WAL-STORY В плену крови

Глава 5

«Артемида» медленно, словно крадучись, обогнула основание замка. К моему удивлению, корабль миновал одинокий причал под главными воротами, где сейчас качались лишь пара утлых рыбацких лодок. Вместо этого мы направились к задней, скрытой от посторонних глаз части острова. Здесь, в глубокой тени нависающих скал, зиял широкий, практически полноценно обустроенный причал, что легко мог бы вместить не меньше пяти больших судов. Корабль бросил якорь в этой мрачной гавани, и я, подняв голову, увидел головокружительную каменную лестницу, змеившуюся вверх по скале, к высоким вратам, не менее массивным, чем двери главного входа.

Однако мой взгляд куда сильнее привлекло другое судно, уже стоявшее здесь. И это была отнюдь не мирная шхуна. Грозный, чернобокий фрегат, утыканный жерлами пушек, молчаливо покачивался на волнах. Как и «Артемида», он не имел флага. Словно корабль-призрак, чьё происхождение и цели тонули во мраке. Оставалось только догадываться, кому из семейства Лазарус принадлежал этот монстр.

Но все эти мысли в секунду померкли, стоило мне снова взглянуть на замок.

Вблизи он выглядел ещё более величественным и пугающим. Гигантское каменное строение, чьи шпили впивались в брюхо туманного неба, казалось, выросло прямо из недр скалы. Бесчисленные окна, лишённые света, смотрели на меня слепым, равнодушным взглядом, а зубчатые башни напоминали разинутую пасть, готовую поглотить незваных гостей. Я пытался вообразить себе количество комнат, ходов, залов и галерей, таящихся внутри. Сколько слуг должно сновать по этим бесконечным коридорам, чтобы это поросшее мхом чудовище хоть как-то функционировало? Мой разум отказывался постигать масштабы этих лабиринтов, рождённых в кошмарном сне архитектора.

— Впечатляет, правда? — голос Вильгельма вернул меня к действительности. Его команда, словно муравьи, в безмолвной спешке отбрасывала трап, готовя корабль к разгрузке.

— До сих пор не могу поверить, что твоя семья живёт здесь, — признался я. — Это не те полу-особняки под Бухарестом, что я видел раньше. Скорее уж настоящая крепость, требующая целой армии слуг.

— Само собой. Благо, у нас их достаточно. Именно поэтому провиант и приходится везти целыми ящиками. Теперь-то тебя это не удивляет? — он усмехнулся, и его взгляд скользнул по моему лицу, прежде чем устремился куда-то вверх, в густеющий туман. — Я распорядился, чтобы твой чемодан доставили в гостевые покои. А мы пока можем пройти внутрь и поскорее познакомиться со всеми.

— Отлично! — отозвался я, стараясь вложить в голос больше энтузиазма, чем чувствовал.

Мы двинулись по мокрым камням причала, минуя матросов, выгружавших провизию, когда мой взгляд упал на один из ящиков, что стоял чуть в стороне. В отличие от остальных, он был пуст, а слегка покрытая плесенью крышка просто валялась рядом. Я бы не обратил на это внимание, если бы не одна странность.

Проходя мимо, я увидел на внутренней стороне его крышки… царапины. Не случайные сколы или трещины в старой древесине. А глубокие, рваные борозды. Словно кто-то с обезумевшей силой скребся изнутри, пытаясь вырваться из тесной темницы. И в этот момент ледяной холодок пробежал по моему позвоночнику. Но прежде, чем ужас успел оформиться в мысль, меня окликнул Вильгельм, уже стоящий возле лестницы.

— Эдгар? Ты идёшь? — Его голос прозвучал спокойно, но в нём слышалась стальная нотка, не терпящая промедления.

Не дожидаясь ответа, он пошёл дальше, быстро поднимаясь вверх по ступеням. Подол его сюртука мелькнул впереди, и мне ничего не оставалось, как, оторвав взгляд от зловещих следов, поспешить за ним, оставив тайну царапин растворяться в сыром, солёном воздухе старого причала.

Мы начали утомительный подъём по лестнице, вырубленной в самой скале. Каждый мой шаг отдавался эхом в каменистом основании острова, словно оповещая замок о скором приближении гостя. Усилившийся ветер трепал мои волосы и неприятно обжигал кожу, однако мой спутник шёл впереди с невозмутимой лёгкостью. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне нависающих башен.

И вот мы наконец оказались перед высокими дубовыми вратами, обитыми кованым железом, изрядно почерневшим от времени. Вильгельм положил ладони на массивные ручки, после чего посмотрел на меня через плечо. В его хищном взгляде угадывалось небывалое предвкушение, а на губах застыла знакомая ухмылка.

— Добро пожаловать в мой дом, дорогой друг! — произнёс он с театральным придыханием. — Входи свободно и по собственной воле.

Странная фраза повисла в воздухе без ответа. Но разве не странностью была пропитана вся эта авантюра с самого начала?

С лёгким скрипом, словно пробуждаясь от долгого сна, ворота распахнулись. Мы переступили порог, и тяжёлое полотно дуба захлопнулось за нами с глухим, финальным грохотом, отсекающим последнюю связь с внешним миром.

Первым, что ударило в нос, была странная смесь запахов: мебельного воска, старого дерева и сырого камня, будто мы вошли не в жилище, а в тёмную усыпальницу, забывшую тепло живой души. Затем взгляд скользнул по интерьеру. Кто-то явно пытался придать замку современный вид: стены просторной прихожей были затянуты бледно-бордовыми обоями с выцветшим викторианским узором, а на полу лежала потрёпанная временем ковровая дорожка. Но вековые строения явно не желали подчиняться. Обои местами отслоились, обнажая влажный, поросший мхом камень. Дорожка протёрлась до дыр, а под ней угадывались неровные плиты пола.

Всё это напоминало дорогой костюм, надетый на скелет. Или старую актрису, неумело и жадно нацепившую на себя все новомодные наряды, не сумев скрыть свою древнюю, увядающую суть. Люстры, должно быть, когда-то сверкавшие хрусталём, теперь были густо покрыты паутиной и пылью, а их свет едва разгонял густеющие в углах тени. Казалось, будто наше появление нарушило этот безмолвный многовековой покой.

Прихожая плавно перетекала в лабиринт узких, слабо освещённых коридоров, на стенах которых висели тусклые картины в потресканных рамах. Их сюжеты отныне были совершенно неразличимы, больше напоминая смутные пятна потемневших красок, словно размытые образы в сознании безумца.

Из этого полумрака перед нами бесшумно возникли несколько слуг. Они были одеты куда опрятнее корабельной команды — в старомодные бархатные жилеты того же пронзительного бирюзового оттенка, что был фирменным цветом одежды Вильгельма.

Однако с матросами «Артемиды» их всё же кое-что роднило…

Те же безэмоциональные, пустые взгляды, в которых читалась лишь пугающая немая покорность. Молча, с отточенными движениями, они сняли с нас дорожные плащи. Их прикосновения были быстрыми и безразличными, а кожа холодна, как металл пряжек на их униформе. Затем Вильгельм властным взмахом руки отослал их прочь, и прислуга тотчас растворилась среди множества арочных проходов, оставив после себя лишь звенящую, гробовую тишину.

Мы двинулись дальше, постепенно проходя всё глубже в сердце замка. И тут, посреди очередного узкого прохода, озарённого тусклым светом редких свеч, моё сердце ёкнуло. Из тени навстречу нам выпорхнула молодая девушка в чёрно-белом платье. Своим беззвучным появлением она была похожа на Вильгельма, с его дурной манерой внезапно возникать из ниоткуда. Однако в её движениях была совершенно иная, куда более очаровательная и пленительная грация.

Она стояла перед нами, словно видение, рождённое самим сумраком замка. Её волосы были не просто рыжими — они пылали медным пожаром, отливая в темноте тревожным багрянцем, словно кровь, пролитая на бархат. А её глаза… были того же пронзительного, почти демонического алого оттенка, что и у Вильгельма. Но в них плескалось не холодное высокомерие, а живое, колкое любопытство, с которым она изучала моё лицо.

Я замер, чувствуя, как глупая, восторженная улыбка застывает на моих губах. Девушка была до неприличия прекрасна. С той самой запретной, почти божественной красотой, что заставляет сердце сжиматься от восторга и необъяснимой тоски. Вне всяких сомнений, это была сестра Вильгельма. Из его рассказов я представлял её наивной девочкой, мнящей себя принцессой, запертой среди старых залов и высоких башен. Но передо мной стояла настоящая юная леди, с осанкой королевы и взглядом хищной кошки, только что проснувшейся после долгого сна. Видимо, умение доминировать одним лишь молчаливым присутствием — их фамильная черта.

Она была почти моего роста, на вид лет восемнадцати, не больше. Однако в чертах её лица читалась не смущённая девичья мягкость, а уже сформировавшаяся, опасная женственность. Белоснежная кожа, идеальная, словно лик фарфоровой куклы, удивительно сочеталась с цветами её платья. Эта девственная, хрупкая бледность одновременно вызывала восторг и леденящий душу трепет, ибо под ней скрывалась та же мрачная загадочность, что исходила от её брата.

Задержав на мне оценивающий взгляд, она внезапно рассмеялась. Звонко, как колокольчик, пусть и с лёгкой фальшью. А затем вдруг бросилась на шею Вильгельму.

— Здравствуй, братец! Ты привёз мне подарок с Большой земли? — воскликнула она, практически повиснув на нём. Голос девушки был сладким, как патока. Однако мне показалось, что взгляд её алых глаз на мгновение вновь скользнул в мою сторону.

Я был слегка смущён, но меня поразило иное: она тоже говорила на почти безупречном английском. Пусть и с чуть более выраженным акцентом. И я мог бы объяснить себе это интересом к нашей культуре, но неужели они даже в стенах родного дома общаются на чужом наречии?

— Увы, сестрёнка, был слишком занят, — Вильгельм мягко освободился от её объятий. — Зато привёз нам дорого гостя. Прошу любить и жаловать — Эдгар Ван Хёрст. Художник и реставратор из Лондона.

На её лице мелькнула тень разочарования, быстро сменившаяся ослепительной улыбкой.

— Что ж, рада познакомиться, мистер Ван Хёрст! Боюсь, у нас так давно не было гостей, что мой брат совсем забыл о приличиях и не удосужился представить вам меня, — она с озорным укором взглянула на Вильгельма, но тот лишь закатил глаза. — Так позвольте же сделать это самой. Грета Лазарус.

Она медленно, с театральной грацией, стянула кожаную перчатку с левой руки, обнажив бледную кисть с тонкими, изящными пальцами. Я, подчиняясь вековому ритуалу, склонился для поцелуя. Её кожа оказалась обжигающе холодной, как мрамор в старом склепе.

— Ах, неужели в нашем доме появился настоящий джентльмен? Умоляю, останьтесь на подольше! — Грета игриво усмехнулась, и этот звук был сродни чистейшему звону хрусталя.

Она натянула перчатку обратно и уже было сделала шаг, чтобы уйти, как вдруг обернулась. И её взгляд изменился, став более пристальным и пронизывающим.

— Добро пожаловать в замок Лазарус, мистер Ван Хёрст. Надеюсь, вам у нас понравится…

И с этими словами она исчезла за ближайшим поворотом, оставив после себя лишь тяжёлый, сладковатый шлейф парфюма, пахнущего увядающими розами.

— Вот ведь заноза, да? — спросил Вильгельм, глядя ей вслед.

— Она удивительна! — выдохнул я, всё ещё ощущая на губах ледяной ожог её кожи.

— Многие так считали. Но не позволяй ангельскому личику себя обмануть. Поверь, в этом омуте чертей больше, чем в «Божественной комедии».

Мы двинулись дальше, и с каждым шагом мрачное очарование замка начинало обретать всё более зловещие черты. Коридоры, казалось, уходили в бесконечность, поглощаемые тьмой, которая была не просто отсутствием света, а некой плотной, почти осязаемой субстанцией. Повсюду толстым слоем лежала пыль, словно её копили здесь веками. Я жаждал увидеть хоть какие-то следы жизни — разбросанные вещи, забытые безделушки, малейший намёк на уют. Но вопреки ожиданиям здесь царила абсолютно стерильная, мёртвая пустота, словно все обитатели замка были лишь призраками, обречёнными вечно бродить по этим залам.

Изредка мы встречали на пути слуг, чьи жилеты теперь были и других цветов, очевидно, каким-то образом разделяя их на отдельные группы. Большинство из этих молодых и не очень мужчин и женщин проносились мимо нас с тряпками и щётками в руках. Беззвучные и безликие, словно манекены, они тщетно пытались хоть немного оживить это богом забытое место. Их движения были отточенными, но безжизненными, будто они были всего лишь частью общего убранства. А упрямая пыль, будто живой организм, лишь вновь оседала на полированные поверхности, едва они отворачивались.

Что поражало больше всего — это царивший вокруг полумрак. Немногие горящие свечи в канделябрах отбрасывали трепещущие тени, которые лишь подчёркивали непроглядную тьму в боковых галереях. И с каждым шагом я всё больше поражался тому, как легко Вильгельм ориентируется в этом лабиринте. Он двигался вперёд с уверенностью сомнамбулы, будто видел в темноте так же ясно, как при свете дня.

Вскоре мы вышли в главный зал. Просторное помещение с высоким, теряющимся в тенях потолком, должно было поражать своим великолепием, но вместо этого наводило тоску. По стенам, облачённым в тёмно-зелёные обои, висели ряды портретов в позолоченных рамах. Бледные лица с пустыми глазами, казалось, с молчаливым укором взирали на нас с высоты. Две массивные витые лестницы из лакированного дерева вели наверх, в ещё более гнетущие ярусы. По центру зала тянулся длинный, выцветший алый ковёр, словно след давно прошедшей кровавой реки.

Именно здесь я заметил странность, от которой по спине пробежал холодок: все окна, встречающиеся на нашем пути, были наглухо заколочены массивными досками. Ни один лучик лунного света не мог пробиться внутрь, а значит, и дневное солнце никогда не озарит эти помещения. Мысль о жизни в вечном мраке на мгновение вызвала у меня настоящую дрожь. Благо мы не стали задерживаться здесь надолго, практически сразу пройдя в смежное помещение, и я тотчас замер на его пороге.

Это была библиотека.

Но здесь таилось не просто собрание книг. Это был настоящий храм знаний, возведённый в масштабах, достойных королей. Бесчисленные стеллажи из тёмного дуба уходили ввысь, к самому потолку, прогибаясь под тяжестью массивных фолиантов. В воздухе витал священный аромат — смесь старой кожи, пожелтевшей бумаги и воска.

— А это центр наших скромных домашних собраний! — с горделивой иронией в голосе произнёс Вильгельм. — Чую, тебе здесь понравится. Мы, Лазарусы — большие ценители знаний. Особенно о жизни различных культур. Всё, что можно узнать о мире по ту сторону моря, собрано здесь. Ну, или почти всё. Стараемся возить актуальные книги из каждого путешествия. Надо же в нашей глуши хоть как-то соприкасаться с культурой и следить за прогрессом.

Я прошёл вперёд. Моё трепетное сердце художника и книгочея, учащённо забилось. Пространство между стеллажами было обставлено низкими диванами и глубокими креслами, заманчиво приглашая погрузиться в чтение на долгие часы. На свободных участках стен висели портреты прославленных творцов и великих умов — Ньютона, Канта, Рубенса, Шекспира — словно лики святых в этом пантеоне знаний и искусства.

Но больше всего меня поразили сами книги. Некоторые переплёты выглядели столь древними, что, казалось, их страницы могли рассыпаться от одного лишь неловкого прикосновения, унося с собой мудрость давно забытых эпох. Лазарусы, должно быть, потратили целое состояние, выкупая эти раритеты из частных коллекций или выигрывая на аукционах. Иронично, но в этом оплоте тьмы, похоже, хранилось больше света человеческой мысли, чем в большинстве университетских чертогов.

Мы углубились в лабиринт между стеллажами, и тут Вильгельм внезапно оживился.

— О, а вот и мой дорогой братец! — возгласил он, и в его голосе прозвучала сложная смесь насмешки, родственной теплоты и чего-то ещё, тёмного и ревнивого.

Если бы Вильгельм не обратил моё внимание, я бы, наверное, и не заметил мальчишку, развалившегося в одном из множества кресел. На вид ему было не больше двенадцати лет. Худощавый, с угловатыми коленями и плечами подростка. Его тёмные, вьющиеся волосы, похожие на мои, были всклокочены, а лицо, лишённое утончённости Вильгельма и Греты, дышало преждевременной усталостью и цинизмом. Но алые, как у всех Лазарусов, глаза горели на бледном лице холодным, оценивающим огнём, не оставляя сомнений в его происхождении.

Я сделал шаг для приветствия, и его взгляд медленно поднялся на меня. Но в нём не было детского любопытства. Лишь до ужаса глубокая, почти физическая усталость и отстранённое презрение, словно он видел перед собой не человека, а надоедливую муху.

— С возвращением, Вилли! — его голосок был высоким, но интонации — измождёнными, почти старческими, полными неизменного презрения. — Смотрю, ты не слишком-то скучал в путешествии. И даже прихватил с Большой земли новую игрушку.

Его внешний вид лишь подчёркивал наглость: растрёпанные волосы, мятая, небрежно застёгнутая сорочка, поношенный жилет с грубыми штопками. В ином месте я принял бы его за уличного сорванца. Но здесь, в этой оправе из вековых книг и бархата, он выглядел как кощунственная пародия на аристократа. Однако Вильгельм, казалось, был не то что не оскорблён, а даже развлечён. Он терпеливо усмехнулся, положив руку мне на плечо.

— Ты, как всегда, невыносимо бестактен, Юлиан, — произнёс он без единой нотки раздражения. — Но будь так добр, прояви хоть немного такта. Ведь перед тобой наш гость — Эдгар Ван Хёрст. Талантливый художник из Лондона.

Юлиан тяжело вздохнул, словно от непосильной ноши, и нехотя поднялся с кресла.

— Ну, раз уж из самого Лондона! — он раскинул руки в преувеличенном, почти шутовском жесте. — Смилуйтесь, сэр Ван Хёрст, простите невежду! Не признал в вашей просвещённой особе посланца высокой культуры! — Его слова были густо сдобрены язвительным сарказмом, но в алых глазах, тем не менее, мелькнула острая, хищная заинтересованность. — Надеюсь, мой братец сделает всё, чтобы ваш визит вышел запоминающимся.