Анна Карпуль Маски лжи. Парадокс невозможной коммуникации

Случай второй: «ложь как удержание». Елена, 28 лет, пришла в терапию с запросом о депрессии. Внешне ее жизнь выглядела благополучно: работа в крупной фирме, любящий муж, квартира в центре. Но уже на первых сеансах стало ясно, что ее рассказ о себе – искусная конструкция, которая рушится при малейшем нажатии. Она говорила, что окончила престижный вуз, но не могла назвать ни одной темы диплома, что занимала высокую должность, но путалась в названиях отделов. Когда аналитик мягко указал на эти несоответствия, Елена расплакалась. «Если они узнают, кто я на самом деле, они меня бросят», – сказала она сквозь слезы. Ее ложь была способом удержать объект – мужа, начальников, друзей, которые, как ей казалось, любили ее только за то, что она собой представляла. Она выросла в семье, где любовь была условной: родители хвалили ее только за отличные оценки, за победы в конкурсах, за то, что она «не доставляла хлопот». Любовь нужно было заслужить, а чтобы ее заслужить, нужно было быть лучше, чем ты есть. Ее ложь стала продолжением этого детского сценария: она выдавала себя за ту, кого, по ее мнению, можно любить. Но чем больше она врала, тем сильнее была тревога разоблачения, тем дальше она отодвигалась от настоящей близости. В терапии ей предстояло пережить страшное: сказать правду и обнаружить, что ее не бросили.

Случай третий: «ложь как месть». Иван, 42 года, обратился после развода. Бывшая жена обвиняла его в систематических угрозах и клевете. На сеансах Иван был спокоен, рассудителен, говорил о том, как его «подставили». Он рассказывал истории о том, что жена изменяла ему с его лучшим другом, что она воровала деньги из семейного бюджета, что она пыталась настроить против него детей. Все эти истории были тщательно продуманы, имели множество деталей, но не подтверждались никакими фактами. Более того, в процессе работы выяснилось, что Иван сам регулярно писал анонимные письма на работу жене, распространял слухи о ее некомпетентности, звонил ее родителям с сообщениями о ее «неподобающем поведении». Его ложь была не защитой, а оружием, и она позволяла ему удерживать позицию жертвы, оправдывать свою агрессию и, главное, сохранять связь с объектом, от которого он не мог отделиться. В детстве Иван пережил предательство: его отец ушел из семьи, когда мальчику было семь лет, и мать, вместо того чтобы поддержать сына, говорила ему: «Ты похож на отца, ты тоже меня бросишь». Ложь стала для Ивана способом вернуть контроль: если я могу сделать так, чтобы тебя уничтожили, значит, ты не можешь уйти сам. Его история – трагический пример того, как ложь превращается в садистический акт, направленный не на обретение близости, а на ее разрушение.

Случай четвертый: «ложь как убежище». Девушка, назову ее Мария, 19 лет, была направлена на терапию после того, как родители обнаружили, что она пропускает занятия в университете, хотя каждый день исправно уходила «на учебу». Она придумывала сложные маршруты, покупала учебники, делала вид, что готовится к экзаменам. На сеансах она рассказывала фантастические истории о своих успехах, о том, как преподаватели ее хвалят, как она готовится к конференции. Эти истории были столь детальными и эмоционально насыщенными, что казалось, она сама в них верит. Постепенно выяснилось, что за год до этого она пережила тяжелый разрыв с парнем, который соврал ей о своих чувствах, использовал ее и бросил. Эта травма оказалась для нее настолько непереносимой, что ее психика выстроила альтернативную реальность, в которой она была успешной, признанной, любимой. Ложь стала для нее убежищем и местом, где она могла спрятаться от боли, от чувства собственной ничтожности, от ощущения, что она не стоит любви. В отличие от предыдущих случаев, ее ложь была не столько нарциссической защитой, сколько аутистической: она не просто искажала реальность, она жила в другой реальности, где правда была слишком опасна.

Эти четыре истории, каждая из которых могла бы быть описана в учебнике как клинический случай, показывают нам спектр, на котором располагается патологическая ложь. В первой – «ложь-фасад», поддерживающая хрупкую самооценку. Во второй – «ложь-удержание», страх потерять любовь. В третьей – «ложь-месть», превращающая близость в поле битвы. В четвертой – «ложь-убежище», где реальность заменяется вымыслом, чтобы выжить. Что объединяет эти истории? В каждой из них ложь была не просто ошибкой в коммуникации, а симптомом более глубокой дезорганизации: дефицита доверия к миру, невозможности вынести собственную уязвимость, неспособности отделиться от раннего опыта, где правда была слишком болезненна, а любовь – слишком условна.

Далее перейдем к психоанализу. В психоанализе исследуются истоки/корни лжи и вырабатываются приемлемые способы работы с эмоциями и восстановления коммуникативной функции. И здесь важно остановиться на понятии истины. В психоаналитическом плане истина представляется как сложное и многоуровневое понятие, включающее в себя субъективное восприятие реальности, внутренние психологические состояния и объективные факты. В этом плане истина может быть связана с признанием собственных эмоций, переживаний, желаний, чувств и опыта, а также внешней реальности.

Можно выделить несколько аспектов истины.

Личная: внутренние переживания и убеждения субъекта, которые зачастую могут не соответствовать объективной реальности, но имеют основополагающее значение для идентичности и самопонимания индивида.

Историческая (факты): фактические события из прошлого, которые формировали опыт субъекта и могут являться источником его конфликтов (внутренних, межличностных и пр.).

Эмоциональная: подавленные и неосознанные чувства и эмоции, которые оказывают влияние на поведение субъекта и его взаимодействия с другими.

Психоаналитическая: пациент понимает в процессе анализа, что имеются подавленные мысли и чувства, он интегрирует их в сознательное, изменяя восприятие самого себя.

Весь мир неустанно и почти безуспешно борется с несправедливостью, злом, ложью, изнуренно ищет истину, но все эти категории имеют лишь условную характеристику как для каждого из нас, так и для мира в целом. Все – результат договоренностей, так же как и в определении нормы и патологии.

Если посмотреть широко, то мы так или иначе живем во лжи, нас ею обучают еще с раннего возраста, и на определенной стадии развития одним из хороших показателей является приобретенная способность манипулировать предметами, играть в них и прятать, чтобы быть потом в восторге от разоблачения. После трехлетнего возраста ребенок и сам начинает применять ложь, чтобы заполучить желаемое. В этом возрасте ребенок уже может себе позволить данную шалость в результате усвоения паттернов поведения и приобретения способности различить на определенном уровне ложь. И тут важна роль родителей, которые смогут объяснить, что манипулятивная техника существует, но она не должна быть основной и при удовлетворении собственных желаний ребенку необходимо указать на существование Другого и даже научить понимать, что у этого Другого есть тоже свои интересы и требование «вынь да положь» не всегда совпадает с возможностями. Но если таких объяснений не последовало или к желаниям ребенка отнеслись безразлично, он начинает выдумывать стратегии, направленные на удовлетворение своих влечений. Также во избежание наказаний и поучений дети учатся врать и обманывать. Нередко в семьях можно наблюдать применение правил двойной связи, когда коммуникация становится разрушительной и даже шизофреногенной. Когда схемы коммуникации в семье размыты, правила передачи информации становятся настолько неопределенными, что реакцией на столь невыносимую неопределенность коммуникативной среды может стать развитие психопатологии (Соколова, 2015). При сверхинвестировании или дезинвестировании у ребенка формируется Ложное Я (это ложь перед своей Самостью), этот внутренний конфликт может разыгрываться в дальнейшем как на сцене расстройств психического функционирования, расстройств идентичности, так и психических заболеваний.

Защитой от грозящего безумия будет расщепление самосознания. В некоторых случаях при дефектах воспитания будет отсутствовать хорошая ментализация. Субъект может иметь уплощенные эмоции и представления об эмоциях, состояниях и переживаниях другого человека. В силу неспособности и необученности придавать какие-то смыслы, соединять причину и следствие у субъекта будет действовать схема аффект – действие, где нет места размышлениям, где нужен результат любой ценой, и самой энергосберегающей здесь будет, конечно же, ложь. Манипуляции будут являться одними из основных индикаторов лжи.

Цель лжи неоднозначна. Порой мы используем ложь как культурно-этический инструмент, дабы не обидеть, не поставить человека в неловкое положение, сказав, к примеру, что он прекрасно выглядит или борщ мамы самый прекрасный, хотя этим борщом мама вас пичкает десятилетиями и он изрядно надоел, но обидеть любимую маму – это за гранью правды, ведь мама может быть тоже очень манипулятивной и хрупкой и не поймет, что занимается пищевым насилием. Короче говоря, правда здесь может разрушить отношения. Ложь во спасение. Хотя если посмотреть на это с другой стороны, то возникают вопросы: «А зачем это продолжать? Зачем продолжать смотреть друг на друга и лгать, если можно сесть и поговорить, озвучить, что нравится, а что не нравится, постараться выдержать гнев Другого и его первоначальное несогласие?» Сложно, для этого нужны смелость, выдержка и терпение, и в этом вся загвоздка. Это очень эмоционально затратный процесс, хоть и избавляющий в дальнейшем от причин, по которым нужно лгать. Поэтому все вновь возвращается к легкости лжи, где все остаются условно довольными. Однако этот безобидный срез лжи не самый интересный. Ложь в основном имеет выгоду, она служит инструментом для получения чего-то, и тогда включаются манипуляции. Но эта история, к сожалению, не заканчивается простыми играми, ложь становится симптомом, а во взрослом возрасте – злокачественным симптомом.

Конечно, мы можем говорить, что весь мир – это одна сплошная ложь и манипуляции, люди используют других людей, они лишь инструменты и функции (машины желаний) для выполнения «задумки» элиты (Гваттари, Делез, 2007). Что ж, так и есть. А в тоталитарном обществе это еще и способ зарождения паранойи у населения. «Кто я? Что происходит? Чего я хочу?» – свобода Я и желание субъекта находятся под ударом топора. Я рассекается этим топором, оставляя трещины, и уже не стоит вопрос, как быть креативным и спонтанным, как выражать себя, как творить и быть, стоит вопрос, как выжить, страх аннигиляции и распада на части под воздействием внешних факторов и встроенных внутренних критикующих и садирующих объектов, расположенных в Сверх-Я.

Скрываться под маской, с помощью маневров, трюков, лавируя между угрозой потери Я или разрушением. Здесь мы можем столкнуться с гистрионным расстройством или истерической личностью (Мак-Вильямс, 2021), где субъект испытывает внутриличностный конфликт Я – не-Я, конфликт самоидентичности, субъект в попытках разрешить этот конфликт, а также в попытке получить любовь и все же вступить в объектные отношения становится не тем, кем является