Полная версия:
Анна Карпуль Маски лжи. Парадокс невозможной коммуникации
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Расщепление – раскол личности между нормальной и ненормальной ее частями. Преобладание несовместимого отщепления может привести к психозу, и тут психоаналитик должен быть максимально осторожен.
Вспоминается случай, описанный М. Кляйн, где она ссылается на роман Ж. Грина «Будь я на твоем месте». В нем герой мимикрирует в разных людей, идентифицируется с ними и оказывается заложником своих выдумок и лжи. Когда в нем возникло желание стать собой, он резко потерял память, забыл свое имя и то, кем он являлся. Когда он захотел стать собой, его память о собственном имени амнезируется. Обретение Истинного Я породило в нем невыносимое одиночество, тоску по любви и одновременно с этим чувство эйфории (регрессия в младенческий возраст, психотическое состояние), и эти переживания становятся для него немыслимыми, невыносимыми, он погибает. М. Кляйн описывает это так: «В результате преодоления фундаментальных психотических тревог младенчества прирожденная потребность в интеграции дает о себе знать в полную силу. Наш герой достигает интеграции вместе с отношениями с хорошим объектом и тем самым исправляет то, что в его жизни было неправильно, покинутая же личность остается в коме» (Гротштейн, 2016, с. 129).
Нормальное ядро личности (Реальное Я) при психозе может сохраняться и выглядеть как наблюдатель за тем, что происходит с отколотой (отщепленной) частью.
Но сборка пациента – это не технический процесс, важную роль здесь играет эмпатия к пациенту, поскольку инструментом разрешения задачи является собственное бессознательное аналитика.
И тут я подхожу ко второму участнику психоаналитического процесса – к самому аналитику, чья личность, его психический аппарат, его история и собственный опыт откладывают особый отпечаток на психоаналитический процесс и на то, по какому пути он пойдет.
В известной работе «Контрперенос в кадре и отклонениях» Поль Дени изучает явление контрпереноса, а также нарушения, отмеченные у многих аналитиков. К сожалению, теме нарушений со стороны аналитиков посвящено мало работ, и на это имеются свои логические и прозрачные причины, но сейчас речь не об этом. В практике участились жалобы пациентов, которые проходили ранее анализ, где в результате работы произошла травматизация или ретравматизация. Это заставило меня уделить данному вопросу определенное внимание. Все, что касается нарушений со стороны аналитика, так или иначе связано с бессознательным обманом себя и пациента, а порой и сознательным обманом пациента (Дени, 2020).
Работа Поля Дени «Контрперенос в кадре и отклонениях» сводится к тому, что выбор профессии для аналитика не является случайным, как не являются случайными его мотивы и цели нахождения в этой профессии.
Может ли аналитик честно ответить себе на вопросы: «Зачем я здесь? Зачем я в этой профессии? Не лгу ли я себе и пациентам?»
Аналитик не должен проводить анализ для своей собственной выгоды (психологической, материальной и т. п.) и для собственных потребностей, это не должно быть также и взаимным анализом (лечение аналитика через пациента). Порой может сложиться впечатление, что аналитик нуждается в нарциссической подпитке, в бесконечной власти над пациентами и любви с их стороны, он паразитирует на переносе. Для него «люди-переноски» играют свою определенную роль и выполняют определенную задачу, и к лечению это не имеет никакого отношения (в этом кроется обман со стороны аналитика). Его сексуализирование аналитического процесса, игра на «болезни и старении», излишнее самораскрытие, нарушение сеттинга, личное участие в жизни пациента «за кадром» лишь соблазняют пациента на сверхинвестирования аналитика. Зависимость аналитика от пациентов налицо, и она порождает зависимость пациентов от него, и тогда анализ становится действительно бесконечным и изнуряющим. Встает вопрос: «Кто об кого лечится?!» Аналитик хочет быть божественным и бессмертным, стать продолжением в своих пациентах, которые тоже станут аналитиками, его фантазм имеет связь со всемогуществом и некрофилией (Дени, 2020), а за некрофилией скрывается инцест.
Итак, инцестуозные отношения между аналитиком и пациентом, увы, не редкость. Выход в реальность, сексуальные и романтические связи, которые создаются на базе анализа, – очень распространенное явление. Анализ для таких аналитиков является лишь полем создания своих первертных нарциссических связей. Говорение в анализе харизматично скрывает пустоту. Речь и интерпретации по типу софистики вводят пациента в ступор, транс и уводят от истоков. Аналитик привязывает пациента к себе любыми способами, чтобы потом контролировать, терроризировать, обладать им, взять все, что у него есть (деньги, ресурсы, психику, любовь), сделать его собственной вещью: рабом, учеником, почитателем, сексуальным партнером, пожертвователем, защитником, заместителем детей или родителей (Дени, 2020). Как в страшном сне или фильме ужасов – однако это основано на реальных историях, в которых аналитик – исчадие Ада, вампир или оборотень, а в лучшем случае просто банальный мошенник. Возникает опять-таки вопрос о профпригодности.
По сути, в анализе душевно страдающим человеком может быть не только пациент (и даже совсем не пациент). И чем больше нарушен аналитик, тем более губительным будет анализ для пациента. А кто в нашей стране отвечает за профпригодность психоаналитика или психолога-психотерапевта (если мы не берем в расчет медицинскую сферу)? – Никто.
Этический момент: если аналитик знает или догадывается о своем расстройстве, то почему он остается в профессии? Это ли не ложь и обман? Мы знаем про понятие «Раненый целитель», который в силу прожитых им самим травм имеет возможность «влезть в шкуру пациента», быть более эмпатичным и сопереживающим. Но здесь нужно отграничивать «раненого целителя» от «болезненного/нарушенного целителя». Формально он может проходить свой анализ, но это не показатель его «пролеченности».
Однажды от одного аналитика я услышала фразу: «Бойтесь моих анализантов, они теперь могут манипулировать людьми!», – и сразу вырисовывается мотив самого аналитика, который находится в аналитическом процессе, чтобы манипулировать и пользоваться людьми и как гуру учить этому других. Но, насколько мне известно, метод психоанализа направлен не на то, чтобы стать «кукловодом» и заставлять других страдать (это чистой воды извращенная цель, то есть перверсия), а на то, чтобы избавиться от страданий и улучшить качество жизни и как следствие – жизни людей, которые находятся рядом с пациентом.
В книге «Психоаналитические границы и их нарушения» Г. Габбард и Э. Лестер подробно описывают нарушения со стороны аналитика, когда последний использует пациента в своих романтических, эротических и сексуальных целях (Габбард, Лестер, 2014).
Пациент приходит в анализ в статусе ребенка, а аналитик выступает как тот, кто авторитетно и условно больше знает, то есть как родительская фигура (взрослый субъект). Любое нарушение границ пациента, будь то психологическое или физическое, являет собой насилие, инцест и педофилию, а если пациент представляется аналитику как «никто», как неживой и не чувствующий (труп) объект – то некрофилию. По сути дела это преступление, причем двойное и с более тяжелыми последствиями. Ребенок может вытеснить травму, а изнасилованный взрослый пациент, который хоть и пришел в анализ со своей инфантильной частью, такую травму с трудом выдержит и переработает, его сознание будет в катастрофическом положении.
Имеются исследования, касающиеся несексуальных нарушений со стороны аналитика (Агарков, 2021). Несексуальные нарушения включают формы прямого мошенничества, принуждения и нечестности, а также выражения презрения или унижения пациента (это можно наблюдать как при обычном общении аналитика с пациентом вне сессии, так и в рамках сессии, даже через обыкновенные интерпретации, конфронтации и интервенции, аналитик может делать замечания, садировать своими правилами и требованиями, быть настойчивым и контролировать тотально жизнь пациента и многое другое).
Зафиксированы случаи, когда пациенты вынуждены выполнять рабские личные услуги терапевта (покупать еду, отвечать на телефонные звонки, убирать офис, ходить по магазинам и т. д.). Динамика нарушений, помимо эксплуататорских тенденций аналитика, может быть связана с неспособностью терапевтов справляться с утратой и скорбью: анализ или терапия не завершаются вполне, но продолжаются в неких неопределенных социальных отношениях или «в дружбе». Конечно, любое из вышеперечисленных нарушений, хотя и очевидно не относящееся к сексуальной сфере, может выражать скрытые или бессознательные сексуальные желания терапевта и в конечном итоге может привести к фактическому сексуальному контакту с пациентом или пациенткой в динамике «скользкой дорожки».
Игры в анализ могут дорогого стоить. Жаль, что существуют аналитики и психотерапевты, которые не состоят ни в каких ассоциациях, не имеют сертификатов и порой даже высшего образования по специальности «психолог» (в России). Никакие этические комитеты им не страшны, закон, который бы защищал пациентов, в нашей стране отсутствует, и аналитик фактически ничем не связан. Зачастую пациент вообще ничего не знает о своем аналитике (в целях следования правилам о самораскрытии аналитик говорит, что никаких документов он о себе предоставлять не будет, дипломы и т. п., а научные работы он не обязан публиковать, и поэтому про него нет ничего в интернете, ведь он должен быть «чистым листом» – очень удобная позиция: аналитик-инкогнито).
Аналитик (психолог-психотерапевт) в России – это свободный и неуловимый ветер, который может быть приятным, приносить удовольствие и пользу, а может быть ураганом и реально «снести башню» пациенту.
Можно встретить аналитиков, которые, помимо отыгрывания своих садистических наклонностей, пытаются использовать пациентов таким образом, чтобы те ходили к ним как можно дольше, желательно до их смерти (и тут уместна игра слов). Зная, как устроена человеческая психика, они действуют как макиавеллисты. А мы знаем, что макиавеллизм присущ определенному спектру расстройств личности (Андрейчук, Соколова, 2019).
Элизабет Лофтус, профессор психологии, пишет, что гипноз, внушение, «погружение в транс», анализ сновидений, наводящие вопросы, возрастная регрессия – такими методами некоторые психотерапевты (аналитики) способны «восстановить» воспоминания пациентов, чтобы получить от этого выгоду. Они внушают пациентам, что они точно вытеснили факт их насилия со стороны значимых людей, пациенты долго и дорого ходят, чтобы вспомнить подробности этого «забывания», потом с тем же аналитиком пытаются долго и нудно прорабатывать травмы, затем постепенно сходят с ума, их семьи разрушаются, они впадают в дикое меланхоличное состояние и часто заканчивают жизнь самоубийством (Кетчем, Лофтус, 2018).
А что же происходит с вершителями судеб в таком случае – ничего. Один пациент сменяется другим, и отыгрывание своих травм продолжается.
Очень важно правильно выбрать аналитика. В нашей стране такой выбор напоминает судьбоносную (а возможно, и роковую) встречу, либо выживешь – и будет все хорошо или более или менее в норме, либо… как повезет!
А как правильно выбрать аналитика, когда ты, как пациент, ничего фактически не знаешь про психоанализ и о том, как это должно быть, кто такой настоящий и нормальный аналитик, а кто фикция, лже-аналитик, где посмотреть про это, откуда взять эти критерии?
Пациент выбирает аналитика как кота в мешке, причем даже не зная, как этот кот должен выглядеть, поэтому под видом кота можно получить монстра-хамелеона. И тогда ятрогения обеспечена. Выбор получается на свой страх и риск, если что, сам виноват, не узнал, не догадался, не рассмотрел, надо было точно удостовериться (как добросовестному приобретателю с покупкой квартиры). Да, мошенники есть, а сам-то куда смотрел?! Асимметрия статуса и положения пациента и аналитика в нашей стране имеет яркую выраженность. И, по сути, безымянное общение, когда оба участника аналитического процесса ничего друг о друге не знают и каждый для другого «чистый лист», может создать небезопасное пространство для обоих, в том числе и для самого аналитика.
Вот и получается, что думающий и условно здоровый пациент подспудно вначале анализа анализирует самого аналитика, тестирует его на входе в свою личную жизнь, проявляя разумную осмотрительность и аккуратность в самораскрытии.
Лжи много везде – и в обычной жизни, и в аналитическом процессе, поскольку участвуют в них не роботы, а люди, со своими травмами, трагедиями и проблемами. Анализ – это не стерильное пространство, и произойти может все что угодно даже с самым проработанным и осознанным пациентом или аналитиком. Аналитик долго учится и практикует, чтобы выдерживать материал пациента, перерабатывать и трансформировать его, аналитик как будто готов к этой лжи, чего нельзя сказать о пациенте.
Все же мысли о том, чтобы защитить пациента, приходят в голову все чаще и чаще, когда сталкиваешься с вопиющими ситуациями в аналитическом (психотерапевтическом) процессе.
Ложно-истинная любовь
«Что угодно можно подделать: ненависть,
боль, радость, болезнь, выздоровление и любовь».
Фильм «Лучшее предложение»Перенос – это любовь, и любовь – это перенос.
Любовь может быть реальной и искусственно созданной.
В работе «Заметки о любви» 1915 года З. Фрейд писал, что пациента невозможно излечить любовью родственников, и для этих целей хороший результат может дать любовь-перенос. Эта любовь, возникшая в переносе, является отражением инфантильной любви к первичным объектам и имеет отличия от любви в обычной жизни, которая обладает большей свободой, однако с помощью любви-переноса можно добиться многого. Аналитик не предлагает реальную любовь. Участникам анализа доступен лишь суррогат любви (Фрейд, 2003). И даже при условии, что в анализе формируется «ненастоящая любовь», а суррогат любви, пациент ее переживает как «настоящую» или же агрессивно пытается вывести отношения с аналитиком в реальность, показывая невыносимое требование любви. Если процесс влюбленности не будет ожесточенным со стороны пациента, то он подготовит себя к реальности и к тому, как применить эту любовь вне аналитического процесса (в работе, в творчестве, в создании объектных отношений в реальной жизни).
Суррогат любви, конечно же, создан искусственным образом и спровоцирован аналитическим процессом. Осознание этого может обескуражить пациента, который начнет сопротивляться аналитическому процессу. Эта поддельная или сконструированная любовь будет восприниматься как что-то неразумное, непонятное и невыносимое, поскольку, в отличие от нормальной или истинной любви, пациент влюбляется в иллюзию или фантом, он конструирует объект любви, исходя из того опыта, который уже был в его жизни, накладывая образы значимых людей и моделируя прошлые отношения. Аналитик как идеальная и недостижимая фигура всегда будет находиться вне зоны удовлетворения, чем будет вызывать агрессивные, но движущие импульсы. Неудовлетворение сексуальных влечений (какими были инфантильные влечения к матери) усилием пациента стирается, аналитик десексуализируется, и выстраивается дистанция, заданная границами (кадром, отцом). Суррогатная любовь будет вначале напоминать пациенту состояние безумия, распада и безнадежности, но затем может воодушевить и нацелит пациента на то, чтобы стать покладистым, в угоду аналитику, чьи желания захочет выполнить пациент, и будет стараться двигаться в анализе, неминуемо идентифицируясь с аналитиком. В любом случае, поддельная любовь создаст условия, при которых пациент начнет показывать свою историю и начнет «распаковываться», прежде всего чувственно.
Субъект вынужден выбрать любовь и тем самым отказаться от свободы выбора, в противном случае он лишается и того и другого (жизнь или кошелек), – другими словами, любовь содержит механизм принудительного выбора, например, любовь, которая разыгрывается на психоаналитической сцене.
Психоанализ и есть любовь. Аналитик предстает перед пациентом как молчаливый образ, к которому обращена речь, через которую пациент раскрывает себя. Аналитик – опора и случайная частица Реального, которая одновременно стала причиной любви и оказалась скрытой в результате узнавания и наполнения ее смыслом. Это неминуемая близость. Это любовь, которая вынуждена родиться. Пациент становится видимым, прозрачным, обнаженным и уязвимым. Аналитик же немногословен и чист «как белый лист», и, как в сказке Гофмана «Песочный человек», становится хоть и механическим и неизвестным объектом, но тем не менее любимым. Аналитик как пустой экран, который возвращает пациенту его самого. Возникает любовь в переносе, как побочный продукт, который может как помочь, так и разрушить аналитический процесс.
Любовь в переносе – это искусственно созданная аналитическая ситуация. Пациент получает опыт слушания другим, который приносит ему удовольствие (а быть может, и что-то говорит, что способствует инсайтам), получает ощущение, что его понимают как в результате подстройки, так и в результате отзеркаливания и интерпретирования, пациент чувствует себя объектом любви Другого и старается удовлетворить аналитика взаимностью, принося ему в качестве подарка новый материал, сны и, главное, свои эмоции – ответную любовь. Пациент хочет быть признанным и быть источником удовольствия аналитика (помимо оплаты сессий) – в этом его ответ на желание аналитика. Фантазируя, что аналитик любит пациента (как кормящая мать или защищающий отец), пациент сам начинает любить его и себя как источник любви Другого. Пациент любит самого себя через любовь Другого к нему. Всем как минимум нравится, когда их любят.
Нельзя преуменьшать и обесценивать чувство любви в анализе, даже если оно искусственное, поскольку эта любовь со стороны пациента является в его представлениях о себе истинной и проживается им так же.
Очень хорошо продемонстрирована сцена возникновения искусственно созданной любви (как метафора психоанализа в целом и ее удачный результат) в фильме «Лучшее предложение», в котором главный герой, имея специфические детские травмы, находясь во власти навязчивого повторения, создавая любовь лишь в своих фантазиях, был соблазнен инсценировкой реальной любви, это открыло для него невероятные возможности, проснулась сексуальная энергия (либидо), раскрылись эмоции, чувства. Герой почувствовал вкус жизни, он полюбил. Осознав, что инсценировка была лишь суррогатом любви, он испытал боль и счастье одновременно, поскольку в каждой подделке картины есть собственный истинный почерк, есть вложенные чувства и энергия того, кто это подделал («чувства всегда взаимны», писал Ж. Лакан). Поэтому для героя фильма это было лучшим предложением в его жизни – предложением жить. Так и в психоанализе, в котором оба протагониста проживают эксклюзивный опыт переживаний.
Психоанализ является как средством создания любви, так и инструментом ее рассеивания. Ведь для того, чтобы субъект начал заново жить, ему нужно любить, и поэтому это чувство нужно сгенерировать в этом пространстве. Если аналитик не может справиться с переносом, то З. Фрейд говорил о необходимости прерывания лечения (хотя при возвращении пациент пойдет по тому же пути), перехода в брачные (триумф пациента, крах анализа) или романтические отношения. В романтических отношениях З. Фрейд не видел ничего плохого, и это, на мой взгляд, выглядит со стороны З. Фрейда как кокетство, поскольку любовная связь с аналитиком, не важно, брак это или романтические отношения, зачастую представляет собой травматическую связь, возможно, даже для обоих.
Однако практика показала, что переход к эротическим отношениям в большинстве случаев является опасным действием, поскольку носит инцестуозный характер, поскольку аналитик всегда выступает в роли значимой фигуры (взрослого) по отношению к инфантильной (детской) роли пациента, хотя, справедливости ради, есть примеры ныне живущих известных психоаналитиков, которые сочетались браком со своими анализантами, которые в конечном счете сами стали аналитиками. В любом случае, если перенос не может быть проработан, анализ следует завершить и предложить пациенту иную кандидатуру на роль аналитика.
Разыгрывая любовь в переносе, пациент проецирует на сцену анализа свои отношения, которые были заложены в субъект еще в детстве. Если пациент способен на построение объектных отношений, он будет воспринимать эту любовь как благодарность (довольно часто мы испытываем чувства к врачам, которые нам помогли). Если пациент испытывает трудности в любви, то и в рамках анализа будут видны эти трудности, ядро раскроется в симптомах. Существует незримое предписание внутри анализа: «Возлюби свой симптом как самого себя!», иными словами – увидь себя через Другого, присвой себе себя и любовь аналитика (в виде принятия и помощи), научись принимать и отдавать любовь (быть любимым и любящим), – все это приведет к первоначальной нарциссичной любви. Процесс анализа завершается избавлением от невроза любовного переноса, осознанием случайности объекта, призванного скрыть «нехватку в Другом», разрушением Другого в виде «выпадения объекта», воплощенного в аналитике (Лакан, 2010), пациент признает, что аналитик лишь экран, который воспроизводит симптом, и аналитик существует на дистанции. В конце психоанализа власть другого/Другого ослабевает (в том числе любовь) и анализант исходит из ориентации своего желания, а не желания другого/Другого.
А как не спутать истинную и поддельную любовь в реальной жизни? Может быть, все объекты, с которыми мы сталкиваемся, являются лишь суррогатами, копиями наших первичных любовных переживаний? Может, любовь возможна только одна – любовь к матери, а все последующие отношения являются переносом этой любви? Тогда эту любовь несложно сконструировать, несложно спровоцировать влюбленность, зная принципы ее появления. Тогда Другой будет для субъекта человеком-переноской, он по своей сути всегда недоступен для познания, как и сам субъект, и всегда одет в одежды прошлого опыта любви.
Фальшивая любовь не имеет ни одной новой черты. Любовь как будто всегда репродукция старого. Любовный объект вторичен и неадекватно повторяет первичные отношения с матерью. Но любовь к матери – это всегда нереальная любовь. Ребенок наслаждается своим телом в одиночестве, желая при этом тело Другого, при этом это желание переживается через любовь (встреча с нехваткой) в опыте переживания отсутствия. Любовь позволяет наслаждение сводить к желанию (Лакан, 2010). Иными словами, любовь содержит в себе что-то непостижимое, что невозможно точно объяснить словами. Субъект чувствует любовь как знание, но не знает, как ее выразить, как в довербальном опыте общения с матерью, которая давала эту невыразимую любовь. При этом, как она ее давала или не давала, так и будет считываться любовь в дальнейшем или не восприниматься вовсе.
В этом смысле любовь во взрослом опыте – это копирование по памяти, сложение пазлов лица матери, в которых всегда не хватает деталей, и эту любовь невозможно повторить точь-в-точь. Объекту остается один выход: отказаться от навязчивого повторения и открыть двери к созданию нового чувства любви, в котором выбранный объект будет «не-мать» (символически убить мать, избавиться от ее копий).
З. Фрейд отметил, что выбор объекта любви сводится к единичной черте (запах, смех, волосы, ступни и т. п.), то есть фантазии об объекте любви строятся вокруг его части, то есть фетиша. Объект любви, во избежание символического инцеста и сотканный из фантазий, всегда обнаруживается не-тем, и это недорисовывание картины любви представляет собой не-удовольствие (Грин, 2022), в котором субъект находит утешение, изыскав подходящего заменителя. Субъект испытывает фрустрацию при выборе объекта любви, думая при этом: «А тот ли это человек?» Этот страх порожден самой фантазией об объекте любви, который, конечно же, не-тот, поскольку в фантазме зашит сам субъект и то, что он потерял и ищет в себе, пытаясь рассмотреть это в другом. Такое стремление вызвано нарциссизмом и недостижимым стремлением обладать своим идеалом (иллюзия восполнения себя через Другого). Этот Другой, таким образом, признан, но не познан, в нем субъект считывает притворство, но точно не знает, является ли оно таковым. Субъект говорит: «Ах обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад!», понимая, что объект, как и он сам, может обмануть, быть притворным и при этом жаждущим любви при риске обмана. Субъект зачастую лжет, чтобы быть любимым, и риск обмана велик. Субъект создает и вовлекает в общую фантазию, чтобы воспроизвести эту любовь.
Есть ли в любви то, что не относится к переносу (копированию)? Возможно ли создать что-то новое и не обмануться? Все зависит от самого субъекта как от создателя своей эксклюзивной любви в рамках культуры, которая задает необходимость этого чувства. Этот ракурс рассмотрения любви представляет ее как что-то, что задано установленным порядком – порядком культуры, как то, что искусственно и фальшиво вызывает каскад чувств, направленных на достижение поставленных культурных или клинических целей. Тогда получается, что любовь есть требование и инсценировка. А есть ли истинная встреча с любовью за рамками инфантильных переживаний? Если Фрейд делает акцент на том, что любовь в анализе – это суррогат, значит, да, есть. Но как дифференцировать фальшивку от подлинного чувства?