WAL-STORY В плену крови

Он склонился в неуклюжем, нарочито утрированном реверансе, и его улыбка внезапно обнажила неестественно острые клыки. А когда он приблизился, я уловил странный букет из запахов кожевенного масла, горьких трав, старой ткани и… алкоголя?

Закончив с представлением, Юлиан с размаху рухнул обратно в кресло, словно его конечности были налиты свинцом. Затем он протянул руку и схватил стоявшую на столе откупоренную бутылку красного вина.

И не меняя выражения лица, с видом истинного пропойцы принялся пить его большими глотками прямо из горлышка.

— А ему… — прошептал я, шокированный увиденным, но Вильгельм мягко перебил.

— Не обращай внимания, — его голос звучал почти нежно. — Юлиан у нас мальчик… особенный. И от того ему многое позволяется.

Позволив брату утопать в его алкогольном уединении, Вильгельм повёл меня дальше вглубь змеиного логова коридоров. Но я не выдержал и, схватив его за рукав, остановил посреди звенящей тишины.

— Послушай, — начал я, понизив голос, словно стены могли нас подслушать, — почему вы даже здесь, у себя дома, говорите на английском?

В глазах блондина мелькнула тень развлечения. Он сделал паузу, будто подбирая слова, которые я смогу переварить.

— Практика, мой дорогой Эдгар. Всего лишь практика, — он мягко высвободил рукав. — Язык — это ключ. А английский, надо признать, отпирает множество дверей в современном мире. Да и большинство значимых трудов, научных и культурных, издаются именно на нём. Когда постоянно читаешь и пишешь на чужом наречии, оно постепенно становится для тебя привычным.

Он сделал шаг вперёд, и тень скользнула по его лицу.

— К тому же, — его тон стал слегка снисходительным, — ты общался пока лишь с нами. Младшим поколением. Наш разум куда более… податлив. Но едва ты услышишь речь предков, сразу поймёшь, сколь труднее язык даётся уму, отягощённому грузом традиций.

В его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка, но было ли это презрением к старшим или просто констатацией факта, я понять не успел.

— Что ж, — вздохнул я, чувствуя, как от его объяснений загадок только прибавилось. — Ладно. Пойдём.

И мы снова зашагали вперёд, вглубь вечной ночи замка, оставив за спиной очередной неразрешённый вопрос. Ещё один призрак, присоединившийся к сонму других, что неслышно следовали за нами по пятам.

Мы шли так долго, что я начал терять счёт времени. Коридоры западного крыла отличались от всего увиденного ранее: стены здесь были обиты потёртым багровым бархатом, а под ногами лежали толстые ковры, приглушавшие наши шаги. Я смутно понимал, куда мы направляемся, когда в конце галереи перед нами возникли высокие, побелевшие от времени двери с позолоченной лепниной, осыпавшейся, как истлевшая кожа.

У входа, подобно стражам, замерли двое слуг в алых, до неприличия ярких жилетах, блестящих, как свежая кровь. Вильгельм кивнул, и они молча расступились, словно марионетки, чьи нити дёрнул невидимый кукловод. Двери отворились беззвучно, и я застыл на пороге, поражённый зрелищем…

Передо мной открылся театральный зал. Гигантский, многоярусный, с рядами пыльных бархатных кресел, уходящих в полумрак. Где-то в вышине терялся расписной потолок с потускневшими фресками. Всё здесь дышало былой роскошью, ныне обветшалой и печальной: ободранная краска, протёртый до дыр шёлк, паутина в позолоченных ложах. А на сцене, освещённой скудным светом софитов, суетилась прислуга, расставляя грубые деревянные декорации, будто готовясь к грандиозной премьере.

Но моё внимание куда сильнее привлекла женщина в центре сцены.

Она репетировала с кипой помятых бумаг в руке, и её игра была… в целом сносной, но явно лишённой искры. Каждое движение казалось заученным, а мимика — преувеличенной. Однако когда она вдруг запела, её голос был подобен тягучей струе мёда. Тёплый, бархатный, завораживающий. Он быстро заполнил зал, превращая убожество декораций в настоящий храм искусства.

Но не только голос её был прекрасен. Даже с этого расстояния я видел эту ослепительную красоту: волосы цвета вороного крыла с редкой сединой, идеальные черты лица, гордую осанку, формы, что могли бы вдохновить скульптора на шедевр. Она явно была из тех актрис, чьими подмостками должна служить не сцена, а скорее будуары богатых покровителей.

— У вас в замке что… и полноценный театр есть? — выдохнул я, не в силах скрыть изумления.

— Ага, — усмехнулся Вильгельм. — Дед приобрёл землю острова вместе с этим странным наследием. Возможно, когда-то здесь ставили настоящие шекспировские драмы или какие-нибудь лихие спектакли. Но сейчас эта сцена принадлежит лишь одной-единственной актрисе.

— Всего одной? — переспросил я, переводя взгляд на сцену, внезапно обнаружив, что она пуста. А на месте женщины остались лишь скользящие по воздуху листки с текстом. — Но…

— Вы не впечатлены? — раздался позади меня дивный, певучий голос.

Я вздрогнул и резко обернулся. Она стояла в двух шагах, возникнув из тени так же бесшумно, как и все обитатели этого замка. А на её губах играла лёгкая улыбка.

— Простите, юноша. Я не хотела вас напугать, — её голос был низким и глубоким, с хрипловатой ноткой, явно возникшей от долгих репетиций на сцене.

Теперь, вблизи, я разглядел её лучше: высокая, с осанкой королевы, в платье цвета крови, от которого веяло театральным трауром, она держала в пальцах длинный мундштук с тлеющей сигаретой на конце, от которой тянулась тонкая струйка дыма, пахнущего горьким табаком.

Её акцент действительно был куда заметнее, чем у Вильгельма, придавая речи архаичный, но экзотический шарм. А её алые глаза, холодные и всевидящие, словно у хищной птицы, медленно скользили по мне, взвешивая и оценивая, будто я был не более чем привлекательным лотом на аукционе.

— Нет, что вы! Я просто был слегка… ошеломлён, — выдавил я, чувствуя, как под этим взглядом я превращаюсь в мальчишку, пойманного на шалости.

— Рад вас видеть, дорогая матушка! — Вильгельм вступил в разговор, сбрасывая возникшее напряжение. — Я провожу для нашего гостя небольшую экскурсию. Мы не хотели мешать вашему творческому процессу. Честно говоря, я был уверен, что вы сейчас заняты… немного другими делами.

— О, вы мне совсем не помешали! — рассмеялась женщина, и звук этот был похож на звон хрустальных бокалов. — Напротив, вы стали моей единственной аудиторией в эту тоскливую ночь. Марианна Лазарус, — торжественно произнесла она, словно даруя мне величайшую милость.

Я запоздало принял её руку в кожаной перчатке.

— Эдгар Ван Хёрст, — со всей галантностью представился я, согнувшись в почтительном поклоне.

— Какое благозвучное имя! Вы, должно быть, англичанин?

— Верно. Я прибыл из Лондона. Надеюсь найти здесь новый виток вдохновения для своих картин. И, признаюсь, я очень рад встретить в этом царстве теней ещё одного служителя искусства.

Марианна тотчас ахнула, робко приложив кончики пальцев к алым губам.

— Надо же! Не сомневайтесь, герр Ван Хёрст, ваша радость взаимна! Вильгельм, непременно прибереги для меня этого юношу, — её взгляд снова скользнул по мне, на сей раз с откровенным, почти голодным интересом. — Мы обязательно должны побеседовать с вами о современном искусстве. Но, боюсь, сейчас меня ждут иные дела, не терпящие отсрочек. Кстати, дорогой сын, раз уж ты здесь, значит, привёз с собой новую партию провизии. Я немедленно отдам распоряжение на кухню, чтобы подавали ужин на… семерых, надо полагать? Вы ведь присоединитесь к нам, юноша? — её голос окутал меня сладким, дурманящим ядом, и сопротивляться ему было бесполезно.

— Непременно! — ответил я.

— Вот и прекрасно! — вновь вклинился Вильгельм. — Раз уж всё семейство бодрствует в этот час, не подскажите, где сейчас отец?

Марианна издала короткий, сухой звук, одновременно похожий на смешок и презрительное шипение кошки. Казалось, одно лишь упоминание мужа обожгло её, словно кислота.

— Да известно где! Чахнет в своих покоях, как старый дракон над златом, — выпалила она и резко развернулась, хлопнув в ладоши с такой силой, что звук отозвался эхом под сводами зала. Прислуга на сцене мгновенно замерла, а затем бесшумно растворилась в темноте кулис, подобно перепуганным тараканам.

Я остался в лёгком ступоре, пытаясь осмыслить этот взрыв скрытой ярости. Но разве Вильгельм не предупреждал, что его семья своеобразна? Что ж, теперь я видел это воочию.

Мы молча поклонились удаляющейся Марианне и снова ступили в лабиринт коридоров, взяв направление на юг замка. И, что было куда ощутимее, теперь мы двигались вверх. Через бесконечные спирали башенных лестниц, узких и душных, словно внутренности огромного каменного змея. Ступени, стёртые поколениями шагов, были неровными и коварными. Мои ноги быстро налились свинцовой усталостью, а дыхание предательски сбилось. Вильгельм же парил по ступеням с невесомой грацией, будто земное притяжение было для него пустым звуком. Коридоры башен становились всё теснее, а потолки — ниже, давя грузом векового камня. И здесь, на высоте, сновала своя особая прислуга, облачённая на сей раз в пышно-пурпурные жилеты.

— Я так понимаю, персонал разделён по цветам не случайно? — выдохнул я, пытаясь отвлечься от ноющей боли в бёдрах.

— Разумеется, — безразлично бросил Вильгельм. — Так проще. Бирюзовые — мои. Чёрные — деда. Зелёные — Юлиана. Белые — Греты. Алые, как ты видел, — матушкины. А эти, пурпурные, — отцовские.

— Неплохо придумано, — пробормотал я, хотя мысль о том, чтобы маркировать людей, как скот, вызывала у меня лёгкую тошноту.

Мы миновали массивные дубовые двери, наглухо запертые тяжёлым стальным замком. Он выглядел древним и зловещим, словно охранял какой-то страшный секрет. Меня пронзило любопытство: что же скрывается за этими вратами? Но Вильгельм, не замедляя шага, прошёл мимо, и мы продолжили свой путь в самый верх башни.

И вот мы наконец вошли в помещение, от которого у меня на мгновение перехватило дыхание. Но не от восторга, а от ослепляющей безвкусицы. Это была не комната, а скорее уж манифестация чудовищного богатства, лишённого всякого намёка на стиль. Стены, обитые пурпурным бархатом, кричащим своей насыщенностью, были увешаны картинами в тяжёлых, вычурных рамах. Все они изображали яркие батальные сцены или тучных, самодовольных вельмож, написанные с техническим мастерством, но полным отсутствием души.

Уж в этом я хорошо разбирался…

Повсюду стояли безделушки из золота и слоновой кости — без всякого порядка и смысла, как если бы их скупали ящиками на распродаже. Воздух здесь был густ от запаха дорогой политуры, воска и пыли, но в нём не было ни капли уюта. Лишь тяжёлое, давящее великолепие. И в центре этого кричащего изыска, восседая в тронном кресле из позолоченного дерева, нас ожидал мужчина.

— Младший! — его голос прозвучал хрипло, словно скрип несмазанных петель, и он взмахнул рукой с бокалом, расплескав на пол несколько капель вина, тёмных, как запёкшаяся кровь.

«Младший? Но Вильгельм явно был старше Греты и Юлиана…» — промелькнуло у меня в голове, но я оставил эту мысль при себе.

— Эдгар, позволь представить моего отца — Авраама Лазаруса, — голос Вильгельма был ровным, но в нём слышалась лёгкая напряжённость. — Искусного морехода и страстного коллекционера-антикварщика.

— Коллекционера? — в изумлении переспросил я.

— Антикварщика, — с ухмылкой поправил Авраам, и его взгляд скользнул по мне, острый и оценивающий, как взгляд торговца на рабском рынке. — И это чистая правда! Не могу отказать себе в удовольствии притащить домой очередную дорогостоящую безделушку. Кстати, твои карманные часы весьма неплохи. За сколько отдашь? — он обнажил зубы в улыбке, и среди ослепительной белизны вспыхнули золотые коронки, словно глубоко спрятанные сокровища.

Мои пальцы машинально коснулись цепочки на жилете.

— Я… не планировал их продавать.

— Да это шутка, Эдди! Расслабься! — он откинулся в кресле. — У меня и своих часов полно, по сравнению с которыми твои — просто дешёвая побрякушка.

Его грубость резала слух, но я собрал волю в кулак, стараясь сохранить достоинство.

— Тем лучше. Вильгельм сказал, вы мореход. Стало быть, тот корабль у пристани — ваш?

— Ага. Старушка «Удача», — с нежностью произнёс он. — Сколько разного добра я на ней перевёз, уже и не счесть. А уж сколько кораблей отправил на дно!

— Простите? — я замер, не понимая, говорит ли он серьёзно или это очередная глупая шутка.

— Ах! — фальшиво усмехнулся Вильгельм, и его пальцы слегка сжали моё плечо. — Старику, должно быть, вино в голову ударило! А нам уже пора идти дальше. Только будьте так добры, отец, не опаздывайте к позднему ужину. Сегодня он… особенный.

— Из-за твоего гостя, надо полагать? — Авраам лениво закрутил ус. — Что ж, тогда явлюсь ровно в девять!

Его акцент был гораздо грубее и резче, чем у Марианны. И даже самые изысканные английские слова в его устах звучали бы как похабная поговорка, выкрикнутая в портовом пабе.

— Благодарю, — коротко бросил Вильгельм и решительно повёл меня к выходу.

«Ну и семейка…» — пронеслось в моей голове. А следом — горькая мысль о том, что обратный путь через все эти башенные проходы обещал быть не менее долгим и утомительным.

Мы двинулись вниз, и вскоре моё первоначальное любопытство сменилось усталым раздражением. Бесконечные переходы и лестницы начали сливаться в одно серое, изматывающее полотно. Но чем глубже мы спускались в недра замка, тем сильнее я чувствовал нечто совершенно иное: пронизывающий холод, впивающийся в кости, словно ледяные иглы, заставляя зубы стучать в такт нашим шагам.

Вскоре мы оказались в тесной кладовой, полки которой ломились от овощей в плетёных корзинах, мешков с зерном и мукой, а в стене зияла чёрная пасть огромной, потухшей печи. Единственное окно было наглухо заколочено, и лишь тонкие, бледные лучи луны, похожие на призрачные пальцы, пробивались сквозь щели, не в силах прогнать мрак. И тогда я заметил, что, несмотря на лютый холод, дыхание Вильгельма не превращалось в пар, будто его лёгкие были нечувствительны к морозу.

— Ч-что это за место? — пробормотал я, ёжась от холода.

— Раньше здесь был вход в катакомбы. Хотя, формально, он и сейчас есть, — он указал на тёмный проём в глубине комнаты. — Но из-за сквозняков здесь обустроили кладовую. Обычно тут трудятся слуги деда, подготавливая и обрабатывая часть провизии. Но сейчас они, очевидно, заняты ужином.

— И зачем же ты привёл меня сюда? — я обхватил плечи руками, пытаясь согреться.

— Хочу представить тебя главе нашего семейства — дедушке Иакову! — Вильгельм сделал паузу, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на смесь трепета и опасения. — Но, боюсь, он плохо говорит по-английски. И ещё… ты, должно быть, уже заметил забитые окна? Видишь ли, у деда редкая болезнь. Солнечный свет для него смертелен. Малейший луч оставляет на коже ожоги, будто от раскалённого железа. Поэтому он обитает… там.

Он снова указал на чёрный провал в стене.

— Хочешь сказать, что твой дед живёт в катакомбах? — я не мог в это поверить.

— Знаю, это кажется немного странным, — его голос прозвучал слишком гладко, будто заученная фраза. — Но ему так действительно комфортнее. А мы из солидарности забили окна. Чтобы он мог хотя бы изредка посещать совместные семейные мероприятия. Да и нам без солнечного света более чем терпимо.

Что ж, это объясняло их семейную бледность. Пусть и оставалось слишком уж диким. В словах Вильгельма хоть и была логика, но какая-то кривая, вывернутая, как отражение в треснувшем зеркале. Но я, ошеломлённый холодом и всей этой странностью, лишь кивнул.

— Что ж, ладно. Так мы идём?

— Конечно! Только… постарайся не пугаться его внешности. Скажем так, тьма наложила на него свой отпечаток. Да и вообще, лучше держись рядом со мной. — В последних словах Вильгельма слышалась неподдельная тревога, и это испугало меня куда больше, чем любые предостережения.

Катакомбы встретили нас гробовым холодом и запахом векового тления. Стены, сложенные из грубого камня, местами поросли мхом. Ржавые железные решётки, словно рёбра древнего чудовища, преграждали боковые ходы, а в кованых держателях торчали обугленные останки факелов. Казалось, их пламя погасло сотни лет назад и уже никогда не возгорится вновь. Вильгельм, захвативший из кладовой керосиновый фонарь, внезапно вручил его мне.

— Подержи-ка… Де-е-ед! — его крик разнёсся эхом по каменным сводам. — Это я, Младший! Выходи!

— Слушай, а почему «Младший»? — спросил я, чувствуя, как тьма вокруг начинает давить на сознание. — Ты ведь старший из вашей троицы.

— А? Ну, так уж повелось, — он отвёл взгляд. — Просто кличка.

Его ответ показался мне уклончивым, но я не стал настаивать.

— Де-е-е-е-ед! — вновь прокричал Вильгельм, и его голос растворился среди камня, так и не встретив ответа.

Я отошёл на несколько шагов, поднимая над головой фонарь. Его свет выхватывал из мрака низкие, зарешечённые камеры с грубыми каменными полами.

— Слушай, а зачем здесь вообще нужны эти помещения? — прошептал я, и мой голос был беспощадно поглощён окружающей тишиной.

— Да кто ж его знает? — отозвался в темноте Вильгельм, и в его тоне слышалось напряжение. — Дед купил замок в его первозданном виде. Может, в былые времена тут сидели пленники какого-нибудь герцога или… графа.

Я медленно шёл вперёд, и вдруг свет фонаря выхватил нечто любопытное. Участок пола между камерами был наскоро заколочен грубыми досками. Они лежали неровно, будто их набросали в спешке, чтобы скрыть чёрную дыру, зияющую в каменной плитке. Меня охватило щекочущее нервы любопытство, смешанного с леденящим предчувствием. Из щелей между досками тянуло мёртвенным сквозняком. Я наклонился, пытаясь разглядеть, что там.

Но в этот момент тишину вдруг разорвал странный, шелестящий звук, словно кто-то развернул огромный кожаный плащ. Я вздрогнул и поднял фонарь выше, пытаясь разогнать мрак.

— Вильгельм? — позвал я, и голос мой дрогнул.

Ответа не последовало. Лишь глубокая, всепоглощающая тишина, в которой собственное сердцебиение казалось оглушительным барабанным боем. Сделав несколько неуверенных шагов вперёд, я увидел в свете фонаря арку, скрывавшуюся во тьме. А в ней — неподвижный тёмный силуэт. Облегчённо выдохнув, я рванулся к нему.

— Фух! Слава богу ты нашёлся! А я уж было решил, что…

Я замер в нескольких шагах от силуэта. Фонарь в моей дрожащей руке выхватывал из мрака всё больше новых пугающих деталей. И теперь я совершенно точно понял — это был не Вильгельм. Очертания были слишком угловатыми, слишком неестественными, а сама фигура казалась одновременно твёрдой и невесомой, будто вырезанной из самой тьмы. И тогда я осознал, что стою лицом к лицу с чем-то древним, чудовищным и совершенно нечеловеческим.

А затем силуэт пришёл в движение. Он буквально поплыл ко мне, бесшумно и плавно, словно ожившая тень. И тогда свет фонаря вырвал из мрака пугающие черты: лысая голова, кожа, натянутая на череп, заострённые уши, торчащие, как у летучей мыши. И глаза… два алых угля, пылающие в глубоких тёмных глазницах, полные нечеловеческого голода и древней, беспощадной злобы. Они впились в меня, и в них не было ни капли человеческого. Лишь первобытный инстинкт хищника, учуявшего добычу.

Из горла вырвался сдавленный стон. Я отшатнулся назад, споткнулся и рухнул на каменный пол. Фонарь с глухим звоном ударился о плиты, и стекло его стенок треснуло. Направление света исказилось, погрузив старика обратно в тень. Но два красных ока продолжали пылать в темноте, неотрывно следя за мной.

Слепой, животный ужас заставил меня схватить фонарь и вновь направить его вперёд. В панике я слегка порезал ладонь одним из осколков стекла, совершенно не чувствуя боли в приступе сковывающего страха. И тогда дрожащий луч выхватил из мрака искажённую усмешку на иссохшем лице. Из складок чёрной мантии выглянули две костлявые ладони с изогнутыми когтями, острыми как бритвы. Они потянулись ко мне, медленно и неумолимо, словно желая вцепиться мне в горло.

Я попытался отползти назад, пятясь по холодному камню, не в силах подняться. Голос отказывался повиноваться, издавая лишь бессвязное, жалкое бормотание. И когда силуэт бледного старика почти вплотную приблизился ко мне, а его руки едва не коснулись моего лица, между нами вдруг возникла другая фигура.

Это был Вильгельм. Он встал передо мной, словно живой щит. Его спина была напряжена, а рука поднята в успокаивающем жесте.

— Дедушка Иаков! Это же я, ваш дорогой Вильгельм! — голос моего спутника прозвучал нарочито легко, словно мы столкнулись на светском рауте, а не в подземном узилище.

И тут я вдруг почувствовал себя полным идиотом. Он же предупреждал. Болезнь, темнота, уродство. Стыд за свою панику заставил меня поспешно подняться и отряхнуться, на ходу подбирая фонарь.

При свете, падающем теперь на нас троих, старик преобразился. Он выпрямился, сложив руки перед собой в почти благородной позе, и поправил складки мантии. Его движения, мгновение назад бывшие струящимися и змеиными, теперь обрели некую старческую, почти церемонную чопорность. Пламя в его глазах угасло, сменившись лишь старческим любопытством. В мерцающем свете фонаря, рядом с Вильгельмом, он уже не казался воплощённым кошмаром.

Однако что-то глубоко внутри меня, за гранью разума, продолжало выть в немой панике.

Иаков нахмурился, переводя тяжёлый, изучающий взгляд то на Вильгельма, то на меня. Наконец его внимание остановилось на внуке. Он громко хмыкнул, а затем раскинул руки в театральном жесте, и его лицо расплылось в улыбке, обнажив ряд неровных, неестественно острых зубов.

— Вильгельм! Блашенный сфет оччей моикх! — его голос пророкотал, словно колесо по булыжнику. — Какх ше я рад твойему фозвращению, мой доррогой мальчик! — Каждое слово он выговаривал с мучительным усилием, коверкая звуки так, будто его язык был сделан из камня. Вильгельм был абсолютно прав, его английский крайне далёк от идеала.

— Eu însumi mă bucur să mă întorc pe insula mea natală, — плавно ответил Вильгельм на румынском, и я даже смог уловить смысл: он рад наконец вернуться в родные края. — Дружище, знакомься, это мой дедушка Иаков. Согласись, он просто душка! — с лёгким хиханьем обратился он ко мне. — А это Эдгар Ван Хёрст. Художник и реставратор.

— Оот как? — Алые глаза сверкнули колким интересом. — Профес-сия юноши фесьма кстати. Стало быть, фам не впервой иметь дело с дтревней рухлядью, Ван Хёрст Эдгар? — саркастично усмехнулся он, протягивая мне костлявую руку, увенчанную изогнутыми ногтями, что минуту назад тянулась к моему лицу с явным злым умыслом.

Но я собрал волю в кулак и заставил себя пожать её. Кожа старика была сухой и холодной, как змеиная чешуя.

— Поверьте, вы ещё вполне в прекрасной форме, — выдавил я, пытаясь сохранить тон лёгкой шутки.

— Эдто уж точно! — он громко рассмеялся, и звук этот был больше похож на каменный скрежет. — Славный мальчик! Надейусь, он оправдает твои ожидания… какими бы они ни были, — его взгляд, обращённый к Вильгельму, внезапно стал тяжёлым и многозначительным.

— Не сомневайтесь, — парировал он. — Кстати, у нас в девять часов семейный ужин. Мы, конечно, поймём, если вы решите отдохнуть и не придёте…

— О, не перезживай! — старик просиял, и его лицо снова исказила неестественная улыбка. Он потер свои бледные ладони с таким видом, будто только что заключил крайне выгодную сделку. — Я объязательно прийду!

— Что ж, — Вильгельм тихо вздохнул, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на досаду. — тогда ждём вас через час, дорогой дедушка.

Затем он развернулся и наконец повёл меня прочь, уводя из этого царства древнего ужаса, что притаилось в самом сердце замка.

— Ты поранился, — внезапно заметил Вильгельм почти у самой лестницы.

— Ерунда! Просто неловко обращался с фонарём, — попытался отшутиться я, но мой друг выглядел совершенно серьёзно.