WAL-STORY В плену крови

Глава 3

Ночь казалась долгой и беспокойной. Я метался в постели, разрываясь между холодным голосом рассудка и странным, но навязчивым зовом сердца. Разум твердил: это безумие, чистой воды авантюра! Ехать в неизвестность с человеком, о котором не знаешь ничего, кроме его дурманящего обаяния? Самоубийство!

Но едва эта мысль обретала форму, как её тут же смывало внезапной волной почти лихорадочной жажды приключений. Настоящий замок! Древний и овеянный тайнами. Какие только пейзажи там можно будет написать! Какие тени лягут на камень, какие истории прошепчут мне свои тёмные секреты? Это же шанс, о котором можно только мечтать! Единственный и неповторимый. А Вильгельм… он же мой друг. И его уверенность казалась таким твёрдым, таким желанным островком в море моих собственных сомнений.

Ночь так и шла по замкнутому кругу — от трезвого ужаса до пьянящего восторга, пока я наконец не провалился в короткий, тревожный сон, окончательно вымотанный этой внутренней борьбой почти под самое утро.

Ожидаемо, я проснулся совершенно разбитым. Но с твёрдым, почти иррациональным решением. Несмотря на сонливость, движения мои были отточенными и быстрыми. А разум по-странному чист и лишён прежних сомнений. С самого рассвета я начал сгребать свои небогатые пожитки в большой дорожный чемодан, с которым приехал из Лондона. Кристиан, мрачный и невыспавшийся, наблюдал за этой суетой, и его молчание было красноречивее любых упрёков. Он помогал мне, не проронив ни слова, но каждый его жест, каждый тяжёлый взгляд буквально вопил о тревоге.

Мы закончили сборы лишь к вечеру, когда за окном сгустились свинцовые тучи и запахло грозой.

— Ты уверен, что это хорошая идея? — наконец не выдержал Кристиан. Его голос заметно дрогнул. — Неужели ты не услышал ничего из того, что я говорил?

— Напротив, все твои слова достигли цели, — ответил я, и дальнейшая фраза вырвалась сама собой, странная и нелогичная. — И оттого я хочу ринуться в путь ещё сильнее. Сам не понимаю, почему, но этот прыжок в неизвестность ужасно влечёт меня. Мы с тобой прекрасно провели время, дорогой друг. И я бесконечно благодарен за твоё гостеприимство. Но дорога зовёт, и я не хочу более тебя обременять. Съезжу в замок Вильгельма, а оттуда — прямиком домой, в Лондон.

— Что ж… ладно, — он сдался, вздохнув с обречённостью. — Всё равно к моей жене скоро приедет сестра. И свободная гостевая комната нам не помешает. Но пожалуйста, Эдгар, будь осторожен.

— Постараюсь. Не думаю, что задержусь у Лазарусов надолго, — сказал я, хоть сам в это не верил.

— И насколько именно ты собираешься?

— Не знаю. Может, на пару месяцев. Дорога долгая, а мне должно хватить времени, чтобы… найти то, что ищу.

Благо, я прихватил с собой из Лондона походный набор для живописи. На случай, если вдохновение настигнет меня в дороге. Глупая, наивная надежда.

— Хорошо. Я буду ждать вестей. — Кристиан тяжёлой рукой похлопал меня по плечу, с большим усилием заставив себя улыбнуться. — И если дорога снова заведёт тебя в Бухарест, ты всегда можешь рассчитывать на моё гостеприимство.

— Спасибо. — Я улыбнулся в ответ, тронутый его преданностью. — Я запомню.

В этот момент в дверь раздался тот самый, теперь уже знакомый, властный стук.

Дверь отворилась, и в проёме возник Вильгельм. Его взгляд, холодный и тяжёлый, на мгновение задержался на Кристиане. Но уже не как на хозяине дома, а скорее как на временном хранителе чужой собственности, которую наконец-то изымают. Ни слова не проронив, он кивком велел следовать за собой. Но прежде, чем уйти, я крепко пожал руку друга, пытаясь в этом единственном прикосновении передать всё, что осталось невысказанным, прежде чем шагнуть в наступающие сумерки, навстречу тёмному силуэту, ожидавшему меня по ту сторону дверного проёма.

Возле дома уже стоял закрытый чёрный экипаж, доверху загруженный багажом. Мой чемодан тотчас подхватил слегка сгорбленный возница. Молчаливый мужчина в ливрее того же пронзительного бирюзового оттенка, что и костюм Вильгельма, на мгновение встретился со мной взглядом.

Возможно, меня подвело собственное зрение, или где-то в глубине подсознания по-прежнему звучал беспокойный голос Кристиана. Но взгляд возницы, как мне тогда показалось, был абсолютно пустым, а глаза больше напоминали отполированные морские камни. В этих безжизненных зрачках не было ни любопытства, ни усталости, ни даже отблеска простого человеческого присутствия. Это был взгляд существа, чья воля не просто истлела — она была начисто вытравлена, оставив после себя лишь идеально послушную, безропотную оболочку. Лёгкая дрожь пробежала по моей спине, но я тут же отогнал это нелепое ощущение.

Когда чемодан был пристёгнут, возница беззвучно вернулся на козлы. Вильгельм скользнул в тёмный салон экипажа и жестом пригласил меня на сиденье напротив. Я шагнул внутрь, и дверца захлопнулась с глухим, финальным звуком. Словно крышка музыкальной шкатулки. И теперь мы, две застывшие фигурки, обречены были кружиться в её тесном пространстве до самого конца мелодии.

С лёгким толчком наш транспорт тронулся с места, увозя меня всё дальше от дома Кристиана. В долгий, туманный путь до Констанцы.

Экипаж, запряжённый вороными скакунами, быстро покидал освещённые берега цивилизации. Последние огни Бухареста медленно таяли за спиной, как рассыпающиеся по полу жемчужины, поглощаемые наступающей мглой. Я прильнул к окну, наблюдая, как ухоженные фасады сменяются ветхими домишками, а те, в свою очередь, растворяются в сыром, ненасытном тумане. Вскоре и они остались позади, обнажив настоящую, дикую Румынию.

Наш путь вился каменистой лентой меж высоких холмов, закутанных в потрёпанную лесную мантию. Деревья, тёмные и безмолвные, вздымались по обеим сторонам дороги, словно стена из чёрного бархата. Вековые ели и дубы простирали к свинцовому небу свои узловатые ветви. Словно скорбные руки, застывшие в вечной, немой молитве. Лишь изредка сквозь листву проглядывали огоньки одиноких усадеб, и эти редкие точки света лишь подчёркивали всепоглощающее, почти осязаемое одиночество этих мест. Воздух, густой и влажный, пах прелой листвой, хвоей и далёким дымком — древним, первобытным запахом земли, забытой временем.

Всё здесь дышало готическим величием и призрачной меланхолией. Застывшие реки, похожие на расплавленное олово под потускневшим небом, одинокие часовни с покосившимися крестами, силуэты гор, теряющиеся в облаках. Словно каждый клочок этого пейзажа был готов позировать для полотна, полного романтического трагизма. Это была именно та Румыния, которую я искал — мрачная, загадочная и невероятно притягательная.

Стремительно сгущались вечерние сумерки. А вскоре за окном и вовсе воцарилась непроглядная тьма. Лишь изредка луна, словно равнодушный страж, бросала призрачный свет на дорогу, выхватывая из мрака то искривлённый ствол старого дерева, то каменный крест на обочине.

— Скажи… — я наконец нарушил затянувшееся молчание, — почему мы выдвинулись так поздно?

Вильгельм, чьё лицо было скрыто тенью, ответил почти беззвучно, будто сама тьма доносила его слова.

— Боюсь, только так мы успеем к назначенному часу отбытия «Артемиды». Не хотелось бы заставлять капитана нервничать.

— «Артемиды»? — переспросил я, понизив голос почти до шёпота.

— Мой корабль. Мы должны быть в порту завтра с наступлением темноты. А дорога как раз займёт не меньше суток. К тому же… — Он слегка повернул голову, и луна на мгновение осветила его задумчивый профиль. — мне так комфортнее.

— Ясно. Значит, будем ехать без остановок? — уточнил я.

— Именно так, — подтвердил Вильгельм, и в его ответе прозвучала окончательность, не терпящая пререканий.

И экипаж, не сбавляя хода, нёсся вперёд, в самое сердце пейзажей, охваченных тьмой.

А когда стрелки карманных часов, едва различимые в этом густом сумраке, слились воедино, возвещая полночь, мои веки окончательно налились свинцом, а сознание постепенно обволакивало вязкой дремотой. И я уже начал было клевать носом, как вдруг испуганно вздрогнул и вынырнул из забытья, когда где-то вдали раздался протяжный, леденящий душу волчий вой. И это был не один голос, а целый ужасающий хор, поднимающийся из самой глубины ночного леса.

Я тотчас откинул полупрозрачную шторку, прильнув к холодному стеклу. Но там по-прежнему царила непроглядная чернота, из которой выступали лишь смутные силуэты деревьев. А в противоположном углу экипажа так же бодро, как и час назад, восседал Вильгельм. Он всё ещё не спал. Его глаза, словно два тлеющих алых уголька, были пристально устремлены на меня, а на устах играла тень улыбки, холодной и любопытствующей.

— Есть идеи, где мы сейчас? — мой голос дрогнул, выдав испуг.

— Понятия не имею. Где-то среди леса, — он ответил с непринуждённостью человека, прогуливающегося по знакомому парку. — Судя по шуму, недалеко от деревни.

— Шуму? — переспросил я, не понимая.

— Ну да. Разве ты не слышишь? — Вильгельм мягко улыбнулся.

Я заставил себя успокоиться и навострил слух, старательно отсекая стук собственного сердца. И в этот момент до меня донеслось нечто. Странный, гипнотический гул, напоминающий дикое, завывающее пение, в такт которому били незнакомые аккорды струн и звенели чудные бубенчики. Это была музыка, которую я никогда прежде не слышал. Музыка, рождённая не для человеческого уха.

Но за стеклом по-прежнему была лишь темнота. Звук, казалось, исходил из самого сердца леса, из его мрачных, непостижимых недр. Не в силах совладать с любопытством, я приоткрыл окно. Леденящий ветер ворвался в салон экипажа, и тут моим глазам открылось нечто…

Мы ехали по тропе, вившейся меж сомкнувшихся крон, как вдруг за стеной из деревьев возник одинокий огонёк. А затем гуща стволов расступилась, открыв вид на узкую речку. И на том берегу, освещённое десятками костров, бушевало невообразимое, почти бесноватое веселье.

Картина, раскинувшаяся на том берегу, была достойна кисти самого Иеронима Босха. Это зрелище напоминало диковинный шабаш, лишь позаимствовавший атрибуты праздника. Десятки фигур, освещённые трепещущим светом костров, метались в каком-то исступлённом ритуале. Мужчины в расшитых кафтанах, с лицами, искажёнными экстазом, скакали туда-сюда в неистовой пляске, вскидывая ноги и извивая руки так, будто их кости обратились в змей. А женщины в цветастых юбках, подобно разгоревшимся вихрям, хаотично кружились вдоль берега. Их длинные чёрные волосы сливались с ночью, а браслеты на запястьях и щиколотках звенели пронзительным, безумным аккомпанементом.

Музыка не имела ничего общего с гармонией. Это был хаотичный гул бубнов, визг струн, надрывный рёв незнакомых духовых и хриплые, горловые крики, больше напоминающие ритуальные заклинания, нежели пение. Я видел, как молодая пара с дикими криками перепрыгнула через высокий костёр, и толпа взревела от восторга, едва искры взмыли в небо, словно рой огненных мух. Всё это было дико, первобытно и дышало такой неукротимой, почти звериной жизнью, что от этого зрелища замирало сердце.

— Что это? — прошептал я, заворожённый этим действом.

— Затянувшаяся цыганская свадьба, — голос Вильгельма прозвучал с лёгким презрением. — Среди местного сброда их достаточно. Не более чем шумные дикари, помешанные на суевериях.

— Ясно, — не отрывая взгляда, ответил я. — Но выглядит… завораживающе. В этом есть какая-то первозданная, необузданная страсть!

— Страсть, говоришь? — Вильгельм усмехнулся, и в его смехе прозвучала холодная сталь. — Их страсть поверхностна и продажна. Сегодня они пляшут до рассвета, а завтра будут обчищать карманы доверчивых путешественников на этой самой дороге. Их души столь же пестры и глубоки, сколь и черны. Они живут сегодняшним днём лишь от того, что у них нет ни прошлого, ни будущего. Их «культура» — это культ сиюминутной выгоды и громкой мишуры.

— Ты слишком строг, — возразил я, всё ещё пленённый зрелищем. — В этом безумии есть своя дикая поэзия. Они словно проживают целую жизнь, сжигая её за одну ночь.

— И оставляя после себя лишь пепел и пустые бутылки, — он откинулся на сиденье, словно устав от этого разговора. — Их веселье — это крик, заглушающий тишину их собственной нищеты. Духовной и материальной. Не обманывайся внешним блеском, Эдгар. Порой за яркими красками скрывается лишь прогнившая древесина…

Я не стал спорить. Для него они были лишь шумными насекомыми, досаждающими своим жужжанием. А для меня… для меня в этом безумном карнавале угадывались очертания той самой подлинной, необузданной жизни, которую я тщетно пытался найти в тишине своей мастерской. И пока экипаж уносил нас прочь, я до последнего смотрел в ту сторону, где пылал чуждый, манящий костёр, оставляя в душе странное смятение — смесь восторга, тоски и смутной тревоги.

Шум цыганской свадьбы постепенно растворялся в ночи, прежде чем окончательно стихнуть, уступая место мерному стуку колёс и скрипу старого экипажа. Этот монотонный ритм, словно колыбельная, окутал моё сознание, и я, наконец, поддался усталости, погрузившись в глубокий сон.

Но уже через несколько часов я проснулся, когда экипаж сменил грохот грунтовой дороги на глухой стук брусчатки. Протирая заспанные глаза, я взглянул в окно.

Мы въехали в город, что после ночного зрелища казался слишком уж серым. Низкие каменные дома теснились по сторонам узких улиц, а их черепичные крыши сливались в одно бурое пятно. На площади возвышалась скромная церковь с потемневшей от дождей иконой над входом. Ранние торговцы расставляли свои лотки с сонной неспешностью. Воздух пах свежим хлебом, горелым дымком и влажным камнем. Запах восточноевропейского утра, сдержанный и неуютный.

Вильгельм сидел напротив, и впервые за всё путешествие я заметил на его лице следы усталости. Он не ослабел, нет. Но в его безупречной собранности появилась трещина.

— А наш возница не устанет за такой путь? — прошептал я, наклоняясь к нему.

— Не беспокойся. Это один из моих самых верных спутников, — тихо ответил Вильгельм. — Он может не спать до нескольких суток во время затянувшихся путешествий. Но вот я, кажется, утомился, — добавил он, прикрыв глаза.

— А я уж думал, ты вообще никогда не спишь, — усмехнулся я.

— Никакие силы не безграничны, мой друг.

С этими словами он резко задернул шторку на своей стороне, отсекая первые лучи утреннего солнца, которые только начали пробиваться между крышами. Его фигура замерла в неестественной неподвижности. И я, чтобы не мешать, задернул и свою штору, оставив лишь небольшую щель в углу, дабы наблюдать за миром, мелькавшим по ту сторону окна.

Так мы и ехали весь оставшийся день. Лишь изредка я выглядывал наружу, отмечая, как городской пейзаж сменяется безграничными полями, а те — новыми, столь же серыми городками. И только ближе к вечеру, когда солнце, пылая багровым закатом, почти полностью скрылось за горизонтом, а небо на востоке стало густо-фиолетовым, экипаж замедлил ход. И тогда в нос ударил знакомый, резкий запах. Смесь солёного ветра, смолы и сырой рыбы.

Мы прибыли в порт Констанцы.

Сквозь щель в шторе открывался вид на бескрайнюю водную гладь, уходящую в багровеющую даль. На ней качались десятки судов, от рыбацких баркасов до более крупных шхун. Деревянные пирсы уходили в море, словно длинные пальцы. В воздухе стоял гул от голосов, скрипа лебёдок и криков чаек, устроивших базар на крышах портовых складов. Фонари ещё не зажгли, и в сгущающихся сумерках порт казался таинственным и немного зловещим лабиринтом из мачт, канатов и теней, готовым поглотить любого, кто осмелится ступить на его влажные камни.

Целые сутки в дороге превратили моё тело в скованную, онемевшую глыбу. И когда экипаж наконец замер, я с трудом выбрался наружу, едва не кувыркнувшись на влажную брусчатку. Я тяжело вздохнул, с хрустом расправляя одеревеневшие конечности. Вильгельм же выпорхнул из кареты с легкостью пушинки, будто и не проводил все эти часы в скованном положении. Напротив, он казался отдохнувшим и собранным, а его силуэт чётко вырисовывался на фоне заката. Солнце, тонущее в море, заливало небо яростным багрянцем почти того же оттенка, что и его глаза. Возница начал разгружать наши вещи и медленно поволок их в сторону судна, пока мы разминали давно затёкшие ноги.

К нам тут же подскочил уличный мальчишка лет двенадцати, без умолку тараторящий на румынском и размахивающий помятой газетой. Его лицо, покрытое веснушками, светилось надеждой, а взгляд жадно выискивал малейшую возможность наживы. Я уже собрался было вежливо отшить его, но Вильгельм опередил меня. Он шагнул вперёд, и несколько коротких, отточенных фраз, произнесённых ледяным тоном, подействовали на парнишку лучше всякого окрика. Юнец тотчас замолк, беспомощно пожав плечами и шмыгнув вглубь портовой суеты, словно испуганный грызун.

— Чего он хотел? — спросил я, уловив в голосе Вильгельма необычную жёсткость.

— Узнавал, за сколько ты готов расстаться со своим пижонским цилиндром, — саркастично усмехнулся он. — А ты сам-то как думаешь?

Было очевидно, что парнишка просто продавал газеты, но мне отчаянно хотелось разглядеть в этой ситуации хоть крупицу иного, менее приземлённого смысла.

— Ха-ха, очень смешно, — фыркнул я, потирая онемевшую шею. — Так мы сразу на корабль?

— Нет. Сперва мне нужно обсудить со своими людьми вопрос… провианта, — Вильгельм сделал едва заметную паузу, и в его глазах мелькнуло что-то отстранённое и деловое. — Мы прибыли чуть раньше срока, так что у нас в запасе есть ещё несколько часов на подготовку к отбытию. Можешь пока посетить вон тот паб в конце улицы и хорошенько перекусить. Ты наверняка проголодался после долгой дороги.

Кивнув, я направился в указанную сторону, минуя вереницу портовых складов. Воздух был густ от запахов солёной воды и гниющей рыбы. На прощанье я обернулся и увидел, как Вильгельм подошёл к бородатому мужчине в поношенном сюртуке и треуголке. Его лицо, обветренное и грубое, казалось высеченным из того же безжизненного камня, что и у возницы. Да и его взгляд был столь же пустым и обращённым куда-то внутрь себя. Что-то холодное шевельнулось внутри, но я отогнал эту мысль. И вместо глупых раздумий, повернулся и зашагал прочь, в сторону уютного огонька паба, обещавшего глоток нормальности перед новым витком этой безумной авантюры.

Заведение с вызывающим названием «У Морского Дьявола» оказалось именно тем местом, где пахло дешёвым ромом, влажным деревом и извечной тоской. Лица завсегдатаев, испещрённые морщинами, напоминали старые морские карты с проложенными маршрутами тяжёлой жизни.

С трудом, на ломаном румынском и с помощью живописных жестов я объяснил угрюмому бармену, что хочу яичный омлет, ломоть сыра и пару кусков хрустящего бекона. Простая, честная английская еда. То, по чему моя душа истосковалась сильнее, чем по любым прочим изыскам. Устроившись за липким столиком у запотевшего окна, я наблюдал за местным контингентом. Несколько оборванных матросов шумно перебрасывались костями. У стойки, словно вросший в свой стул, сидел угрюмый старик, чья трубка давно потухла. А в углу две подозрительные личности с лихорадочным блеском в глазах яростно, на пониженных тонах обсуждали что-то на своём неуловимом наречии.