Ян Евгеньевич Кушнир Живое Оружие. Погружение

Глава 17

Я открыл глаза и долго не мог понять, жив ли я вообще.

Потолок был расписной. Не просто крашеный — а расписанный вручную, золотом и лазурью, с изображением охотящегося тигра, чья шкура переливалась звёздной пылью. Каждая ворсинка была прорисована с такой тщательностью, что казалась настоящей.

Тело не болело.

Это было странно. Я помнил, как кости хрустели под ударами тени, как ребро проткнуло лёгкое, как кровь заливала горло. Но сейчас я просто лежал — и чувствовал себя так, будто проспал трое суток.

Я приподнялся на локтях.

Комната была огромной. Шёлковые шторы цвета тёмного нефрита ниспадали до пола. Мебель из чёрного дерева с инкрустацией перламутром. На столе — глиняный чайник, от которого поднимался пар, и тарелка с паровыми булочками, рисом и маринованными овощами. Запах стоял такой, что желудок сжался в голодном спазме.

Одежда на мне была чистой. Чья-то заботливая рука перевязала раны свежими бинтами, пропитанными травяным настоем. Под повязками — никакой боли.

— Живой, значит, — прошептал я себе под нос и усмехнулся.

Я сел на край кровати. Нога слушалась. Плечо — тоже. Я сделал глубокий вдох — лёгкие наполнились чистым, горным воздухом без единого хрипа.

— Кто-то тут хорошо постарался, — сказал я вслух, откусывая булочку. Горячая, мягкая, с мясом и зеленью. Я чуть не застонал от удовольствия.

Поев, я вышел во двор.

Храм оказался ещё красивее изнутри. Внутренний двор был вымощен белым камнем, по краям росли сосны, причудливо изогнутые ветрами. Посередине бил фонтан — не с водой, а с жидким серебром, которое переливалось на солнце и тихо звенело, рассыпая искры.

Дорожка из гладкой гальки вела к беседке, увитой глицинией. Цветы свисали лиловыми гроздьями, и в их тени сидел старик.

Тот самый. С седой бородой до пояса, с глазами, которые видели слишком много.

Он пил чай и смотрел на меня. Ждал.

Я подошёл. Остановился в двух шагах от беседки. Поклонился — коротко, но уважительно.

— Спасибо за кров и за лечение.

— Садись, — старик указал на подушку напротив. — Чай остывает.

Я сел. Разлил чай по пиалам. Жидкость была тёмно-золотой, с легким запахом хризантемы и чего-то неуловимого — старого дерева, далёких звёзд.

— Меня зовут Сун Чжун, — сказал старик, делая глоток. — Я — хранитель этого храма. Последний из учителей, кто ещё помнит, как рычал Чёрный Тигр.

— Вы — дух, — сказал я не вопросом, а утверждением.

Сун Чжун поднял бровь.

— Догадливый мальчик. И что же меня выдало?

— Фонтан из жидкого серебра. Сосны, растущие без корней в камне. И тот факт, что я должен был умереть от ран, но просыпаюсь целым. Такое бывает только в снах или в загробном мире.

Старик усмехнулся — сухо, безрадостно.

— Ты прав. Я — дух. И все, кого ты здесь видишь — ученики, воины, слуги — тоже духи. Мы — остатки Секты Звёздного Тигра, которые не смогли уйти в перерождение. Мы храним знание до тех пор, пока не найдётся достойный наследник.

Он сделал паузу и посмотрел на небо. Солнце клонилось к закату, и тени становились длиннее.

— Но есть условие. С заката до рассвета — мы не существуем. В 20-00 вечера, я и все остальные развоплощаемся до утренней зари. В это время храм пустеет. И ты остаёшься один.

— А если кто-то нападёт ночью?

— Не нападут. Храм скрыт от глаз живых. Тот, кто не имеет права войти, не увидит даже ворот. Но ты — увидел. Ты прошёл три испытания. Ты доказал, что достоин.

Сун Чжун отставил пиалу и посмотрел на меня в упор. Его глаза — чёрные, без зрачков, как две бездонные шахты — смотрели прямо в душу.

— Рассказывай. Всё. От начала до конца. Кто вживил тебе печать. Как ты выжил. Что видел. Не лги — я всё равно узнаю правду.

Я рассказывал долго. Про свою жизнь с родителями. Про путь раба от дома до верфи, где чуть не умер в ту же ночь, когда хоронил невесту. Про Чэнь Вэйя, наставника. Про Бон-Баши. Хозяина верфи и похитителя печати. Про побег. Про встречу с Шу Мэй и Лун Цзянем. Про стражей отражений. Про тень старого мастера.

Сун Чжун слушал молча. Ни разу не перебил. Только иногда кивал, и его пальцы поглаживали бороду.

Когда я закончил, наступила тишина.

— Ты знаешь, что в тебе спит зверь? — сказал он наконец.

— Нет. Какой? Небесный Тигр?

— Нет, — Сун Чжун покачал головой. — Зверь — это только часть. Печать Звёздного Тигра — это ключ. Но ты зашёл дальше, чем думаешь. Ты победил тень страха. Чужую тень, сильную тень. И когда ты вцепился в неё зубами и сожрал — ты впитал её остатки.

Он подался вперёд, и в его голосе появилась странная торжественность.

— У тебя теперь сплелись два корня духа, Сяо Ху. Один — Звёздный Тигр, твой врождённый. Второй — тот, что ты сожрал вместе с тенью. Ты стал носителем зародыша парной духовной Кости Дракона и Кости Тигра. Такого симбиоза, я не припомню. Не в книгах не в разговорах.

— Что это значит? — спросил я, чувствуя, как по спине побежали мурашки.

— Это значит, что твоё тело будет меняться. Оно уже меняется. Твои кости становятся плотнее, твои мышцы — эластичнее. Твоя Ци будет расти в разы быстрее, чем у обычного культиватора. Но это и проклятие. Ты будешь голоден. Постоянно. Тебе нужно будет поглощать энергию — или ты начнёшь терять себя.

Он встал. Подошёл к краю беседки и посмотрел на закат.

— Я научу тебя, Сяо Ху. Я передам тебе Стиль Звёздного Тигра. Все пять форм. Все секреты. Ты останешься здесь и будешь учиться.

— Сколько времени это займёт?

Сун Чжун повернулся. Впервые за всё время разговора на его лице появилась улыбка — тонкая, загадочная, почти зловещая.

— Время здесь течёт иначе. Один год в храме равен часу во внешнем мире. Ты можешь учиться десять лет, а твоя хозяйка трактира даже не заметит твоего отсутствия.

Я замер.

Десять лет. Десять лет тренировок, боли, пота, крови — и Шу Мэй не успеет состариться. Не успеет умереть от демонической слизи.

— Но я должен предупредить тебя, — добавил Сун Чжун, и его голос стал жёстче. — Ты будешь умирать здесь каждый день. Я не буду жалеть тебя. Я не буду останавливаться. Если ты сломаешься — ты останешься здесь навсегда, как мы. Духом.

Я поднялся. Ноги дрожали, но не от страха. От предвкушения.

— Когда начинаем?

— Сейчас.

Кровавая неделя: первые уроки боли

Часть первая. Удар, с которого всё началось

Мир перевернулся — резко, рвано, с хрустом, который Сяо Ху запомнил на всю оставшуюся жизнь. Собственные рёбра треснули раньше, чем мальчик осознал, что летит спиной в фонтан из жидкого серебра.

Всплеск. Холод. Острая боль в позвоночнике.

Сяо Ху лежал в фонтане, глядя в небо, и чувствовал, как кровь из рассечённой губы смешивается с серебряной водой. Лёгкие отказывались работать. В глазах плыли багровые круги.

— Вставай, — голос Сун Чжуна донёсся откуда-то сверху, спокойный и ровный, будто старик не ударил мальчика только что, а просто предложил чаю.

Сяо Ху попытался приподняться на локтях. Ладонь соскользнула с мокрого камня, и мальчик снова рухнул лицом в фонтан. Серебряная вода обожгла разбитую губу.

— Первый урок, — сказал Сун Чжун, поправляя рукава. — Умей принимать удар. Не уклоняться. Не блокировать. Принимать. Если ты не умеешь терпеть боль — ты не умеешь жить в этом мире.

Сяо Ху перевернулся на спину. Кровь текла из носа, заливала горло, мешала дышать. Сплюнув красный сгусток и цепляясь за край фонтана, мальчик встал. Ноги дрожали.

— Этот ученик понял, — выдавил Сяо Ху.

— Нет, — сказал Сун Чжун. — Не понял. Но поймёшь.

Удар пришёл снова — с левой стороны, в челюсть. Сяо Ху не увидел его. Просто в голове взорвалась вспышка, и мир снова кувыркнулся. Мальчик врезался спиной в колонну, и штукатурка посыпалась на голову белой пылью.

Челюсть не слушалась. Нижняя челюсть съехала вбок. Вывих.

— Лечи сам, — сказал Сун Чжун, стоя в центре двора, даже не запыхавшись. — У тебя есть три вдоха, чтобы вправить челюсть и встать в стойку. Или я ударю снова.

Сяо Ху зашипел от боли, схватился за собственную челюсть обеими руками и рванул.

ХРУСТ.

Боль была такой, что перед глазами побелело. Но челюсть встала на место. Мальчик сплюнул ещё один кровавый сгусток, вытер рот рукавом, поднялся на ноги.

Шаг. Второй. Третий.

Сяо Ху встал в стойку. Криво, шатко, но встал.

Сун Чжун посмотрел на мальчика долгим, немигающим взглядом.

— Дерьмовая стойка, — сказал он. — Но жить будешь. Продолжим.

Сяо Ху не помнил, сколько раз падал в тот день.

Двадцать? Пятьдесят? Сто?

Каждый удар Сун Чжуна был точным, выверенным, безжалостным. Старик не бил в жизненно важные точки — он бил в те места, где боль была максимальной, но травма — обратимой. Рёбра трещали, но не пробивали лёгкие. Челюсть вылетала, но не ломалась. Суставы выкручивались, но не рвались.

Это была пытка. Калиброванная, хирургическая пытка.

На закате Сяо Ху лежал на земле, раскинув руки, и смотрел, как небо окрашивается в багровый. Собственное тело казалось чужим — мальчик не чувствовал ни рук, ни ног, только тупую, пульсирующую боль, которая заполнила каждую клетку.

Сун Чжун подошёл и сел рядом. Просто сел на землю, поправил полы халата и закурил трубку. Дым поплыл в вечернее небо, пахнущий сухой травой и чем-то горьким.

— Сколько тебе лет, мальчик? — спросил он, не глядя на Сяо Ху.

— Восемь, Старший, — прохрипел Сяо Ху. Голос сел от криков, которые мальчик не смог сдержать во время тренировки.

Сун Чжун замер. Вынул трубку изо рта и медленно повернул голову. Впервые за день старик посмотрел на мальчика не как на ученика, а как на человека.

— Восемь лет, — повторил он. — В этом возрасте я только начинал постигать основы. А ты — Старик покачал головой. — Ладно. Значит, будем учить с самого начала. Не только тело, но и дух.

Сун Чжун помолчал, глядя на догорающий закат.

— Скажи мне, Сяо Ху. Ты знаешь, почему в мире культиваторов принято говорить о себе «этот ученик» или «этот младший»? Не «я», а именно так, отстранённо, в третьем лице?

Сяо Ху попытался пожать плечами, но зашипел от боли в вывихнутом суставе.

— Этот ученик не знает, Старший.

— Для этого есть три причины, — сказал Сун Чжун, выпуская клуб дыма. — Первая: смирение. Говоря «этот ученик», ты ставишь себя ниже собеседника. Ты признаёшь, что он — источник знания, а ты — лишь сосуд, который этот источник наполняет. Гордыня убивает культиваторов быстрее любого демона. Запомни это.

Сяо Ху кивнул, хотя каждый позвонок отозвался болью.

— Вторая причина — отстранение от эго. Эго — это цепи, Сяо Ху. Оно заставляет тебя думать, что твои желания, страхи и обиды важны. Но на Пути Культивации важны только истина и сила. Используя «этот ученик», ты учишься смотреть на себя со стороны. Оценивать себя холодно, без жалости и без прикрас.

Сун Чжун замолчал, повертел трубку в пальцах и усмехнулся.

— И третья причина. Когда ты говоришь «этот ученик», ты напоминаешь себе, что ты ещё не совершенен. Что впереди — бесконечный Путь, на котором ты всегда будешь учеником. Даже когда станешь Старшим для кого-то другого. Даже когда достигнешь вершин, о которых другие не смеют и мечтать. Понимаешь?

Сяо Ху тихо ответил:

— Этот ученик понимает.

— Нет, — поправил Сун Чжун. — Старшего поправляют только в одном случае: если Старший ошибается в технике или факте. Я не ошибаюсь. Поэтому ты должен сказать: «Этот ученик услышал. Этот ученик запомнит. Благодарю Старшего за наставление».

Сяо Ху повторил слово в слово:

— Этот ученик услышал. Этот ученик запомнит. Благодарю Старшего за наставление.

Сун Чжун кивнул, выпуская в воздух ровное кольцо дыма.

— В этом возрасте я уже убил трёх демонов и одного человека, — сказал он задумчиво. — Но тебя, мальчик, я учить буду иначе. Тебе не нужно убивать, чтобы стать сильным. Тебе нужно научиться терпеть. Терпеть боль. Терпеть страх. Терпеть желание сдаться.

Старик докурил трубку, выбил пепел о камень и поднялся.

— Отдыхай. Завтра продолжим. И помни: боль — это не наказание. Это информация. Твоё тело говорит тебе, где ты слаб. Слушай его.

Сун Чжун ушёл вглубь храма, растворившись в сумерках.

Сяо Ху остался лежать на холодной земле, глядя на звёзды. Мальчик чувствовал, как сломанные рёбра срастаются с тихим, зудящим хрустом. Как мышцы наливаются тяжестью. Как дух — впервые за этот день — начинает успокаиваться.

— Этот ученик запомнит, Старший, — прошептал Сяо Ху в темноту.

И закрыл глаза.

На второй день Сяо Ху научился вставать быстрее.

На третий — мальчик перестал кричать при ударе.

На четвёртый — Сяо Ху впервые уклонился.

Это было случайно. Инстинкт. Тело само дёрнулось в сторону, когда рука Сун Чжуна пошла в атаку. Кулак старого мастера прошёл в дюйме от виска мальчика, разрезав воздух со свистом.

Сяо Ху замер. Сердце колотилось как бешеное.

Сун Чжун остановился. Опустил руку. Посмотрел на мальчика с выражением, которое Сяо Ху не смог прочитать.

— Хорошо, — сказал он.

Это была первая похвала за четыре дня.

И Сяо Ху почувствовал, как в груди разливается что-то тёплое — не от гордости, а от облегчения.

На пятый день Сяо Ху перестал падать после первого удара. Начал держать равновесие, гасить инерцию корпусом, перекатываться при падении так, чтобы кости не ломались, а скользили по инерции.

К концу седьмого дня Сяо Ху стоял на ногах после получаса непрерывных атак.

Стоял. Кровавый, разбитый, с заплывшим глазом и треснувшей губой.

Но стоял.

Сун Чжун опустил руки. Кивнул — коротко, сухо.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра начнём учить Первую Форму.

Сяо Ху рухнул на землю, как мешок с костями. Мальчик не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он просто лежал и смотрел на звёзды, чувствуя, как сломанные рёбра срастаются с тихим, зудящим хрустом.

— Кость Дракона-Тигра, — прошептал Сяо Ху, вспоминая слова Старшего. — Этот ученик всё ещё жив.

Мальчик улыбнулся разбитыми губами и потерял сознание.

В ту ночь Сяо Ху снова приснился тигр.

Чёрный, огромный, с глазами, горящими белым пламенем. Он стоял на краю пропасти и смотрел на мальчика в упор.

— Ты принял боль, — сказал тигр. Голос его звучал в голове Сяо Ху, низкий, вибрирующий, как раскат грома. — Это первый шаг. Но шагов будет много.

— Сколько? — спросил Сяо Ху.

— Столько, сколько потребуется, чтобы ты перестал быть человеком.

Тигр шагнул в пропасть и исчез.

Сяо Ху проснулся в холодном поту.

Солнце вставало из-за гор. За окном слышался крик хищных птиц. А в дверь уже стучали — ровно, настойчиво.

— Выходи, — голос Сун Чжуна. — Сегодня ты узнаешь, что такое Коготь, Рвущий Тьму.

Сяо Ху встал.

Тело болело. Но мальчик встал.

Потому что он знал: боль — это информация.

И он слушал.

Я открыл глаза и долго не мог понять, жив ли я вообще.

Потолок был расписной. Не просто крашеный — а расписанный вручную, золотом и лазурью, с изображением охотящегося тигра, чья шкура переливалась звёздной пылью. Каждая ворсинка была прорисована с такой тщательностью, что казалась настоящей.

Тело не болело.

Это было странно. Я помнил, как кости хрустели под ударами тени, как ребро проткнуло лёгкое, как кровь заливала горло. Но сейчас я просто лежал — и чувствовал себя так, будто проспал трое суток.

Я приподнялся на локтях.

Комната была огромной. Шёлковые шторы цвета тёмного нефрита ниспадали до пола. Мебель из чёрного дерева с инкрустацией перламутром. На столе — глиняный чайник, от которого поднимался пар, и тарелка с паровыми булочками, рисом и маринованными овощами. Запах стоял такой, что желудок сжался в голодном спазме.

Одежда на мне была чистой. Чья-то заботливая рука перевязала раны свежими бинтами, пропитанными травяным настоем. Под повязками — никакой боли.

— Живой, значит, — прошептал я себе под нос и усмехнулся.

Я сел на край кровати. Нога слушалась. Плечо — тоже. Я сделал глубокий вдох — лёгкие наполнились чистым, горным воздухом без единого хрипа.

— Кто-то тут хорошо постарался, — сказал я вслух, откусывая булочку. Горячая, мягкая, с мясом и зеленью. Я чуть не застонал от удовольствия.

Поев, я вышел во двор.

Храм оказался ещё красивее изнутри. Внутренний двор был вымощен белым камнем, по краям росли сосны, причудливо изогнутые ветрами. Посередине бил фонтан — не с водой, а с жидким серебром, которое переливалось на солнце и тихо звенело, рассыпая искры.

Дорожка из гладкой гальки вела к беседке, увитой глицинией. Цветы свисали лиловыми гроздьями, и в их тени сидел старик.

Тот самый. С седой бородой до пояса, с глазами, которые видели слишком много.

Он пил чай и смотрел на меня. Ждал.

Я подошёл. Остановился в двух шагах от беседки. Поклонился — коротко, но уважительно.

— Спасибо за кров и за лечение.

— Садись, — старик указал на подушку напротив. — Чай остывает.

Я сел. Разлил чай по пиалам. Жидкость была тёмно-золотой, с легким запахом хризантемы и чего-то неуловимого — старого дерева, далёких звёзд.

— Меня зовут Сун Чжун, — сказал старик, делая глоток. — Я — хранитель этого храма. Последний из учителей, кто ещё помнит, как рычал Чёрный Тигр.

— Вы — дух, — сказал я не вопросом, а утверждением.

Сун Чжун поднял бровь.

— Догадливый мальчик. И что же меня выдало?

— Фонтан из жидкого серебра. Сосны, растущие без корней в камне. И тот факт, что я должен был умереть от ран, но просыпаюсь целым. Такое бывает только в снах или в загробном мире.

Старик усмехнулся — сухо, безрадостно.

— Ты прав. Я — дух. И все, кого ты здесь видишь — ученики, воины, слуги — тоже духи. Мы — остатки Секты Звёздного Тигра, которые не смогли уйти в перерождение. Мы храним знание до тех пор, пока не найдётся достойный наследник.

Он сделал паузу и посмотрел на небо. Солнце клонилось к закату, и тени становились длиннее.

— Но есть условие. С заката до рассвета — мы не существуем. В 20-00 вечера, я и все остальные развоплощаемся до утренней зари. В это время храм пустеет. И ты остаёшься один.

— А если кто-то нападёт ночью?

— Не нападут. Храм скрыт от глаз живых. Тот, кто не имеет права войти, не увидит даже ворот. Но ты — увидел. Ты прошёл три испытания. Ты доказал, что достоин.

Сун Чжун отставил пиалу и посмотрел на меня в упор. Его глаза — чёрные, без зрачков, как две бездонные шахты — смотрели прямо в душу.

— Рассказывай. Всё. От начала до конца. Кто вживил тебе печать. Как ты выжил. Что видел. Не лги — я всё равно узнаю правду.

Я рассказывал долго. Про свою жизнь с родителями. Про путь раба от дома до верфи, где чуть не умер в ту же ночь, когда хоронил невесту. Про Чэнь Вэйя, наставника. Про Бон-Баши. Хозяина верфи и похитителя печати. Про побег. Про встречу с Шу Мэй и Лун Цзянем. Про стражей отражений. Про тень старого мастера.

Сун Чжун слушал молча. Ни разу не перебил. Только иногда кивал, и его пальцы поглаживали бороду.

Когда я закончил, наступила тишина.

— Ты знаешь, что в тебе спит зверь? — сказал он наконец.

— Нет. Какой? Небесный Тигр?

— Нет, — Сун Чжун покачал головой. — Зверь — это только часть. Печать Звёздного Тигра — это ключ. Но ты зашёл дальше, чем думаешь. Ты победил тень страха. Чужую тень, сильную тень. И когда ты вцепился в неё зубами и сожрал — ты впитал её остатки.

Он подался вперёд, и в его голосе появилась странная торжественность.

— У тебя теперь сплелись два корня духа, Сяо Ху. Один — Звёздный Тигр, твой врождённый. Второй — тот, что ты сожрал вместе с тенью. Ты стал носителем зародыша парной духовной Кости Дракона и Кости Тигра. Такого симбиоза, я не припомню. Не в книгах не в разговорах.

— Что это значит? — спросил я, чувствуя, как по спине побежали мурашки.

— Это значит, что твоё тело будет меняться. Оно уже меняется. Твои кости становятся плотнее, твои мышцы — эластичнее. Твоя Ци будет расти в разы быстрее, чем у обычного культиватора. Но это и проклятие. Ты будешь голоден. Постоянно. Тебе нужно будет поглощать энергию — или ты начнёшь терять себя.

Он встал. Подошёл к краю беседки и посмотрел на закат.

— Я научу тебя, Сяо Ху. Я передам тебе Стиль Звёздного Тигра. Все пять форм. Все секреты. Ты останешься здесь и будешь учиться.

— Сколько времени это займёт?

Сун Чжун повернулся. Впервые за всё время разговора на его лице появилась улыбка — тонкая, загадочная, почти зловещая.

— Время здесь течёт иначе. Один год в храме равен часу во внешнем мире. Ты можешь учиться десять лет, а твоя хозяйка трактира даже не заметит твоего отсутствия.

Я замер.

Десять лет. Десять лет тренировок, боли, пота, крови — и Шу Мэй не успеет состариться. Не успеет умереть от демонической слизи.

— Но я должен предупредить тебя, — добавил Сун Чжун, и его голос стал жёстче. — Ты будешь умирать здесь каждый день. Я не буду жалеть тебя. Я не буду останавливаться. Если ты сломаешься — ты останешься здесь навсегда, как мы. Духом.

Я поднялся. Ноги дрожали, но не от страха. От предвкушения.

— Когда начинаем?

— Сейчас.

Кровавая неделя: первые уроки боли

Часть первая. Удар, с которого всё началось

Мир перевернулся — резко, рвано, с хрустом, который Сяо Ху запомнил на всю оставшуюся жизнь. Собственные рёбра треснули раньше, чем мальчик осознал, что летит спиной в фонтан из жидкого серебра.

Всплеск. Холод. Острая боль в позвоночнике.

Сяо Ху лежал в фонтане, глядя в небо, и чувствовал, как кровь из рассечённой губы смешивается с серебряной водой. Лёгкие отказывались работать. В глазах плыли багровые круги.

— Вставай, — голос Сун Чжуна донёсся откуда-то сверху, спокойный и ровный, будто старик не ударил мальчика только что, а просто предложил чаю.

Сяо Ху попытался приподняться на локтях. Ладонь соскользнула с мокрого камня, и мальчик снова рухнул лицом в фонтан. Серебряная вода обожгла разбитую губу.

— Первый урок, — сказал Сун Чжун, поправляя рукава. — Умей принимать удар. Не уклоняться. Не блокировать. Принимать. Если ты не умеешь терпеть боль — ты не умеешь жить в этом мире.

Сяо Ху перевернулся на спину. Кровь текла из носа, заливала горло, мешала дышать. Сплюнув красный сгусток и цепляясь за край фонтана, мальчик встал. Ноги дрожали.

— Этот ученик понял, — выдавил Сяо Ху.

— Нет, — сказал Сун Чжун. — Не понял. Но поймёшь.