Анна Карпуль Маски лжи. Парадокс невозможной коммуникации

О чем молчат «стыдливые маски» в психоаналитическом процессе

Что прячет пациент, о чем лжет и с чем в результате приходится работать в пространстве терапии и психоанализа?

За маской, с которой приходит к аналитику пациент, чаще всего скрывается стыд, который пациент старается не допускать до своего сознания, не распознавать его или подавлять аффект, который мог бы связаться с этим чувством. И как следствие этого, он пытается увести терапевта и аналитика с истинного пути, запутать его и представить картину своей истории максимально идеально или трагично, однако максимально отдаленную от исторической истины. Конечно, субъект сформировал свою субъективную истину, но она приближается к той, которая субъекту зачем-то нужна в данный момент.

Стыд (shame) происходит от староверхнегерманского корня «прикрывать себя», то есть надевать на себя маску. Стыд отбрасывает тень и ходит за субъектом как привидение, представляя собой стыд самого стыда (Wurmser, 1997).

Первыми, кто научился притворяться и лгать, были Адам и Ева, когда утратили свою невинность.

Искоренить себя, чтобы избежать стыда, и создать себя новым, иным, а значит, ложным – это путь к утрате Самости, к омертвлению себя. Это омертвление выглядит как результат борьбы между тем, каким человек себя ощущает, и тем, как его воспринимают другие, при этом конфликт не может быть разрешен и субъект прибегает к умерщвлению Истинного Я.

Лучше притвориться, что ничего не происходит, чтобы не допустить реальность для осознавания. Это притворство образует пустоту. Стыд, побудивший создать маску и уничтожить Самость, порождает еще больший стыд, поэтому подавить собственный стыд фактически невозможно.

В чувстве стыда субъект может обнаружить свою нарциссическую рану и собственную неполноценность.

Стыд является ключевым аффектом, и его надо отличать от вины. Стыд отрицается или вытесняется. Эволюционно стыд был сформирован как феномен, в котором заключался прогресс перед смертью за проступок. Теперь смерть заменяется унижением, которое запускает социальное чувство стыда. Таким образом, как ни парадоксально, но унижение и оскорбление являются прогрессом цивилизации (Дени, 2024)

Стыд присутствует в любом психоаналитическом процессе, но наиболее явно проявляется в процессе лечения неврозов характера, невротического поведения, пограничного и нарциссического расстройства личности.

Стыд имеет социокультурную основу и служит для регулирования коммуникации. В разных странах, разных группах нормы, правила, мораль имеют разные характеристики, и в зависимости от принадлежности к той или иной группе формируется в Сверх-Я и Идеал-Я. Чтобы оградить себя от стыда, стыд маскируется и отыгрывается через действия и аффекты, такие как злость, зависть, постоянный поиск власти и контроля, высокомерие, грандиозность и идеальность.

Мифомания – частый симптом, в котором можно усмотреть стыд. С помощью мифомании субъект борется против своей незначительности, представляя грандиозный образ себя. Если маски сорваны публично, мифоман может покончить с собой.

Субъект находится в постоянном поиске внешнего врага и его домогательстве, осуществляя при этом проекцию чувства стыда. Сверх-Я упрекает за то, что субъект сделал, Идеал-Я атакует за то, кем субъект является. Вина не имеет цвета. Стыд заставляет краснеть.

В психоаналитическом процессе стыд у психоаналитиков может возникать во время сеансов. Существует потенциальный базовый стыд, который вписан в базу психических материй и в основание контрпереноса. Этот стыд связан с наличием разрыва: с одной стороны, это всемогущество, на основе которого аналитик хочет помочь справиться с трудностями, – это идеал, который вписывается в психическое полотно, а с другой стороны – ограничения в аналитической технике и теоретических знаниях, а также относительный характер власти и успеха, которые могут получить пациенты благодаря интерпретации аналитика.

Стыд этот отрицается и проявляется в форме идеализации того, что аналитик делает и какую грандиозность он придает самому анализу.

Внутри психоаналитического процесса может часто возникать стыд у пациента из-за самого процесса, много подобных случаев описано в книге «Травматические разрывы. Отказ в психоаналитических отношениях» (Дойч, 2024). Стыд аналитика перед своими пациентами за неэтическое отношение к другим пациентам, чьи случаи были вынесены на рассмотрение этическими комитетами, стыд аналитика за свою слабость из-за собственных травматических событий, которые отражаются на аналитическом процессе (например, смерть супруги аналитика). Аналитик может задавать себе вопрос: «А имею ли я право быть аналитиком, когда слишком много личного я привношу в процесс из-за собственной травмы?» Но как сказал Харрис: «Инструменты, которыми мы лечим, никогда не бывают стерильными», а мастерство аналитика так или иначе переплетено с его собственными переживаниями и муками (Harris, 2009). Однако аналитик, пребывая в своей хрупкости и нестирильности, может задаваться еще одним вопросом: «А не использую ли я пациента?» Важно не потерять свой внутренний голос и прислушиваться к тому, что же происходит в действительности, что аналитик делает с пациентом в настоящий момент, чьи слезы проливаются на сессии и чей стыд и бессилие поднимаются в ней. Болезнь аналитика серьезно может отразиться на пациенте. Если аналитик не предупредит о своем заболевании и о необходимости завершить процесс анализа, пациент после смерти аналитика может испытать стыд за то, что не смог аналитику помочь, за то, что не был достоин надлежащего завершения анализа и был «брошен» как оставленный матерью ребенок, и тогда выход у пациента остается один – проделать работу горя в своих сновидениях, если представится такая возможность, завершить анализ хотя бы таким образом. Суицид пациента может вызвать у аналитика стыд как вызов его профессиональной идентичности.

Пациент также может испытать стыд в процессе анализа, в случаях, когда обещания его аналитика перед сообществом не были выполнены (нарушения аналитиком границ) или анализ был прерван аналитиком без объяснения причин (Дойч, 2024). Такие разрывы оставляют долго заживающие раны, оставляющие след в бессознательном и влияющие на дальнейшую жизнь пациента, при этом у пациента теряются смыслы, которые он вкладывал в свой анализ, а значит, теряется непрерывность. Потеря любви (психоаналитического безопасного пространства) приравнивается к потере смысла. Слухи и расследования в отношении своего аналитика могут восприниматься пациентом как страх и стыд, при этом страдают мышление и знание о том, что происходило раньше в анализе этого пациента. Пациент не только ощущает нарциссическую рану, но и чувствует свое несуществование (Gabbard, Ogden, 2009). Подрыв веры в психоанализ не просто разочаровывает пациента, он деидеализирует аналитика и пациента, это падение невыносимо. Пациент чувствует недостойность как аналитика, так и самого себя. Психоаналитическая пара представляет собой проникновение одного Я в другое, и утрата близких отношений сопровождает любой разрыв. Стыд может вызвать осознание того, что пациент зависит от аналитика, нуждается в нем и что в его присутствии испытывает состояние беспомощности. Чувство стыда пациент может испытать, когда его анализ оборван без предупреждения. Смерть аналитика вызывает стыд, напоминающий пациенту о его болезненной сепарации с родителями. Лишение инвестиций родителя в ребенка сталкивает ребенка с чувством собственной неполноценности и значимости. Такое чувство, как стыд, пациенту может быть знакомо, как ребенку, которого отвергла его холодная или депрессивная мать, которого не слышали, не видели, в результате чего значимый объект всегда был недоступен, а ребенок всегда ощущал себя недостойным. Предупреждая заранее о выходе на пенсию или о том, что анализ должен быть завершен по ряду веских причин, пациент как бы готовится к появлению чего-то нового, проделывает работу горя, в связи с чем не происходит резкой потери себя и не выбивается почва из-под ног. В растерянном и оставленном состоянии человек, конечно же, испытывает стыд, сопровождающийся мыслью: «А что со мной не так? Похоже, я не в порядке». Когда на глазах у пациента уходит из жизни аналитик, он может передать пациенту свой стыд (Rosenblum, 2009). А вот когда аналитик скрывает свою болезнь, тогда ложь аналитика расценивается пациентом как предательство и пациент остается потерянным (Dupont, 1985).

Проявления аналитика как человека с изъянами в результате обнаружения пациентом этих изъянов (результат расследований этических комитетов, обнаружение слабостей аналитиков, погружение в реальность аналитика в результате его излишнего самораскрытия или несоответствия самораскрытия реальности – иными словами, обман) вызывает у пациента ужас и острый стыд. Стыд может запустить другие аффекты: гнев, разочарование, чувство, что тебя предали, незащищенность, диссоциацию, недоверие к себе и другим), эти эмоции могут настолько переполнить пациента, что станут неуправляемыми и устрашающими. Иногда изъяны аналитика могут иметь травматический характер, например, когда в результате расследований этическим комитетом или, еще хуже, через коллег-аналитиков пациент – кандидат в аналитики узнает, что его аналитиком была нарушена конфиденциальность и его материал был вынесен за рамки сессии в обыденную жизнь аналитика. Тогда пациент испытывает утрату доверия и, конечно же, стыд, а также этот стыд может быть сопряжен с тем, что другие коллеги пациента – кандидата в аналитики узнают, что анализ был пройден у «деформированного» аналитика, что этот анализ в дальнейшем психоаналитическими институциями не признается, – и это разочарование и боль от потраченного времени, денег и душевных вложений. Это равносильно стыду за своих недостойных родителей, частью которых ты являешься. А раз ты являешься их частью, значит, ты инкорпорировал и их негативные части, «заразился» ими. Тогда стыд удваивается, и возникают вопросы перед пациентом – кандидатом в аналитики: «А могу ли я практиковать в психоаналитическом подходе при таких обстоятельствах?», «Что я привнесу в анализ с пациентами?», «Какова моя идентификация как аналитика?», «Если мой аналитик предал профессию и меня, то не сделаю ли я так же?», «Как восстановить веру в профессию?!»

Если же были нарушены сексуальные границы с пациентом и потом пациент оставлен аналитиком в своем переживании, то здесь, помимо ошеломляющего стыда, пациент будет испытывать что-то сродни инцеста, даже если сексуальный акт был удовлетворяющим, поскольку, во-первых, пациент не получит окончательного удовлетворения своего требования от аналитика (за редким исключением аналитик может создать брак с пациентом, с которым случилась эротическая связь в ходе анализа, при этом связь может быть просто явного романтического толка и без вступления в сексуальные отношения); во-вторых, пациент будет догадываться, что аналитик не должен был так себя вести. Соблазнение пациента приравнивается к инцесту, поскольку пациент находится под властью аналитика, который должен был гарантировать его безопасность и конфиденциальность, а также пациент по отношению к аналитику находится в инфантильной позиции. З. Фрейд писал: «Аналитик не должен принимать или отвечать на предлагаемую пациентом нежность» (Freud, 1915, р. 159–171).

Г. Габбард отмечал в своих работах, что нарушение границ с одним пациентом не свидетельствует о нарушении их с другими, и тогда пациенту, и в особенности пациенту – кандидату в аналитики, стоит столкнуться с гореванием, оплакать потерянное уважение к бывшему аналитику, занять депрессивную позицию, приняв в ранее идеализированном объекте его человеческие слабости и простить то, о чем, возможно, прощения никто и не просил, восстановить амбивалентность потерянного объекта. Тяжелая работа ложится на плечи «оставленного в неволе своего стыда», и знание о том, что такое случается и как с этим можно обходиться, несмотря на некоторую закрытость этой темы, дает опору, в которой есть понимание, что ты не виноват в этом и в том, что ты не один. Не одному поможет быть второй аналитик, чья работа будет сложной, ведь ему придется работать с переработкой прежнего аналитика и всеми чувствами и переносами, с ним связанными, а пациенту – находить новый язык и доверие для восстановления своего Травмированного Я.

Бывшая правда о себе, аналитике и анализе стала насильственной (Elise, 2012), она затрагивает ощущение тестирования реальности («Неужели это могло со мной произойти?», «Что со мной не так, если это случилось со мной?», «Провал. Почему я его не предотвратил или не смог распознать?»), заставляет во всем сомневаться, и в себе в первую очередь.

Теперь нужно пересобрать свой прежний анализ заново, чтобы оставить его в прошлом, а себя новым в настоящем и будущем.

Ложь и поиск истока в психоаналитическом процессе

Самое лучшее, что мы можем сделать для себя, – это познать себя. Этим психоанализ отличается от исповеди (сразу оговорюсь, что здесь нет ничего личного относительно религии), в которой прихожанин, склоняя голову, наедине со своими воспоминаниями о своих грехах исповедуется и из раза в раз находит в этом своеобразную разрядку. Возможно, не видя «глаз» напротив, легче говорить о том, что трудно держать в себе, однако порой это напоминает механический текст с перечислением фактов. И этот процесс является своего рода самообманом, здесь нет ничего общего с тем, чтобы воспоминания о событиях и их проговаривание были чем-то, что смогло бы вылечить, скорее, это как временное обезболивающее, которое приглушает, но не убирает симптом, и, чтобы его убрать, нужен Другой, тот, через глаза которого можно увидеть себя и познакомиться с собой.

Почему так важно узнать себя? Как минимум чтобы прожить именно свою жизнь, не быть инструментом, функцией, вещью, иметь свои желания, а не руководствоваться желаниями Другого (противоположны идеи Ж. Лакана: «Наши желания – это всегда просьба Другого»), собрать все части себя, интегрировать, чтобы разглядеть себя «голым» без прикрас, поговорить с собой перед зеркалом, избавившись от иллюзий, которые уводят от себя в самообман и обман окружающих, как уводят самоповреждающие и излишние косметические процедуры, которые из одного человека делают «нечто» неузнаваемое (что равно Ничто, отказ от себя, чтобы стать невидимым). Чтобы не быть собой, люди готовы на беспрецедентные и дорогостоящие в результате поступки. Смена имени, возраста, истории, внешности, пола и т. п. – люди идут на это с большим энтузиазмом, вооружившись нескончаемой внутренней болью, страхом быть собой, который будет нарастать еще больше, как будет нарастать и бессознательная, разрушительная ненависть к себе.

Не быть любой ценой равно казаться любой ценой. Взращивая ложную Самость, субъект пытается идти по пути наименьшего сопротивления, его энергозатраты на ложь («лже-бытие») гораздо меньше затрат, которые необходимы, чтобы познакомиться с собой и удерживать этот контакт, а также контакт с реальностью. Наверное, поэтому путь по избавлению себя от «шелухи» так сложен и так болезнен, как будто человек, лишенный собственной кожи, должен отказаться от панциря, который уберегает его от внешнего мира и настойчивого взгляда Другого. Страх и разочарование в себе и в других воспринимается практически смертельно, как будто в анализе нужно сначала умереть (исчезает Ложное Я), а потом в муках родиться вновь, но уже с другими глазами, с собственной кожей и представлениями о себе и окружающем мире.

Психоанализ – сложный и волнующий процесс, в котором оба протагониста испытывают массу чувств и тревог. Для пациента само принятие решения о необходимости пойти в анализ является амбивалентным: с одной стороны, есть желание избавиться от страданий, а с другой – страх и сопротивление этому лечению.

Конечно, результат любого врачебного лечения состоит во многом из того, что сам пациент говорит о своих симптомах – и только потом можно приступить к дополнительным исследованиям (визуальному, тактильному), а потом к еще более глубоким (анализы, томограммы и т. п.), чтобы увидеть то, что скрыто от глаз. И тут становится все более или менее понятно, если это не психосоматические симптомы. Но в кабинете психоаналитика дела обстоят немного иначе. Пациент регрессирует в инфантильную позицию и начинает играть, уводить психоаналитика от сути и причин, он действительно разыгрывает сценки и спектакли, в которых камуфлирует и себя, и значимых действующих лиц. Складывается впечатление, что он боится быть увиденным в своей наготе и сопротивляется этому, и это нормально, поскольку с определенного возраста дети испытывают стыд по отношению к эксбиционистским влечениям, которые еще недавно были нормой и доставляли удовольствие и ему и родителям. В анализе так же: легкое и постепенное самораскрытие и адекватное отражение приносят удовольствие обоим участникам процесса. Однако пациент пациенту рознь, и самораскрытие может быть ложным.

Как отмечает Кристофер Боллас, пациент с нарциссическим характером сбивает аналитика с пути своими неискренними разговорами, такой пациент сознательно обманывает аналитика, он может изобретать сны или личные свидетельства о происходившем, а может и намеренно умолчать о важных деталях, чтобы направить аналитика в неверном направлении (Боллас, 2023). Он будет искажать, перевертывать, излишне фантазировать, выдумывать про себя небылицы, чтобы поддерживать свой идеализированный фальшивый образ.

Таким образом, аналитик сначала встречается с субъектом через его «кажимость» (то, что пациент показывает другим, и то, чего он сам о себе не знает), и в этом сложность аналитического процесса на его начальном этапе. Справедливости ради можно сказать, что анализ не всегда заканчивается удачей, и пациент может так и не познакомиться с собой, со своими истоками, а аналитик не сможет это засвидетельствовать перед пациентом.

Пациент действительно может быть сознательно неискренним и лгать в случае, если он испытывает стыд и робость, вину и обиду. Справиться со стыдом не так уж и просто, и поэтому пациент начинает сопротивляться, показывать не то, что есть, вводя и себя и аналитика в первоначальное заблуждение. Пациент может искажать то, о чем он говорит и что он чувствует, пропускать какие-то звенья, чтобы утаить постыдные факты и чувства. Подавленные аффекты пациент может выражать в связи с чем-то другим (смещение гнева с одного объекта на другой). В коммуникации вербальное проявление может не соответствовать невербальным, пациент путается в показаниях, ошибается, говорит намеками (Фенихель, 2021), показательно удерживает что-то в секрете (Гринсон, 2010). Пациент может лгать и быть неискренним в результате запуска защитных механизмов, которые уберегают его от неприятных переживаний. Пациент амнезирует (забывает) и вытесняет, использует ложные воспоминания, заполняющие пробелы, с которыми связана тревога («покровные истории»). Психоаналитик предстает в глазах пациента как свирепствующее Сверх-Я, которое разочаровывается в пациенте (стыд), и отсюда, чтобы быть неразрушенным, любимым и желанным, чтобы быть удобным и не испытывать чувства вины, пациенту как будто бы нужно лгать, впрочем, как и в жизни самого пациента.

Пациент бессознательно хочет быть разоблачен, чтобы сбавить накал внутреннего напряжения, созданного стыдом, виной, обидой и т. п., но поскольку эти чувства и состояния проживания в них являются довольно сложными, то и сам процесс распознавания себя в них может быть изрядно запутан. Бессознательный материал спутан, и картину можно воссоздать путем выделения общих факторов в различных высказываниях пациента (собирание материала – это как пазлы, при условии, что изначальная картина неизвестна).

Сложно приблизиться к истокам, просто задавая какие-то вопросы пациенту, поскольку пациент чаще всего сопротивляется предъявлять свой прошлый прожитый опыт, хотя может искренне о нем не помнить и поэтому не связывать события, аффекты с теми страданиями, которые он испытывает.

Ложные истории вскрываются и заменяются в процессе психоанализа настоящими историями, и это соответствует главной цели психоанализа – избавлению пациента от нарушений памяти. В противовес З. Фрейду, Ж. Лакан настаивает на том, что пациент излечивается не потому, что он вспоминает, а что он вспоминает, потому что излечился.

В основе всех расстройств характера находится душевная боль, и любая структура характера способствует тому, что через ее повторение становится возможным обнаружить особенное страдание личности. Может потребоваться много времени для того, чтобы понять структуру личности пациента.

В ряде случаев психоаналитик может столкнуться с ложью и искажениями как проявлениями пациентами определенного уровня функционирования, можно зачастую увидеть это и при анализе пациента с истерической, нарциссической, шизоидной или диссоциативной личностью, однако можно встретить пациентов, у которых ложь является патологическим симптомом (психические расстройства). Неважно, видит ли аналитик проблему как преимущественно биологическую или связанную с нарушениями в материнском мире или с невозможными дилеммами реальности, каждое расстройство является разумной попыткой разрешить экзистенциальную проблему.

Довольно часто пациенты бессознательно используют расщепление, проективную идентификацию, и ко всему этому нужно относиться с особым вниманием, чтобы понять, кто находится напротив аналитика. Пациент может находиться в расщепленном состоянии между Я и Идеал-Я в частности (потеря объекта превратилась в потерю Я – работа Фрейда «Печаль и меланхолия») при меланхолии (Фрейд, 2021). Я может разрешить тотальный конфликт с внешним миром путем раскола своего единства. В работе «Фетишизм» Фрейд также упоминает о расщеплении. Фрейд пишет, что Я относится и воспринимает себя как объект, с которым можно сделать все что угодно.

Пути раскола во взрослом возрасте в некотором роде предопределены хроническими процессами расщепления, существующими с ранних стадий развития субъекта, то есть теми линиями раскола, которые уже сформировались (Гротштейн, 2016).