоваться закладками, но она каждый раз обещала и снова делала по-своему.
Хотелось, чтобы Александра испортила ещё сотню книг.
Чтобы Иван снова сбежал с очередного бала.
Чтобы Михаил опять прикрыл братьев.
Чтобы Костя снова сначала что-нибудь сделал, а потом пришёл объяснять отцу, почему иначе было нельзя.
Чтобы Анна ещё хоть раз посмотрела на него так, как смотрела вечером, и сказала, что он опять ничего не понимает.
Константин вдруг подумал, что на этот раз даже не стал бы спорить.
Татьяна крепче сжала его пальцы.
И грянул первый выстрел.
Она дёрнулась всем телом. Её пальцы из последних сил стиснули его руку, ногти впились в кожу. Константин успел подхватить жену, прежде чем она сползла с края кровати.
— Таня…
На светлом платье, чуть ниже груди, появилось тёмное пятно. Оно начало быстро расти, пропитывая ткань и расползаясь по складкам. Через несколько секунд горячая и липкая кровь добралась до его руки.
Татьяна попыталась вдохнуть, но вместо вдоха получился короткий хрип. Губы шевельнулись, будто она хотела что-то сказать. В уголках рта выступила кровь и тонкой струйкой потекла по подбородку.
Император прижал её к себе.
За спиной щёлкнул затвор.
Константин посмотрел на жену.
Ещё вечером она смеялась над тем, как он улыбался.
Он успел только сильнее обхватить её.
Прогремел второй выстрел.
Глава 2. Когда город делает первый вдох перед сражением
И эта тишина обрушилась на Владимира фон Брауна.
Он рывком поднялся в постели, жадно хватая воздух. Сердце гулко билось в груди, и даже темнота комнаты не могла скрыть дрожь, пробегавшую по его пальцам.
Пять лет.
Пять долгих лет прошло с той ночи, но порой он снова стоял в том зале среди упавших тел, видел опрокинутые свечи и слышал детский голос, зовущий его по имени из мёртвой мглы, поглотившей императорский мир.
Фон Браун отбросил одеяло, подошёл к окну и распахнул его.
Ночной воздух ворвался внутрь.
Он постоял неподвижно, позволяя прохладе привести мысли в порядок.
Затем вернулся к столу, взял недопитую бутылку виски, встряхнул её и, убедившись, что напитка хватит ещё на треть стакана, налил себе и сделал долгий глоток.
— Пять лет, — прошептал он. — А всё так же…
***
Столица встретила фон Брауна стальным холодом.
За слегка отдёрнутой занавеской кареты туман стелился между домами, а экипажи, несмотря на ранний час, уже скользили по мостовой, напоминая призраков. Весь город, чудилось, затаил дыхание, прислушиваясь к чему-то далёкому.
Владимир Карлович отпустил край занавески, и улица исчезла из виду.
В ресторане оказалось пусто. Ни посетителей, ни официантов — только новый Император за дальним столиком в глубине зала.
Княжинский уже ждал его.
Фон Браун поклонился и направился к столику.
— Отсрочка устроена? — спросил Княжинский.
Голос прозвучал мягко, однако фон Браун слишком давно знал Княжинского, чтобы принять эту мягкость за доброжелательность.
— Да, Ваше Величество, — ответил он, тщательно выверяя тон. — Её возвращение можно задержать. Думаю, столице будет проще без того напряжения, которое Её Величество создаёт своим присутствием.
Слово было выбрано намеренно. Княжинский мог вложить в него любой удобный ему смысл, а фон Браун — не выдать собственного.
В голосе Императора промелькнула ирония:
— Лучше бы задержалась навсегда… Хотя, разумеется, Ольга Владимировна бывает полезна. В пределах, которые ей самой, к счастью, не приходится определять.
Удивляться было нечему. Профессия давно научила советника воспринимать подобные фразы с тем же спокойствием, с каким хирург воспринимает запах крови: как неизбежную часть ремесла.
Он лишь приподнял бровь, показывая, что услышал сказанное, но обсуждать лишнего не намерен.
Княжинский постучал пальцами по столу, и фон Браун машинально пересчитал удары.
— А вот кто не считает своим долгом появляться вовремя, так это Павел.
Он сделал короткую паузу, не глядя на собеседника.
— Опять не пришёл, и именно в тот день, когда обязан был.
В голосе Княжинского промелькнула ирония.
— Похоже, чувство ответственности просыпается у моего сына исключительно в моё отсутствие.
— Необычно, — спокойно заметил фон Браун. — Мы тоже должны были встретиться сегодня. Полагаю, он ушёл от нас обоих.
— Он уходит от всего, — с раздражением бросил Княжинский.
Фон Браун заметил, как Император слегка подался вперёд. Это был знакомый сигнал, означавший, что разговор переходил из области недовольства в область решений.
— Однако его отсутствие даёт нам возможность открыто поговорить о его свадьбе.
Слово «свадьба» прозвучало так, будто речь шла о затяжной болезни.
— Родители невесты Павла требуют провести церемонию у себя, — продолжил Княжинский.
Он провёл по столу пальцами.
— Требуют, понимаешь? Не просят.
Он заметно похолодел.
— Видимо, их болезненно бледная дочь уже решила, что имеет право распоряжаться моим троном.
— Если какая-либо семья забывает своё место, — мягко произнёс фон Браун, слегка наклонив голову, — ей всегда можно о нём напомнить.
Он выдержал короткую паузу:
— Деликатно или жёстко.
Владимир Карлович следил за реакцией собеседника:
— Или найти другую невесту…
Княжинский неожиданно улыбнулся.
Фон Браун мысленно вычеркнул предложение о другой невесте. Решение, судя по всему, уже существовало.
— Да…
Император на мгновение задумался.
— Но именно этот союз нам нужен.
Княжинский откинулся в кресле.
— Мы много лет рубили друг друга на полях сражений. А теперь они сами стоят у нашей двери и кланяются.
В его голосе не было ни торжества, ни радости.
— Скрепить мир браком — лучший способ держать их рядом.
Он несколько секунд изучал фон Брауна.
— Пусть улыбаются, называют нас роднёй, но я прекрасно помню, кто скрывается за этими поклонами.
Повисла пауза.
— Это всё те же люди. Просто вместо мундиров они теперь носят праздничные сюртуки.
Советник кивнул.
— Тогда свадьба должна пройти на нашей территории.
Он сделал короткую паузу, после чего продолжил:
— И она пройдёт.
Княжинский посмотрел на свои руки.
— Хорошо. Я знал, что вы поймёте.
Император поднялся, и советник сразу же последовал его примеру, сохраняя положенную дистанцию.
— Я поеду во дворец. Сегодня у меня ещё заседание Совета.
— А я останусь, Ваше Величество, — сказал фон Браун. — Мне необходимо отправить несколько распоряжений. К вечеру подготовлю для вас отчёт о планируемых мероприятиях.
В голове он уже составлял список адресатов и формулировок, которые будут звучать мягко, но действовать жёстко.
— Вы же знаете, Владимир Карлович, такие деликатные вопросы я могу доверить только вам.
***
У входа в ресторан выстроился ряд чёрных лакированных карет.
На улице Княжинского сразу окружила охрана. Россомахин ждал чуть поодаль от остальных — молодой, самоуверенный и явно довольный тем, что Государь вызвал сегодня именно его.
В этом человеке Княжинскому нравилось рвение. Честолюбия тоже хватало, как и увлечённости правильными политическими убеждениями. Иногда всё это делало Россомахина непредсказуемым, зато сомневаться в его готовности действовать не приходилось.
Как только карета тронулась, Россомахин первым нарушил молчание:
— Бунтари плодятся быстрее, чем их успевают вылавливать, Ваше Величество… Дворяне шепчутся, рабочие слушают, а проклятые листовки множатся.
Княжинский уловил в этих словах не только тревогу, но и нетерпение.
— Пусть шепчутся, — ответил он. — Шёпот легче раздавить, чем крик. Главное — делать это вовремя. Вы должны понимать, что мыши всегда начинают с писка.
— Мы можем начать зачистки кварталов, — предложил Россомахин. — Ночью и без лишнего шума.
Император ненадолго задумался. Заговор можно было подавить силой, но паника расползалась сама. Стоило людям усомниться, что дворец всё держит в руках, и они начинали искать опору где угодно, только не у власти.
— Начинайте, но с умом. Мне не нужна паника, мне нужен порядок.
Карета двигалась неторопливо. Город расстилался перед ними серыми волнами тумана, а Княжинский смотрел на него как на сложный механизм, обязанный работать без сбоев.
— Листовки всё чаще находят у студентов, — продолжил Россомахин. — Это может оказаться опаснее, чем кажется. У молодёжи слишком горячая кровь.
Княжинский поморщился.
— Горячие головы лечатся холодной дубиной, — отрезал он. — Верните телесные наказания, усильте цензуру. Хватит уже играть в свободу.
— Мы уже начали, — ответил Россомахин и указал в окно.
Император повернул голову.
На обочине полицейский держал босоногого мальчишку за ворот. Тот едва доставал ему до плеча и отчаянно пытался закрыться руками, но каждый новый удар заставлял его снова согнуться. Грязь с мостовой прилипла к коленям, тонкая рубаха порвалась на спине.
Мальчик что-то бессвязно говорил в оправдание, но слова терялись среди шума улицы. Никто не подходил ближе, а движения полицейского оставались размеренными, почти механическими. Он не смотрел на тех, кто проходил мимо, и не искал одобрения.
Княжинский перевёл взгляд на людей вокруг. Одни отворачивались, ускоряя шаг. Другие задерживались на пару секунд, словно пытаясь вычислить, насколько далеко может зайти власть.
Именно эти лица интересовали его больше всего.
Боль со временем проходит. Возможно, через несколько лет мальчишка даже перестанет помнить лицо человека с палкой.
Но те, кто стоял рядом, запомнят другое. Они запомнят, что порядок имеет цену.
— Хорошо. Народ должен помнить, что боль — лучший учитель. Но я говорил не о мальчишках на улицах.
Он повернулся к Россомахину.
— Мне нужны показательные взыскания. Достаточно заметные, чтобы остудить горячие головы, и достаточно сдержанные, чтобы не будоражить город. Пусть остальные делают выводы сами.
— Да, Государь. Народ запомнит.
Княжинский уловил в голосе советника странное удовольствие и с внутренним отвращением отметил, что этот долговязый человек, напоминавший богомола, служит не только долгу, но и собственной страсти к жестокости.
