Анна Мараско Дочь Императора

Пролог

Поцелуй был таким, будто он очень долго сдерживался. Вероятно, так и было.

Отступив на шаг, она прильнула спиной к закрытой двери. Где-то за стенами комнаты ещё не спала резиденция: караул сменялся, слуги изредка проходили в коридорах, а из открытого окна доносились далёкие голоса со стороны лазарета.

Здесь было тихо. Свет догорающих свечей дрожал в высоком зеркале напротив двери.

Она слышала его дыхание и своё, слишком частое.

От него едва заметно пахло табаком и деревом.

Он осторожно развязал пояс её халата и снял его с плеч. Его пальцы коснулись шнуровки корсета и остановились.

— Мы можем остановиться, — сказал он.

Она почти рассмеялась.

«Сейчас. После всего, что уже произошло».

— Можем, — прошептала она.

Не верилось, что он действительно убрал руку.

— Я не просила тебя останавливаться.

— Ты сказала, что можем.

— Можем — не значит должны.

На этот раз она сама притянула его к себе, и поцелуй оказался жадным, почти злым. Не раз она представляла себе этот момент раньше. Но в её воображении он никогда не пытался остановиться именно тогда, когда остановиться уже было невозможно.

«Нет, так нельзя».

Нужно было помнить, кто он и что связывает его с её семьёй. Но об этом стоило подумать куда раньше, чем сейчас, когда всё уже происходило.

Пальцы неуверенно расстегнули верхнюю пуговицу его рубашки. Затем вторую.

Он перехватил её руку.

— Ты уверена?

Возникло острое желание сказать что-нибудь насмешливое или колкое. Возможно, так снова получилось бы спрятаться за словами. Именно так они и провели последние несколько недель, делая вид, что способны держать друг друга на расстоянии.

Но вместо этого она прошептала:

— Нет.

Он нахмурился, словно не сразу понял, что именно она имеет в виду.

Высвободив руку, она добавила:

— Я никогда этого не делала. Откуда мне знать, уверена я или нет?

Она сама сделала оставшийся шаг.

— Но я хочу остаться.

Его губы коснулись её виска, щеки, снова нашли её губы. Она запустила пальцы в его длинные волосы и сжала пряди на затылке.

Он тихо выдохнул.

Она снова взялась за его рубашку. Третья пуговица поддалась не сразу, четвёртая — легче. На этот раз он не стал ей мешать, даже не попытавшись помочь. Просто наблюдал, и от этого она вдруг сбилась, хотя ещё минуту назад была уверена, что знает, что делает.

— Не смотри на меня так, — произнесла она.

— Как? — почти с издёвкой спросил он.

— Ты прекрасно знаешь, как.

Уголок его рта дрогнул.

— Тогда зачем мне останавливаться?

Она не нашлась с ответом и вместо этого потянула рубашку в стороны. Ладони легли на его грудь.

До этого она касалась его десятки раз. Хватала за руку, поправляла мундир. Однако прежде ей не приходило в голову следить за тем, как меняется его дыхание от её прикосновений.

Он медленно выдохнул. И она замерла, отчётливо осознав, что именно она заставила его так отреагировать.

Ладони скользнули выше, по плечам.

Теперь он уже не улыбался. Его руки потянулись к её корсету.

— Теперь моя очередь, — прошептал он.

— Не помню, чтобы мы устанавливали очереди.

— С тобой вообще трудно что-то установить, — признался он.

Он посмотрел на неё, и она сама повернулась к нему спиной. Он развязал шнуровку и осторожно потянул за её концы. Корсет понемногу ослабевал.

Несколько секунд ничего не происходило.

— Ты собираешься заставить меня пожалеть об этом? — спросила она.

— Я пытаюсь не сделать того, о чём ты могла бы пожалеть.

Его дыхание у её плеча. Эти руки — ещё недавно поправлявшие ей плащ, перелистывавшие страницы книг в библиотеке. Такие привычные и почти незаметные. Сейчас они осторожно касались ленты её корсета, словно он боялся причинить ей вред больше, чем боялся самого этого шага.

Он окончательно ослабил шнуровку, затем расстегнул переднюю застёжку. Корсет соскользнул на пол. Она закрыла глаза.

Расстояния между ними не осталось совсем.

Она поцеловала его первой, и с этого мгновения думать стало ещё труднее.

За дверью слышались редкие шаги, напоминающие о том, что внешний мир ещё существует где-то здесь, рядом. Мысли об этом перемешивались с теми, что твердили вернуться в свои покои, прежде чем её отсутствие заметят. Они захлёстывали её, но тут же растворялись каждый раз, когда она слышала стук его сердца.

В какой-то момент она тихо засмеялась.

Он отстранился.

— Что?

— Ничего.

— Тогда почему ты смеёшься?

Она покачала головой.

— Если бы мне год назад сказали, что однажды я окажусь здесь с тобой…

— Ты бы не поверила?

— Я бы приказала арестовать того, кто это сказал.

— Всего лишь?

— Возможно, сначала залепила бы пощёчину.

Он снова жадно её поцеловал.

Горьковато-сладкий вкус его губ кружил голову. Ей хотелось забыть о времени, о правилах, о том, что за закрытой дверью остался весь остальной мир. Здесь, в полумраке комнаты, всё казалось слишком далёким.

Она сама подалась к нему навстречу и только тогда поняла, насколько сильно ждала этого.

Глава 1. Княжна

— Больно? — спросила Анна.

Светловолосый солдат посмотрел на неё снизу вверх и поморщился.

— Нет, Ваше Высочество.

Она затянула бинт немного сильнее и почувствовала, как он дёрнул рукой.

— А теперь?

— Тоже нет, — ответил солдат.

Анна подняла на него глаза и прищурилась.

Солдат был совсем молодым. Наверное, ненамного старше неё. Белёсые волосы слиплись на лбу, на щеке остался след от подушки. Он лежал в лазарете четвёртый день и всё это время уверял её, что у него абсолютно ничего не болит. Если верить ему, лежал он здесь вообще по какому-то недоразумению.

— Вы ужасно врёте, — заметила она, улыбнувшись.

— Не могу же я сказать великой княжне, что она делает мне больно.

— Можете, — возразила Анна. — Иначе я никогда не научусь.

Он задумался.

— Тогда больно.

— Вот видите.

Складки вокруг его глаз стали глубже, и он не без усилий изобразил самый кошмарный приступ боли:

— Очень.

Разобрать, действительно ли ему настолько больно или она как последняя неумеха не справилась даже с простой повязкой, было трудно.

— Настолько? — переспросила Анна.

С соседней койки послышался смех.

— Не слушайте его, Ваше Высочество. Он со вчерашнего дня всем рассказывает, что помирает.

Солдат приподнялся на подушке:

— Я не говорил, что помираю. Я сказал, что рука отвалится.

А рука вообще могла отвалиться?

— Уверяю вас, ваша рука останется на месте, — сказала Анна. — Доктор обещал.

Она закрепила повязку и отошла на шаг, разглядывая результат.

Получилось немного криво, но Анна без долгих раздумий поправила край бинта — теперь было куда лучше.

Первые две недели в лазарете ей казалось, что она никогда не привыкнет к запаху лекарств и крови. Иногда Анна меняла платье, потому что была уверена: от неё всё ещё пахнет лазаретом. Потом перестала.

С ранами было иначе. Сначала Анна уговаривала себя, что всё это похоже на театр. В Андреевском старый режиссёр императорского театра минут десять бранил актёра за то, что тот неправильно умирает. Актёр падал, вскакивал, снова падал, пока Анна не выдержала абсурдности происходящего и не рассмеялась так громко, что мать велела ей выйти. Здесь никто не вскакивал.

А вот к стонам по ночам привыкнуть так и не получилось.

Лазарет устроили в одном из корпусов летней резиденции ещё в начале войны. Потом мест перестало хватать, и в парке появились дополнительные постройки. Раньше из окон верхнего этажа был виден почти весь парк. Теперь между липами белели длинные крыши бараков, а по дорожкам с утра до вечера шныряли санитары, врачи и сёстры.

Этим летом Императрица решила, что старшая дочь достаточно взрослая, чтобы участвовать в этой работе. Война шла уже третий год, и конца ей пока не было видно, а, по убеждению матери, приятная внешность старшей дочери Императора могла хотя бы немного скрасить суровые будни раненых офицеров.

Анна не спорила. Особенно когда от неё требовалось быть приветливой и хорошо выглядеть. И то и другое давалось ей без особого труда.

Если мужчины их семьи воевали, заседали в штабах и принимали решения, то женщинам оставалось делать то немногое, что было в их силах. Перевязывать раненых, читать им письма, писать ответы под диктовку, раздавать табак, а иногда просто находиться рядом.

Последнее было сложнее всего. Особенно когда человек уже понимал, что домой не вернётся, а Анна ещё не знала, что ему говорить.

— Ваше Высочество.

Она обернулась.

У входа стояла Наталья с выражением лица, которое всякий раз означало одно и то же: «Я же говорила». Произнести это вслух она, разумеется, не могла, но по её лицу было видно, чего ей это стоило.

— Который час? — спросила Анна.

— Тот самый, о котором я напоминала вам полчаса назад, — ответила Наталья.

Анна глянула на часы и сняла передник.

— Её Величество сердится?

— Пока нет.

— Значит, у нас есть время, — заключила Анна.

— Поэтому я пришла за вами сейчас, и, если мы поторопимся...

Анна жестом попросила её подождать за дверью.

Она ещё раз прошла вдоль коек. Слева лежали поручик Белов, штабс-капитан Розанов и корнет Оболенский.

Корнета Оболенского звали Евлампием. Анна знала это уже четвёртый день и всё ещё считала, что родители могли поступить с ним добрее.

У окна спал капитан Вяземский, поэтому его она тревожить не стала. Остальным пожелала спокойного вечера и наконец покинула лазарет.

Снаружи стояла откровенная жара. Солнце ещё было высоко, хотя день давно перевалил за середину. От лазарета к главному дворцу шла широкая дорожка, по обе стороны которой росли липы.

Навстречу им прошли два офицера. Оба остановились и поклонились.

Анна ответила привычным кивком.

«Правда — Евлампий? Хуже был бы только Порфирий».

Наталья наклонилась ближе:

— Тот, что справа, был красивый.

Анна на всякий случай оглянулась. Офицеры уже успели отойти достаточно далеко, чтобы разглядеть можно было разве что два мундира.

— Я не заметила.

— Конечно, — отозвалась Наталья.

— Правда не заметила.

— Вы никогда ничего не замечаете, когда выходите из лазарета.

Анна посмотрела на неё в упор.

— А должна?

— Вам уже не шестнадцать, — напомнила Наталья.

— Наташа.

— Я молчу.

Она действительно молчала почти целую минуту, что для Натальи можно было считать приличным достижением.

— Но красивый, — добавила она.

Анна рассмеялась.

Война изменила жизнь двора сильнее, чем хотелось замечать. Больших балов почти не устраивали. Приёмы стали редкими и скучными, многие мужчины были на фронте, а разговоры за столом всё чаще заканчивались военными сводками. Даже платья мать теперь советовала выбирать скромнее.

Анна посмотрела на своё бледно-лиловое платье. Одно из двух, что она привезла сюда.

Следующее приличное платье светило только к именинам.

Иногда ей хотелось, чтобы война наконец закончилась хотя бы поэтому.

Из всех возможных причин эта была, пожалуй, самой стыдной.

Вслух, естественно, Анна её никогда не называла.

***

К ужину Анна успела переодеться в то самое сменное платье — с более нарядными манжетами и воротником из гипюра. Его нельзя было назвать последним писком моды, но оно было куда приличнее того, что она носила днём.

Татьяна Андреевна уже сидела за столом, когда дочь вошла в малую столовую.

Анна поцеловала мать в щёку и заняла своё место напротив.

— Ты опять была в лазарете дольше положенного? — спросила Императрица.

Анна посмотрела на Наталью.

Та абсолютно невинно опустила глаза.

— Немного, — призналась Анна.

— Анна.

— Полчаса.

— Почти час, — уточнила Наталья.

Анна метнула на фрейлину острый взгляд, означавший: «предательница».

— Я просила тебя заканчивать вовремя, — сказала мать.

— Я перевязывала руку.

— В лазарете есть кому перевязывать руки и без великой княжны, — заметила Императрица.

— Тогда зачем я туда хожу?

Татьяна Андреевна посмотрела на неё в упор, и Анна сразу осознала, что сказала не то.

— Я не это имела в виду, — поспешила пояснить она.

Татьяна Андреевна развернула салфетку и положила её на колени.

— Надеюсь.

Анна успела отвыкнуть от этих взглядов за те несколько недель, что провела в Весеннем без матери.

— Я исправлюсь.

— Хорошо бы. Особенно завтра, — ответила мать.

— А что будет завтра?

— Граф и графиня Воронцовы приезжают после завтрака.

Анна едва не застонала.

Воронцовы приезжали всегда вдвоём и почти всегда с каким-нибудь новым увлечением графа. Однажды этим увлечением оказались выхухоли.

Зачем графу понадобились именно они, Анна не знала, но он добрых четверть часа объяснял ей, чем одна отличается от другой.

Анне тогда было двенадцать, и различий она не нашла.

Графиня в тот же приезд трепала её за щёки и называла «милым дитя» с таким восторгом, словно Анна была первым ребёнком, которого ей позволили рассмотреть вблизи.

Собственных детей у Воронцовых не было, и обращаться с чужими они, кажется, так и не научились.

Становилось понятно, почему Императрица приехала именно вчера.

— Надолго? — спросила Анна.

— Они — до послезавтра. Я останусь ещё на несколько дней.

— А потом снова в Андреевский?

— Разумеется, — ответила мать.

Анна машинально провела пальцем по краю салфетки.

Жаль. С матерью здесь было сложнее, зато стоило Императрице появиться в лазарете, как всё почему-то начинало двигаться быстрее.

Врачи внимательнее слушали, служащие быстрее находили нужное, а её собственные просьбы переставали воспринимать как обычные девичьи прихоти.

Это немного раздражало.

И немного нравилось.

— Вы могли бы остаться до конца месяца, — предложила Анна.

Лакей налил матери вина, и она сделала небольшой глоток.

— Могла бы, — согласилась мать. — Если ты объяснишь Александре, почему ей снова придётся завтракать без меня.

— Аликс всё ещё сердится?

— Теперь уже нет. Но вчера сообщила, что я люблю раненых офицеров больше собственных детей.

— На неё похоже, — заметила Анна.

— А Иван решил, что раз отца и братьев нет во дворце, то он теперь старший мужчина в семье.

— О нет.

— Именно, — подтвердила Императрица.

Александра ещё весной требовала взять её в Весенний и была совершенно уверена, что девяти лет вполне достаточно для работы в лазарете.

Ивану было тринадцать, и примерно то же самое он думал о возрасте, необходимом для управления императорской семьёй.

Матушке, судя по всему, скучать в Андреевском тоже не приходилось.

В любом случае совсем одной её здесь никто не оставлял. Вокруг было столько фрейлин, что иногда ей казалось: мать могла спокойно уехать ещё на месяц, а количество замечаний в её жизни нисколько бы не уменьшилось.

На столе появился ужин. В резиденции даже кухня подчинялась военному времени: подавали меньше блюд, чем прежде, и Императрица однажды заметила, что было бы неприлично устраивать императорской семье пиры, пока половина страны училась обходиться без привычных вещей.

Анна тогда согласилась.

Правда, отсутствие любимых пирожных всё равно считала совершенно излишней жертвой.

— Помогать раненым похвально, — продолжила Императрица. — Но это не освобождает тебя от остальных обязанностей.

— Я знаю.

— Завтра ты должна присутствовать при встрече Воронцовых. И постарайся не смотреть на часы каждые пять минут.

Просьба была не совсем беспочвенной. В прошлый приезд Воронцовых Анна дождалась первого удобного случая, ускользнула из гостиной и была обнаружена только к обеду.

— Разве я так делаю, матушка?

Мать посмотрела на неё поверх бокала.

Анна улыбнулась.

— Постараюсь.

По большому счёту ничего против Воронцовых Анна не имела.

Княгиня Воронцова неизменно говорила, как сильно Анна выросла с их последней встречи, даже если встречались они месяц назад. Князь обычно спрашивал об учёбе.

Но на этом темы для разговора исчерпывались.

Ничего ужасного. Просто два дня предстояло много сидеть, много улыбаться и время от времени подтверждать, что да, она действительно выросла.

В лазарете было интереснее.

Впрочем, подобные вещи Анна всегда считала частью своей жизни. Мать принимала людей, которых видеть не хотела, отец часами сидел на совещаниях, а братья теперь и вовсе были в ставке.

На этом фоне пережить Воронцовых казалось вполне посильной задачей.

Когда-нибудь и от неё будут ждать чего-нибудь посерьёзнее улыбок за чаем.

С детства она знала, что однажды выйдет замуж и уедет из Андреевского дворца. Возможно, даже из страны, если этого потребуют интересы семьи.

К этому Анна тоже относилась спокойно.

Муж наверняка окажется человеком приличным. Матушка проследит. Отец тем более.

Главное, чтобы не старый.

Пока всё это казалось достаточно далёким.

***

Рукава были почти прозрачными. Тонкое кружево собиралось у запястий, по лифу шёл мелкий жемчуг, а юбка ниспадала совершенно ровными складками до самого пола. На фотографии всё это выглядело так легко, словно платье ничего не весило.

Анна задержалась на странице. Потом перевернула её, посмотрела на следующее платье и вернулась обратно.

Она сидела перед зеркалом в одной сорочке, пока Наталья расчёсывала ей волосы.

Окно оставили открытым. Из ночного сада тянуло прохладой, а где-то далеко играл патефон. Музыка доносилась еле слышно и время от времени совсем пропадала.

— Вот это красиво, — заметила Анна.

Она повернула журнал к Наталье.

— Платье?

— Разумеется.

— Я думала, мужчина, — призналась Наталья.

Анна снова посмотрела на фотографию и на этот раз рассмотрела что-то, кроме наряда.

Рядом с женщиной в кружевном платье действительно стоял мужчина.

— Его я даже не заметила.

— Это начинает меня беспокоить.

Наталья провела гребнем по её волосам.

Анна снова посмотрела на платье. Теперь первым почему-то замечался мужчина. На нём был бархатный берет с таким длинным пером, что Анна несколько секунд рассматривала уже только его.

«Нелепый берет».

Она перевела взгляд обратно на платье.

— Как думаешь, когда всё закончится?

— Война? — удивлённо спросила Наталья.

— Нет, причёсывание.

— Если будете вертеться, Ваше Высочество, то — никогда.

Анна закатила глаза.

— Конечно, война.

Наталья пожала плечами.

— Скоро.

— Ты это говорила прошлым летом, — напомнила Анна.

— Потому что прошлым летом вы задали тот же вопрос.

Анна закрыла журнал.

— Я хочу домой, в Андреевский.

— Мы были там весной, — заметила Наталья.

— Это не считается.

— Почему?

— Потому что ничего не происходит, — объяснила Анна. — Ни балов, ни нормальных приёмов. Изо дня в день я проживаю одно и то же: подъём, завтрак, лазарет, обед...

Она сразу почувствовала себя неловко и отвернулась от зеркала.

Наталья убрала гребень.

— Звучит ужасно, да? — спросила Анна.

— Немного.

Анна посмотрела в открытое окно.

— Я знаю, что людям там хуже.

— Знаю, что знаете.

— Просто иногда кажется, что настоящая жизнь всё время откладывается, — призналась Анна.

Наталья положила гребень на стол.

— А какая она, настоящая?

Анна задумалась.

— Не знаю. Балы. Театры. Поездки. Люди.

— Кавалеры, — подсказала Наталья.

— Почему ты сегодня всё сводишь к мужчинам?

— Потому что вам уже пора.

Анна рассмеялась.

— Хорошо. Допустим, и кавалеры тоже. Но сначала ведь война должна закончиться.

— А потом? — спросила Наталья.

Анна пожала плечами.

— Потом отец и матушка найдут кого-нибудь подходящего.

Мысль о будущем муже не пугала её. Скорее вызывала любопытство. Иногда Анна пыталась представить его: непременно умного, хорошо воспитанного, достаточно красивого и, желательно, не слишком старого.

— А если он вам не понравится? — спросила Наталья.

Анна посмотрела на неё через зеркало.

Из-за её плеча выглядывало маленькое лицо Натальи: чёрные волосы, тёмные глаза и вздёрнутый нос, который делал особенно убедительными все её неодобрительные взгляды.

— Почему он должен мне не понравиться?

— Такое случается, — ответила Наталья.

— Только не в моём положении, Наташа. Её Величество не станет выбирать человека, которого я не смогу терпеть.

— А если сможете терпеть, но не полюбите? — спросила фрейлина.

Будущий брак никогда не казался Анне чем-то особенно страшным.

Возможных женихов было не так уж много, и большинство она хотя бы видела: сыновья королей, великих герцогов и князей, приезжавшие в Андреевский с родителями или встречавшиеся на семейных праздниках.

Кто-то был красивее, кто-то скучнее, один ужасно потел во время танцев, а другой говорил почти исключительно о лошадях.

Выбирать кого-нибудь из них прямо сейчас Анне совершенно не хотелось.

Если бы выбирать разрешили совсем без правил, она предпочла бы Сергея Ланского из Императорской оперы. Он был знаменит, прекрасно пел и на фотографиях казался добрым.

Анна видела его на сцене дважды.

Этого пока вполне хватало.

— Наверное, полюблю со временем, — ответила Анна.

Фрейлина улыбнулась и снова взяла гребень.

— Я просто надеюсь, что вам повезёт.

— Мне всегда везёт.

Она сказала это без хвастовства. Просто у неё действительно не было причин думать иначе.

Наталья разделила её волосы на две части.

— Кстати, завтра ещё прибывают ваши родственники по линии отца.

Анна снова открыла журнал.

— Отца?

— Кажется, княгиня Ольга Владимировна с сыном, — уточнила Наталья.

— Каким сыном?

Наталья посмотрела на неё через зеркало.

— Полем.

Анна наконец оторвалась от страницы.

— Поль возвращается? А где же он был?

— Проходил военную службу, предполагаю, — ответила Наталья.

Перед глазами почему-то сразу возник круглолицый мальчик в слишком тесном сюртуке, которого несколько лет назад заставляли танцевать с ней на семейном празднике.

Кузен неумело держал её на расстоянии вытянутых рук и ни разу не попал в такт музыке.

Тогда он дважды наступил ей на ногу.

— Боже милостивый, — сказала Анна.

— Что?

Анна отрицательно покачала головой.

— Давно вы не виделись? — поинтересовалась Наталья.

— Очень.

— Интересно, каким он стал.

Анна вернулась к журналу.

— Наташа, это совершенно не имеет никакого значения.

Взгляд нашёл ещё одно изумительное платье рядом с тем, которое она рассматривала раньше.

На этот раз тёмно-синее, с открытыми плечами и узкой серебряной вышивкой по краю лифа. Юбка была собрана с одного бока и там же перехвачена большой атласной розой. Сзади начинался шлейф, но не такой длинный, чтобы мать сразу сказала «нет».

Анна представила себя в нём на первом же возможном балу.

К нему требовались длинные перчатки. И сапфировое ожерелье матушки, которое, по правде, ей пока ни разу не разрешали надеть.

Однозначно, это платье было лучше первого.

Глава 2. Поль

О том, что Воронцовы прибыли точно к завтраку, стало понятно по движению во дворе. Под окнами остановился экипаж, послышались голоса лакеев и, наконец, хлопнула входная дверь.

Подтверждая догадки Анны, Наталья заглянула в малый зал.

— Ваше Высочество, граф и графиня Воронцовы прибыли, — сообщила она. — Её Величество уже спустилась.

Анна отложила книгу, которую весь последний час то начинала, то откладывала. Это было старое руководство по уходу за ранеными. На открытой странице автор советовал лечить воспаление хлебным мякишем, размоченным в молоке. Анна уже минут десять пыталась понять, какую именно часть этой процедуры следовало считать медициной.

— Они не опоздали? — спросила Анна.

— Боюсь, нет.

— Какая неприятная пунктуальность.

Наталья подошла ближе, улыбнулась и поправила складку на платье Анны.

— Вы сами вчера сказали, что они безобидные.

— Безобидные люди тоже могут быть скучными, — возразила Анна.

— Только не говорите этого Её Величеству.

Анна сделала вид, что не услышала последних слов.

Через несколько минут она уже была в малой гостиной. Воронцовы успели устроиться за столом и теперь рассказывали матери о дороге. Судя по всему, Анна пропустила не так уж много.