Полная версия:
WAL-STORY В плену крови
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Спустя некоторое время ко мне подошла милая, улыбчивая девушка с огненно-рыжими волосами и поставила передо мной тарелку с дымящимся омлетом. Я принялся за ужин с почти животным, безрассудным наслаждением. А вскоре в паб вошёл Вильгельм. Он скользнул между столиками, словно не касаясь грязного пола, и опустился на стул напротив.
— Что ж, почти всё готово, — произнёс он, и его голос странно контрастировал с хриплым гомоном заведения. — Осталось погрузить на корабль последние ящики с провизией, и сможем отчаливать.
— Целые ящики еды? — удивился я, прожевывая последний кусок. — Куда тебе столько?
— В замок, конечно! — Он мягко улыбнулся. — Не слишком разумно каждый раз тратить сутки на переправу до Большой земли ради куска мяса.
— Постой, то есть нам предстоит ещё один день провести в море?! — Я обречённо откинулся на спинку стула. — О боже…
— Никто не говорил, что будет легко, — усмехнулся Вильгельм. — Надеюсь, морской болезни у тебя нет?
— Скоро узнаем… — мрачно ответил я, с тоской разглядывая жирные следы на опустевшей тарелке.
К нам тут же подпорхнула та самая официантка, что приносила мне омлет. Она быстро защебетала что-то невнятное на румынском, вероятно, перечисляя блюда, доступные в их заведении. Я уловил лишь знакомое «vițel la abur» — парную телятину, которую так любил заказывать Кристиан в ресторанах Бухареста. Но Вильгельм лишь бегло улыбнулся, после чего показал девушке два пальца и отправил её прочь парой отточенных фраз, прозвучавших на безупречном местном наречии.
— Заказал нам две пинты светлого пива. Хлебнём на дорожку, — пояснил он, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. — А она ничего, да?
— Хм? Ну да. Вполне симпатичная… для провинциалки, — пробормотал я, чувствуя себя немного неловко от такого прямого вопроса.
— Смотрите, какой столичный пижон нашёлся! — рассмеялся Вильгельм, и в его глазах заплясали весёлые искорки.
— Я просто честный! — защищался я. — А ты что, ужинать не будешь? Мы же целые сутки ехали. Поешь хоть что-нибудь.
— Аппетита нет, — отмахнулся он, и его взгляд на мгновение стал отстранённым. — Да и у нас полный трюм провизии. Перекушу по дороге.
— И как же в замке обстоят дела с хранением продуктов? — поинтересовался я, когда нам принесли долгожданное пиво.
— Как и везде. Для скоропортящегося у нас обустроен обширный погреб, где царит вечный холод. Ещё есть несколько кладовых для круп и прочей бакалеи. — Вильгельм говорил ровно, но в его интонации сквозила лёгкая усталость. — Каждый из нас, возвращаясь домой с Большой земли, привозит провиант минимум на месяц. Для нас и для прислуги. Таков закон семейства Лазарус.
— Должно быть, это хлопотно, — посочувствовал я.
— Даже не представляешь… — тень чего-то тёмного и тяжёлого скользнула в его взгляде, но тут же исчезла.
В это время рыжая девушка вышла во внутренний дворик с тяжёлой деревянной бадьей, полной выстиранных скатертей. Вильгельм проводил её долгим, пристальным взглядом, в котором читалось не столько вожделение, сколько какое-то иное, глубокое любопытство.
— Эх, жаль оставлять такой прекрасный цветок увядать в этой глуши, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучала странная, задумчивая нота. — Но что уж поделаешь. Ладно, пойдём. Я заплачу за пиво.
— Да брось, я могу и сам, — настаивал я, доставая кошелёк.
— Эдгар, не спорь! — его тон внезапно стал твёрдым, почти повелительным. — Могу я угостить друга? Так велит гостеприимство! Подожди меня здесь.
С этими словами он направился к стойке, где бородатый мужчина, судя по цвету волос и глаз, отец той самой девушки, что-то записывал в гроссбух. А я, оставшись один, принялся допивать свой напиток, время от времени поглядывая на дверь, за которой скрылся силуэт милой румынки. Затем я заметил, как Вильгельм, отдав монеты бородачу, коротко кивнул ему и скользнул куда-то вглубь заведения, быстро исчезнув среди густой толпы посетителей.
За окнами паба уже сгустилась настоящая, непроглядная тьма, и в порту зажглись редкие газовые фонари, отбрасывающие на мокрые камни дрожащие жёлтые круги. Внутри же заведения становилось всё теснее. Сюда стекался самый отчаянный портовый сброд. Воздух густел от крепчайшего табака, пота и перегара. Громкие, хриплые голоса, перекрывающие друг друга, звон разбитой посуды — всё это создавало гнетущую, почти враждебную атмосферу. И меня тотчас охватило желание поскорее выбраться отсюда в предполагаемую безопасность корабельной каюты.
Решив, что ждать дольше нет смысла, я поднялся и начал искать в этой смердящей толпе знакомый силуэт Вильгельма. Однако мой друг словно бесследно растворился в этом дымном мареве. Я обошёл весь зал, заглянул в каждый угол, протискиваясь между пьяными компаниями, но его нигде не было. Нарастающая паника заставила меня подойти к стойке, где тот самый рыжий бородач вытирал кружки.
— Извините, вы не видели блондина в голубом? — выдавил я на ломаном румынском.
Мужчина поднял на меня тяжёлый, ничего не выражающий взгляд и, не удостоив ответом, отрицательно мотнул головой, продолжая своё занятие. От его молчания стало ещё тревожнее.
Паника, холодная и липкая, уже подбиралась к горлу, как вдруг на плечо легла знакомая бледная рука.
— Потерялся? — игриво произнёс Вильгельм. Он стоял позади меня, свежий и безмятежный, будто только что вышел из оперного театра.
— Ещё бы! Где ты пропадал? — выдохнул я, чувствуя, как отступает адреналин.
— Справлял нужду, — он лишь улыбнулся, и в его глазах читалось какое-то странное, хищное веселье. — Не стоило так волноваться. Ну что, пойдём? Нас ждёт корабль.
— Да, — согласился я, всё ещё пытаясь унять бешеный стук сердца. — Пошли уже.
Уже на выходе из заведения я машинально обернулся к запотевшему окну, выходившему во внутренний дворик. Там на верёвках по-прежнему болтались мокрые скатерти, едва колышимые лёгким ночным бризом. Но рыжей девушки, что совсем недавно их развешивала, больше не было видно. Ни единого следа. Словно её и не существовало вовсе, а весь этот дивный образ был лишь миражом, порождённым усталостью и сгущающимися сумерками.
Выйдя из душного паба, мы направились в порт, и вскоре моим глазам предстала «Артемида». Это был изящный трёхмачтовый барк, чей тёмный корпус поглощал скудный свет портовых фонарей. По бортам призрачно белели резные руны, переплетающиеся с румынскими народными орнаментами, а на носу горделиво высилась позолоченная фигура женщины с луком — сама богиня-охотница, давшая судну имя.
Но восхищение быстро сменилось тревогой. Матросы, сновавшие по палубе, были поразительно похожи на нашего возницу. Такие же безмолвные, с остекленевшими взглядами, движущиеся с неестественной, механической синхронностью. Это была идеальная дисциплина, но от неё веяло чем-то нечеловеческим, словно я наблюдал за работой полчища муравьёв, а не живых людей.
В этот момент портовый кран как раз перемещал на борт последний деревянный ящик, скреплённый слегка подгнившими верёвками. Вскоре он должен был присоединиться к остальной куче, нагружавшей трюм корабля. Все они были почти семь футов в длину и около трёх в ширину. В них, должно быть, помещалось много продуктов.
И тут случилось непредвиденное.
Едва достигнув палубы, ящик с оглушительным грохотом рухнул на доски. Судно болезненно качнулось, а верёвки, удерживавшие одну из стенок, лопнули с сухим треском.
Вильгельм, стоявший рядом со мной, внезапно шагнул вперёд. Вся его поза выражала такое напряжённое, яростное ожидание, будто на кону была вся его жизнь. Я никогда не видел его таким. В его глазах вспыхнула настоящая паника, а без того бледные пальцы сжались до натуральной белизны на костяшках. Он замер, словно ожидая увидеть в разбитом ящике нечто ужасное. Нечто, что я не должен был видеть.
Но на палубу высыпалось лишь самое обычное содержимое — морковь, картофель и кочаны капусты, покатившиеся по скользким доскам. Вильгельм замер на секунду, а затем окончательно успокоился. Его плечи расслабились, а на лице вновь появилась привычная маска лёгкой насмешки.
— Впредь будьте осторожнее, джентльмены! — его голос прозвучал ровно, но с должной строгостью. — В следующий раз внутри может оказаться дорогущее вино. Подумать только, какая небрежность!
Матросы, не проронив ни слова, тут же бросились убирать рассыпавшийся провиант, наспех чиня ящик и запихивая овощи обратно. Их молчаливая покорность была почти зловещей. Затем Вильгельм жестом подозвал того самого человека в треуголке.
— У нас на борту пассажир, — чётко произнёс он, не допуская возражений. — Эдгар Ван Хёрст. Он будет размещён в моей каюте. Проследи, чтобы команда не докучала ему и относилась с тем же почтением, что и ко мне.
Капитан вяло кивнул в ответ, и в его покорном жесте читалась многовековая привычка к беспрекословному повиновению. Затем он резко сунул в рот два пальца, и пронзительный, леденящий душу свист разрезал ночную тишину. Этот звук словно вдохнул жуткую жизнь в безмолвную команду. Мгновенно, с той же механической слаженностью матросы бросились по своим местам. Не было никаких жестов или приказов, отдаваемых на непонятном мне наречии. Члены безмолвного экипажа словно понимали, что нужно делать без каких-либо слов и уточнений, взбираясь на ванты с паучьей ловкостью.
Я, как дилетант в морском деле, лишь смутно понимал смысл их действий. Со скрипом заработали лебёдки, наматывая якорный канат, тяжёлый и облепленный ракушками. На мачтах один за другим начали разворачиваться паруса. Сначала громадные гроты, затем более узкие стаксели. Они медленно наполнялись ночным бризом, и эта картина была одновременно прекрасной и зловещей: призрачные чёрные полотна, поймавшие лунный свет, на фоне совершенно беззвёздного неба и столь же безграничного Чёрного моря.
«Артемида» дрогнула и, словно проснувшееся исполинское существо, плавно тронулась с места. Мы начали скользить по тёмным водам бухты, медленно удаляясь от огней Констанцы, которые теперь казались всего лишь россыпью одиноких искр. Я стоял у поручней фальшборта, чувствуя под ногами лёгкую вибрацию палубы, и наблюдал, как берег превращается в размытую полосу, а затем и вовсе исчезает в ночи. Луна, холодная и равнодушная, освещала наш путь, ложась серебристой дорожкой на неспокойные воды. Воздух пах солью, смолой и чем-то чужим.
И в этот момент, глядя на профиль Вильгельма, обращённый к открытому морю, я с внезапной, пронзительной ясностью осознал: обратного пути больше нет. Что бы ни ждало меня в конце этого путешествия — слава, забвение или нечто, о чём я не смею и думать — моя судьба отныне была в руках этого загадочного аристократа и его жутковатого корабля.
Глава 4
Чёрное море в эту лунную ночь с лихвой оправдывало своё имя. Оно было тяжёлым, густым, как расплавленный обсидиан. И лишь сверкающие гребешки волн, разбивающиеся о борт, нарушали его зловещую гладь. «Артемида» шла по волнам с той же беззвучной грацией, что была свойственна и её хозяину. Огни Констанцы давно растаяли за кормой, словно последние искры угасшего костра, а редкие огоньки встречных судов один за одним быстро исчезали во мгле. Уже через час мы остались в полном одиночестве посреди безбрежного, безразличного водного пространства.
Я стоял на палубе, вдыхая солёный воздух и вспоминая прошлый подобный круиз. Всего дважды за жизнь мне доводилось выходить в море, пересекая Ла-Манш, путешествуя во Францию по приглашению одного из тамошних маркизов. Тогда я писал его портрет в сиянии заката над Провансом, и картина вышла одной из лучших в моей коллекции. Славные были времена…
Мои размышления прервало зрелище действий команды. Они двигались по палубе с той же немой, отлаженной синхронностью, что и в порту. Ни смеха, ни ворчания, ни простых живых разговоров. Лишь скрип снастей, шёпот ветра в парусах и приглушённый шорох шагов. Их движения были отточенными и лишёнными всякой суеты, словно они были шестерёнками в одном огромном, идеально смазанном механизме. Эта покорность была просто идеальной. И оттого — леденящей душу.
Спустившись в помещение, которое Вильгельм с пафосом назвал своей каютой, я едва сдержал горькую усмешку. Ведь это была скорее тесная, похожая на гробницу каморка, заставленная старомодной дубовой мебелью и задрапированная тяжёлым, тёмным бархатом, чьи узоры из алых нитей больше напоминали паутину. Воздух здесь пах старым деревом, морской солью и чем-то ещё — терпким и сладковатым, напоминающим аромат засохших трав. Всё это помещение дышало мрачным, отстранённым эстетизмом, лишённым какого-либо намёка на уют.
Большую же часть сего пространства занимали узкий письменный стол, заваленный потрёпанными фолиантами в кожаных переплётах с непонятными тиснениями, массивный сундук с причудливой металлической фурнитурой и одна-единственная кровать с высокими резными спинками, накрытая помятой простыней цвета слоновой кости.
— И как же мы будем спать? — спросил я, указывая на небрежно закинутую постель. — Уж не вместе ли?
Неловкий смешок привлёк внимание Вильгельма, стоящего в дверном проёме.
— А что, хотел бы? — парировал он, и в алых глазах на мгновение вспыхнула знакомая искорка. — Да ладно, шучу. Видишь ли, за долгие месяцы в постоянных путешествиях я серьёзно испортил режим. И теперь мне куда привычнее спать днём и бодрствовать ночью. Так что можешь не беспокоиться. Будем спать по очереди. И раз уж на дворе ночь, можешь прилечь и отдохнуть. А на рассвете кровать займу я.
— И чем же будешь заниматься до самого утра? — спросил я, чувствуя, как усталость накрывает меня с головой.
— Ну, для пассажира занятий на корабле не так уж много, — он пожал плечами, и его взгляд скользнул куда-то в сторону люка, ведущего на палубу. — Пойду наверх и буду наблюдать за волнами в свете луны. Это очень умиротворяет.
— Хорошая мысль, — кивнул я, снимая сюртук. — А я с удовольствием вздремну часок-другой. Ужасно устал в дороге.
В подтверждение своих слов я непроизвольно зевнул и принялся неловко устраиваться на жёстком матраце. К счастью, морская болезнь миновала меня. Голову лишь слегка ломило после пережитого дня, но я не сомневался, что крепкий сон всё исправит.
Вильгельм бесшумно вышел, прикрыв за собой дверь, и я остался один в полумраке каюты, быстро погружаясь в дремоту под мерный аккомпанемент скрипа корабельных балок и гипнотический шум воды за бортом.
* * *
Посреди ночи я проснулся…
Резко и без всякого перехода, будто кто-то грубо выдернул меня из объятий сна. Понадобилось несколько долгих минут, чтобы сознание, затянутое пеленой, постепенно прояснилось. И тогда я понял, что послужило причиной моего внезапного пробуждения. Это был странный, но отчётливый звук, донёсшийся со стороны трюма — из самых тёмных, скрытых недр корабля, что находились чуть ниже моей каюты. Не просто скрип или стук, а настоящий глухой удар. Будто что-то деревянное с грохотом ударилось о стенки трюма.
Я протёр глаза и приподнялся на локтях, прислушиваясь к воцарившейся тишине. Но ответом послужил лишь ускоренный ритм собственного сердца, нарушаемый привычным гулом волн и тихими шагами по палубе.
Наверное, что-то сорвалось с креплений из-за качки. По крайней мере, я пытался убедить себя в этом, медленно опускаясь обратно на влажную подушку. Но сон отступил, уступив место настороженности. Я попытался осмотреться, но в каюте по-прежнему царила абсолютная тьма. А единственным источником света, способным её разогнать, была узкая полоса, пробивавшаяся сквозь неплотно прикрытую дверь. Из коридора, освещённого дрожащим сиянием одинокой свечи, зажатой тисками стального подсвечника.
И вдруг я снова услышал звук. Но на сей раз это был… всплеск?
Не плавный шелест волн, а единичный, целенаправленный удар чего-то тяжёлого о водную гладь. Ледяная игла страха вновь вонзилась мне в спину. Я бесшумно поднялся с койки и, крадучись, подошёл к окну, отодвинув тяжёлые занавески и распахнув скрипучие ставни. Как и ожидалось, снаружи зияла непроглядная, чёрная как смоль пустота. Ни огней, ни силуэтов, лишь бездонная ночная тьма и тусклые блики луны на волнах. Что бы ни потревожило этот чарующий морской покой, оно уже скрылось в его бездонном чреве, исчезнув без всякого следа.
Я всё ещё вглядывался в пустоту, когда где-то позади меня раздался одинокий скрип.
Короткий, едва различимый, словно кто-то очень хотел незаметно прокрасться в мою каюту. Сердце на мгновение замерло, но затем забилось с такой отчаянной силой, что эхо его зазвенело в ушах. Я медленно вернулся к кровати и всмотрелся в щель дверного проёма.
И тогда я увидел…
В коридоре стоял Вильгельм. Он не двигался, не дышал, не подавал вообще никаких признаков жизни. Я не слышал ни скрипа лестницы, ни тяжёлого хлопка люка. Его силуэт просто возник из ниоткуда, словно блуждающий призрак. Минуло несколько долгих секунд, а он всё так же стоял у двери, явно не собираясь входить внутрь каюты. А его лицо, обычно улыбчивое и насмешливое, было зловеще скрыто в полумраке.
И тут мой взгляд, привыкший к темноте, уловил нечто, от чего кровь похолодела в жилах. Ведь в свете той самой, единственной свечи, Вильгельм должен был отбрасывать тень на противоположную стену.
Но тени не было.
Позади него были лишь гладкие доски, едва освещённые пламенем. Будто свет проходил сквозь Вильгельма, не замечая его присутствия. В ту же секунду на меня, словно сметающая волна, обрушилась непреодолимая тяжесть. Веки мгновенно налились свинцом, а ноги предательски подкосились. Я едва успел рухнуть на койку, прежде чем сознание поглотила густая, беспробудная тьма, унося в бездну неестественного, почти насильственного забытья.
Не знаю, сколько времени я провалялся в этом тревожном сне. Но уже совсем скоро меня выдернуло из его недр нежное, но настойчивое покачивание за плечо.
— Проснись, соня! Моя очередь дрыхнуть! — раздался над ухом бархатный голос Вильгельма. — Лучше сходи-ка наверх, подыши воздухом. Виды за бортом этим утром крайне живописные.
Я медленно сел, протирая глаза. Обрывки ночного кошмара — глухие удары из трюма, зловещая тишина и тот самый силуэт без тени, стоящий в дверном проёме — ещё колотились в памяти, словно пойманные в силок птицы. Но в голове будто кто-то начисто стёр все тревожные пометки, оставив лишь смутное, беззубое воспоминание. Словно это был всего лишь дурной сон. За окном лилось пасмурное утро, я чувствовал себя более-менее отдохнувшим, и страх растаял, как туман под рассветным солнцем.
— С удовольствием освобожу постель, — я саркастично хмыкнул, спуская ноги с койки. — Случилось что-нибудь интересное, пока ты нёс ночной караул?
Вильгельм усмехнулся в ответ, и в его улыбке не было ни намёка на усталость.
— Нет, мой друг, — отмахнулся он. — Абсолютно ничего.
Пока он готовился ко сну, я наскоро оделся и поднялся наверх. Палуба встретила меня пронзительной, солёной свежестью. Солнце, бледное и размытое, медленно поднималось из-за линии горизонта, окрашивая небо и воду в свинцово-золотистые тона. А вокруг, словно заводные куклы, суетились матросы. Всё с теми же удивительно точными и безжизненными движениями.
Пытаясь пройти к корме, я неловко задел плечом одного из них — молодого парня в засаленной робе. Тот, не издав ни звука, мягко шлёпнулся на мокрые доски прямо у моих ног. Я замер, ожидая ругани или хотя бы удивлённого взгляда. Но матрос лишь молча поднялся на ноги. А его глаза, пустые и стеклянные, скользнули по мне без малейшей искры осознания.
Будто он наткнулся на бездушный предмет, а не на человека.
Затем он так же беззвучно продолжил свой путь, исчезнув в толпе других матросов. Тишина, царящая на корабле, отныне казалась мне всё более зловещей. Даже сегодня я не слышал ни привычного балабольства, ни отрывистых команд, ни весёлых морских песен. К тому же создавалось ощущение, что никто из них не покидал палубу, проведя на ней целую ночь, не меняясь на дневной караул. Эта немая дисциплина начинала давить на сознание сильнее любой бури.
И тут, словно по мановению невидимой руки, навалившаяся тревога рассосалась, вновь уступив место странному, почти насильственному спокойствию. В голове чётко и ясно выстроились оправдания: «У всех свои странности. Это же румыны — горячий, но молчаливый народ. Возможно, они общаются как-то иначе, жестами или взглядами, а я просто не замечаю этого. Да и отсутствие сна среди подручных Вильгельма я вижу не впервые». Мысль показалась мне на удивление логичной, и я с облегчением принял её, как данность.
День пролетел незаметно. А когда часть команды спустилась вниз на обед, проявив-таки хоть какую-то долю человечности, я, не в силах представить себе трапезу в их безмолвной компании, отправился прямо к коку. Тот молча протянул мне миску с густым овощным рагу, вид которого был съедобным, но совершенно безрадостным.
Я решил вернуться в каюту, где в полумгле, под мерный скрип корабельных балок, спал Вильгельм с неподвижностью статуи. Примостившись на краю койки, я принялся за еду, чувствуя себя чуть менее одиноким в обществе мирно спящего друга, чем среди безжизненных матросов на палубе.
И когда я уже доедал рагу, мой взгляд упал на руки Вильгельма. Он лежал в неподвижном оцепенении, слишком неестественном для живого человека, сложив ладони на груди, словно мумия в тесном саркофаге. И между его бледных пальцев я разглядел то, чего раньше никогда при нём не замечал. Маленький, истлевший от времени тканевый мешочек с узором в виде неизвестного мне герба.
Что же он там хранит? Внутри меня вдруг зашевелилось любопытство, назойливое и безрассудное. Я отставил тарелку и, затаив дыхание, приблизился к его телу. Медленно, будто крадущийся вор, я аккуратно разжал пальцы его левой руки, что накрывала собой правую. Холодная, восковая кожа едва поддавалась на мои попытки.
Мешочек был уже почти у меня в руках, как вдруг освободившаяся рука Вильгельма метнулась вперёд со скоростью змеи.
Пальцы, тонкие и цепкие, как корни старого дерева, впились в моё запястье с такой силой, что я услышал хруст собственных костей, ахнув от боли и неожиданности. И в этот момент его глаза распахнулись. Два кровавых угля в маске из белого воска, полные первобытной ярости и дикого ужаса тотчас уставились на меня. А обычно насмешливые черты исказились практически звериным оскалом, обнажив ослепительно белые, подозрительно заострённые клыки.
— Что ты делаешь?! — его голос прошёл по помещению глухой волной, словно доносясь из глубокой пещеры, больше напоминая рык голодного хищника.
— Я-я просто… просто хотел посмотреть… — мой голос прозвучал сдавленным шёпотом, а сердце забилось в панической аритмии. — Прости! Я не хотел тебя будить!
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем пальцы Вильгельма медленно разжались, а напряжение в воздухе быстро сошло на нет.
— Ладно, — тихо сказал он, и голос его вновь стал привычным, хоть и усталым. — Могу тебя понять. Любопытство — сладкий, хоть и опасный порок. Но эта вещь очень дорога мне. Здесь хранится то немногое, что связывает меня с домом. Даже так далеко…
Его слова сквозили недосказанностью, будто за ними скрывалось нечто большее, чем простая тоска по родному гнезду. Но я не смел требовать большего.
— Понимаю. Прости ещё раз! — я попятился, ощущая, как стыд прожигает мне щёки. — Думаю, мне стоит уйти. Отдыхай.
Я выскочил из каюты, не оглядываясь. И лишь оказавшись на палубе, жадно глотая солёный воздух, я попытался привести в порядок хаотичные мысли. «Ничего страшного, просто разбудил уставшего человека, вот и всё…» — твердил я себе. Но кожа на запястье всё ещё пылала ледяным ожогом. И на ней уже проступал красноватый, едва заметный отпечаток его тонких пальцев. Я грубо одёрнул рукав, не желая видеть этот след. Но в глубине души, под толщей навязанного забвения, шевелилась мимолётная, но упрямая мысль: ничто на этом проклятом корабле, включая его хозяина, не подчинялось законам привычного мне мира.
Однако с каждым часом голос разума становился всё тише, безжалостно заглушаемый зловещим шёпотом этой новой, пугающей реальности.
А когда наступил ранний вечер, я вновь стоял на палубе, заворожённый мимолётным зрелищем растекающегося по горизонту закатного солнца, превращающего волны за бортом в кроваво-золотое марево. Мой внутренний художник вновь предпринял робкую попытку воззвать к вдохновению. Рука сама потянулась к этюднику, чтобы запечатлеть эту тревожную, зыбкую красоту. Но едва я представлял себе холст, как вдохновение истлевало, словно клочок бумаги в беспощадных языках пламени, оставляя после лишь пепел тревоги. И тогда вновь накатывало навязчивое, глубокое и неумолимое, как океанское течение, чувство: что-то здесь не так.