WAL-STORY В плену крови

Глава 1

— Ну что, готов? — тихо спросил Кристиан, с маниакальным усердием поправляя галстук-бабочку на моей шее. Его ладони, пахнущие лавандовой помадой, едва заметно дрожали, а голос звенел, как перегруженный клавесин.

— К чему? — скучающе спросил я. — К параду павлинов?

Из-за тяжёлых дубовых дверей, украшенных резными драконами, доносился гул, напоминающий жужжание улья: неразборчивая болтовня, шелест кринолинов, лязг серебра о фарфор, перезвон ложек для икры и те нелепые звуки, с которыми тугие пробки выскакивают из бутылок с шампанским. Фортепиано фальшивило вальс Шопена, словно старуха, напевающая под нос забытую мелодию.

— К встрече с уважаемыми людьми! Сегодня в этом зале соберутся все сливки общества, какие только живут в округе. Для тебя это хороший шанс завести полезные знакомства и погрузиться в культурную общину. — Убрав руки от галстука, мой иноземный друг переключился на заострённые лацканы фрака, стряхивая с него несуществующие пылинки.

Его слова меня знатно позабавили.

— Культурная община… — саркастично фыркнул я, непроизвольно закатив глаза. — Эти «сливки» прокисли ещё при Екатерине Медичи. Их понятие об искусстве ограничивается ценником аукциона Сотбис и умением отличать бургундское от бордо. — И, как ни прискорбно, именно за счёт таких неразборчивых господ из высшего света я всё ещё могу посещать мероприятия вроде сегодняшнего.

Кристиан на мгновение замер, а в его глазах — этих сверкающих оливках, плавающих в янтарном бренди, мелькнуло что-то острое.

— Осторожнее с выражениями, мой друг, — сказал он, обозначив границы дозволенного коротким жестом. — Сегодня среди гостей будет барон Георг Балан-Водэ. Этот особняк — лишь одно из его владений. О нём все говорят как о человеке, чей нрав напоминает вечернюю грозу: прекрасен в своём безумии, но сметает всё на своём пути. Но ещё говорят, что он настоящий коллекционер талантов. И я намерен преподнести тебя ему сегодня вечером в качестве редкой жемчужины. Так что ты должен сыграть свою роль безупречно. И… прошу, хотя бы на время прикуси язык! Твоя язвительность сейчас как нож без рукояти. Одно неверное движение, и вмиг поранишься сам! — одёрнув уголки лацкана, Кристиан словно поставил точку в этом вопросе, оставляя едва заметный сальный след на атласе.

Я медленно выдохнул, предвкушая долгие часы в очередном карнавале тщеславия.

— Очень постараюсь. Да и не переживай ты так, для меня это не впервые. И не на таких банкетах бывал. Может, войдём уже, пока твои «культурные» друзья не выпили всё шампанское? — спросил я, кивнув на двери, ведущие в зал.

Кристиан нервно засмеялся, поправляя напомаженные тёмные локоны. Его энтузиазм напоминал мне фейерверк. Яркий, но явно затянувшийся.

— Хорошо. Только помни: здесь практически никто не говорит по-английски. Так что держись поближе ко мне, дитя туманного Альбиона, — напоследок усмехнулся он, собираясь с духом.

Его волнение можно было понять. Причудливо выглядящий иностранец мог показаться его знатным друзьям слегка подозрительным. Однако мне и вправду не раз доводилось вращаться в кругах высшей аристократии. И пусть мой опыт ограничивался лишь владениями старушки-Англии, я смутно догадывался — богатые мира сего одинаковы под любым небом.

Стоило им только узнать о моём необычном ремесле, как смазливые черты лица чудесным образом преображались в очаровательную невинность, а мрачный взгляд, растрёпанные волосы и худощавая фигура с сутулыми плечами вмиг становились частью эксцентричного образа. Не знаю, отчего знать так сильно влечёт к искусству. Но лишь краем уха услышав, что я — художник, писавший портреты многих особ, известных в их кругах, аристократы сами льнули ко мне, как мухи к разлагающемуся плоду. Так что моему спутнику не о чём было переживать.

Вряд ли сегодняшний вечер сможет меня хоть чем-нибудь удивить…

Набравшись смелости, Кристиан решительно толкнул высокие двери, и мы наконец вошли в просторный двухъярусный зал, где мраморные кариатиды, словно безмолвные стражи, поддерживали потолок, расписанный сценами из «Божественной комедии». Сотни свечей, мерцая в хрустальных люстрах, окутали нас своим теплом, пока мы пробирались сквозь толпу гостей, затянутых в парчу и бархат. Воздух, густой, как застывший крем-суп, пропитался жасминовым ароматом, терпкими нотками розмарина и воска, смешанных с чем-то неуловимо затхлым, будто стены особняка веками таили в себе множество нераскрытых тайн.

Ступая по отполированному до блеска паркету, я поражался тому, сколь безжалостно излишняя роскошь убивает любое очарование и шарм, сводя всю уникальность местного колорита к до ужаса банальной выставке собственного невежества. Весь этот калейдоскоп блеска и золота, где бриллианты на дамских шеях сверкали холоднее лунного света, смех звенел фальшью, как треснувший колокольчик, а каждое движение гостей напоминало заранее отрепетированную мизансцену.

За последние несколько лет вся эта позолоченная мишура уже успела мне порядком наскучить. Как человек с богатым воображением, избалованным глубиной теней и игрой полутонов, я давно разгадал их суть: светские собрания — не более чем театр абсурда, где статус служит шпагой, а фамильный герб — ржавым щитом. «Марионетки в бархатных перчатках», — мелькнуло в моей голове, пока я наблюдал, как маркиз с лицом выдохшегося трагика размахивает тростью, имитируя дуэль с тенью. В то время, как его спутница в платье цвета увядшей розы кокетливо роняет платок к ногам седого генерала, но её взгляд остаётся пустым, как незагрунтованный холст. Искусство фальши, доведённое до завидного автоматизма. Будто кукольник дёргает гостей за невидимые нити.

Разодетые в дорогущие наряды и облитые приторным парфюмом аристократы высших цветов общества, словно стая попугаев, повторяли сплетни, приправленные ядом: восхищались собственными победами, смаковали чужие падения и с радостью шептались о тех, с кем ещё минуту назад обменивались любезностями. Я не понимал их языка, но смысл был ясен. Эти улыбки, острые как бритвы, эти носы, вздёрнутые к потолочным фрескам, словно молящие богов о снисхождении, были красноречивее тысячи лживых слов. А вдоволь натрепавшись, влиятельные господа, как ни в чём не бывало, продолжали ритуальный обход вокруг витрин с фамильным серебром, зон для курения, игровых уголков и широких столов, переполненных выпивкой и всевозможными угощениями, что едва успевала подносить торопливая прислуга.

— Bună seara! — Внезапно ко мне подскочила дама в турнюре, напоминавшем боевой парусник времен наполеоновских войн. Веер в её руке хаотично трепетал, как пойманная в силки птица. — Dragă Christian, cine este cu tine? — Я не понял ни слова, но Кристиан быстро что-то ответил ей на румынском и подтолкнул меня вперёд, словно пешку в шахматной партии.

Недолго думая, я галантно поклонился, коснувшись губами перчатки, пропитанной мышьяковой белизной. Леди притворно рассмеялась в ответ, однако лицо её оставалось бездушным, словно улыбка фарфоровой куклы. Не дожидаясь продолжения беседы, Кристиан поволок меня дальше, едва ли не держа под локоть.

— Кто это был? — тихо спросил я.

— Супруга одного моего приятеля. Пустяк, не стоит внимания…

Конечно. Какая уж там супруга на фоне банкиров, заложивших родовые поместья ради пачки банкнот. Вдов, оплакивающих собственную совесть, как вышедший из моды кринолин. Или циничных поэтов, торгующих одами за обед в Тюильри. Тем не менее, я лишь кивнул в ответ, продолжив слепо следовать за своим торопливым спутником.

Но что было и правда удивительно: даже для моей избалованной английской натуры размах мероприятия весьма впечатлял. Хоть я и разлюбил подобные великосветские балаганы, но сегодняшний вечер позволил мне на мгновение ощутить себя дома, пусть и среди людей совершенно иной культуры, в сотнях миль от родных земель. Пожалуй, за это я мог даже поблагодарить сегодняшний банкет, хоть и приехал в Румынию с совершенно другой целью, о которой порой забывал и сам. Проходя мимо витрины с этрусскими вазами, я неожиданно поймал взглядом собственное отражение — призрака в чёрном фраке, с копной непокорных тёмных волос и медовыми глазами, в которых застыли тени былых страстей.

Отражение без утайки показывало того, кем я стал: художника-неудачника, добровольно превратившегося в гробовщика искусства. Мастера, не утратившего навыка, но растерявшего всякое вдохновение. И хотя мир порой ещё мерцал перед моими глазами отблеском былых красок, теперь это больше напоминало взгляд сквозь мутную пелену. Цвета потеряли дерзость, а от некогда эмоциональных абстракций остались лишь бесформенные осколки. Словно бледное эхо самих себя.

И именно эти размышления напомнили об истинной цели моего пребывания здесь…

Идея о посещении Румынии появилась ещё зимой, едва наступил новый 1893-й год. Однако тогда мне не хватило решимости для столь авантюрного путешествия, да и время года было не самое подходящее. Поэтому я покинул Лондон лишь в конце весны, отправившись в долгий путь до Восточной Европы.

В этом спонтанном и по-своему отчаянном путешествии я надеялся найти то, что пробудит давно угасший в сердце трепет вдохновения и даст моему творчеству новую жизнь. Ведь некогда мои картины дышали жизнью, каждый мазок был пульсом, каждая композиция — исповедью. Я прятал в буйстве красок частицы собственной души, а лёгкая абстракция среди привычных форм превращала холсты в живые существа. Высший свет обожал эту игру. Любой богач мог заказать в свои чертоги банальный портрет, отражающий скупую реальность, но лишь избранные искали для себя чего-то более сложного, в конечном итоге получая от меня настоящие картины-загадки, над которыми гости могли ломать головы до самого рассвета.

Однако за последнюю пару лет я не написал ни одной картины, что заставила бы дрогнуть… моё собственное сердце. В какой-то момент мои холсты стали заполнять лишь чопорные семейные портреты в масках благопристойности, безжизненные пейзажи и прочие до ужаса заурядные работы, безупречные в своей посредственности. Всё, что делало мои картины уникальными, в одночасье пропало, словно по дьявольскому щелчку. Но что было хуже всего — я больше не чувствовал той радости, когда каждый новый мазок ложился на белоснежный холст. Любой намёк на удовольствие от процесса безвольно сгорал в ежедневных творческих муках, оставляя после себя лишь пепел рутины. Будто я лишился неуловимой частички собственной души, без которой моё существование стало абсолютно бессмысленным.

Должно быть, именно это состояние и принято называть «выгоранием». Даже мои заказчики, казалось, начали замечать перемены и фальшь. Поток заказов иссякал с каждым днём, словно ручей в летнюю засуху. И по иронии судьбы, от полного забвения меня внезапно спасло другое занятное ремесло, которое я впоследствии всей душой возненавидел. Но именно оно теперь приносит мне деньги и, что важнее, позволяет оставаться в кругах, где имя гораздо важнее таланта.

Реставрация. Я освоил это ремесло несколько лет назад из чувства любопытства и желания попробовать что-то новое, занимаясь им параллельно с живописью. Но кто бы мог подумать, что именно эта работа станет моим спасением. И моим же проклятием. Ведь несмотря на всю благородность своего нового дела, я испытывал колоссальное унижение от того, что, будучи художником, вынужден впредь лишь копировать и восстанавливать чужие шедевры, подражая создавшим их гениям. И какая насмешка! Неспособный создать ничего своего, я оказался удивительно хорош в воскрешении чужих творений. Будто сама судьба решила сыграть злую шутку, превратив меня из творца в… эстетического падальщика.

Хотя, если быть честным, могло быть и хуже. Ведь возвращение под крыло деспотичных родителей, что с самого начала желали мне иной судьбы, было не лучшей альтернативой. Пусть я и благодарен им за помощь в продвижении моего дела. Связи отца и приданое матери так или иначе помогли мне попасть в высший свет, удержаться в котором можно было лишь благодаря трудолюбию и таланту. К счастью, и того и другого у меня хватало.

Как оказалось, лишь до поры…

Но я чувствовал, что где-то в глубине души, под слоями цинизма и разочарования всё ещё тлела та искра, что когда-то зажигала во мне страсть к творчеству. Она напоминала о себе в те редкие моменты, когда среди пыльных полотен в мастерской я вдруг замечал проблеск настоящего искусства. Когда в груди сжималось что-то старое, знакомое и… невыносимо болезненное.

Потому я и отправился в это безумное путешествие в тщетной надежде, что где-то там, за границами привычного мира, мне удастся раздуть этот угасающий огонь. Хотя разум подсказывал: возможно, некоторые вещи утрачиваются навсегда.

Почему же я выбрал именно Румынию? Думаю, на это повлиял один из моих коллег по ремеслу, с которым мы состояли в небольшом творческом клубе. Два года назад он вернулся из Бухареста, пребывая в состоянии, близком к экстазу. «Самое удивительное место из всех, где мне довелось побывать!» — восторженно повторял он. Тогда я лишь снисходительно улыбался этим рассказам, считая их обычным преувеличением. Но когда творческий кризис наступил мне на горло, я вдруг вспомнил его бесконечные описания. О причудливых дворцах, будто сошедших со страниц готического романа, о людях с лицами, хранящими многовековые тайны, о природе, где каждое ущелье словно дышит древними легендами.

Терять мне всё равно уже было нечего. Так почему бы не последовать его примеру? Если Румыния и вполовину так прекрасна, как он её описывал, то где же еще искать утраченное вдохновение, как не в этом уголке Европы, где, кажется, само время течет иначе?

И первые дни в Бухаресте действительно казались воплощением тех восторженных рассказов. Город раскрывался передо мной как старинная книга с позолоченными страницами. Широкие бульвары, вымощенные брусчаткой, вздымались к небу в обрамлении дворцов в стиле бозар, где каждый завиток лепнины шептал о былом величии. Я бродил по улицам, где восточная роскошь соседствовала с цыганскими трущобами. Зарисовывал старух в намитках, торгующих чесноком у ближайшего монастыря. Наслаждался блюдами местной кулинарии в ресторане «Casa Capșa», где интеллектуалы спорили о политике под портретами румынских вождей. Проводил вечера на уютных летних верандах, вдыхая аромат свежесваренного кофе, смешанный с запахом старых книг из ближайших антикварных лавок. За пределами столицы меня ждали мрачные замки — не просто древние, а словно выросшие из самой земли. Их шпили вонзались в низкие облака, а стены хранили шёпот столетий.

Карпаты же представали передо мной живыми. Их склоны, покрытые изумрудными лесами, дышали туманами, а горные реки пели песни на языке, понятном лишь сердцу. Особенно меня поразили закаты над Тимишоарой, когда солнце, как раскалённая монета, катилось за горы, а тени домов вытягивались, словно когти хищника. Именно тогда я впервые за год достал этюдник. Но стоило мне коснуться кисти, и волшебство тотчас рассыпалось в прах, оставляя после себя лишь грязные пятна на палитре.

Кристиан, как своеобразный гид, водил меня по самым колоритным местам. Мы посещали деревушки, где время, казалось, застыло где-то в средневековье, охотились в лесах, где тени между вековыми дубами извивались, будто живые, и ходили в круиз по вечернему Дунаю, в чьих водах игриво отражались городские огни.

Он поселил меня в своем таунхаусе. Точнее, в его румынской вариации. Том же английском комфорте, но с местным колоритом в виде резных ставней и виноградных лоз, обвивавших балкон. Наши отношения сложно было назвать настоящей дружбой. Скорее уж, взаимовыгодным союзом. Мы познакомились, когда я писал портрет его молодой жены. Кристиан тогда выступал не только как сопровождающий супруг, но и как переводчик с почти безупречным английским. Большинство же местных жителей говорили на своем певучем наречии, звучавшем для моего уха как колдовские заклинания, смешанные со славянскими мотивами.

Но постепенно волшебство начало меркнуть. Новизна впечатлений, как краска на фасаде, стиралась под дождём будней. И чем больше я видел, тем меньше восторгался. Прекрасные замки превращались в просто старые здания, горные пейзажи — в стандартные виды, а местный колорит — в набор туристических клише.

Вдохновение, за которым я приехал, упорно не приходило.

И уж конечно, его не стоило искать на званом вечере у какого-то провинциального землевладельца. Среди фальшивых улыбок, притворного блеска и пустых разговоров. Румыния открылась мне сначала как настоящая сокровищница, но очень скоро показала, что даже самые роскошные ларцы могут оказаться пустыми.

Пройдя вперёд, стараясь не отставать от Кристиана, я чувствовал на себе оценивающие взгляды замужних дам, что всегда сопровождаются притворным хихиканьем в ответ на пошлые шутки их кавалеров. В подобных местах я часто вызывал особое внимание у женщин. Не только из-за заметной и, чего уж скромничать, привлекательной внешности. Но и потому, что среди этой седой и важной публики я выглядел как милый щенок среди вышколенных борзых. Хотя возможно, сегодня мой слегка растерянный вид и мрачноватая физиономия слишком откровенно кричали: «Смотрите-ка! Простолюдин забрёл не в свой монастырь!» Впрочем, если уж быть совсем честным, к высшей аристократии я действительно имел отношение примерно такое же, как уличный кот к королевскому двору. Разве что шерсть почище.

А вечер тем временем тянулся, словно плохой роман. Я бродил среди зеркал, в каждом из которых отражался чуть более уставший вариант меня самого. Реставратор. Подделка под художника. Человек, который вдыхает жизнь в чужие шедевры, пока его собственные мечты покрываются патиной. Большую часть времени Кристиан держался рядом, стараясь познакомить меня со всеми, кого только знал в этом зале. Так очередь наконец дошла и до того самого барона.

— Multa sanatate, domnule! — Мой друг звонко хлопнул в ладоши, привлекая внимание рыжеволосого господина, чей пиджак с трудом сходился на бочкообразном животе. Отпрянув от стола с угощениями, невысокий мужчина быстро подошёл к нам, постукивая по паркету резной тростью с набалдашником в виде волчьей головы. — Эдгар, позволь представить, барон Георг Балан-Водэ! — Кристиан сделал паузу для драматического эффекта, — хозяин этого великолепного храма искусств и, судя по всему, поклонник твоего творчества.

Я поклонился, ловя на себе оценивающий взгляд мужчины. Его лицо напоминало плохо пропечённый пирог, а узкий лоб — топографическую карту с ручьями волнообразных морщин.

— Încântat de cunoștință! — прогремел он, сжимая мою руку так, будто проверял, не спрятал ли я нож в рукаве.

Кристиан затараторил на румынском, жестикулируя так оживлённо, что его напомаженные локоны запрыгали, словно живые. Я разобрал лишь своё имя — Эдгар Ван Хёрст. И слово «pictor», повторяемое с придыханием. Барон что-то буркнул в ответ, тыча тростью в мою сторону, с грацией дрессировщика, указывающего на новоприобретенного зверя.

— Он восхищен твоей «Женщиной с воронами», — перевёл Кристиан, но я заметил, как в его голосе скользнуло едва ощутимое напряжение.

Я помню эту картину. Портрет властной герцогини, прячущей лицо в тени ладоней, пока из-за её спины хищно взмывала в пустоту стая чёрных как смоль воронов, символизирующих тьму, витавшую вокруг её персоны. Банальная работа, если честно. Но людям она нравилась.

— Однако его больше интересует твой… реставрационный талант.

Барон вдруг окинул рукой стену, где висели портреты его предков. Ряд суровых лиц с одинаково холодными глазами. И после очередной румынской тирады Кристиан произнёс:

— Он хотел бы в будущем поработать с тобой в этом направлении. А насчёт проблемы с вдохновением, Георг приглашает тебя поселиться в его охотничьем домике близ Поенари. Говорит, там очень недурные виды и своеобразная атмосфера.

Я притворно улыбнулся, наблюдая, как барон вытирает пот со лба платком с монограммой.

— Ага, как же. Что ж, скажи его сиятельству, что я очень тронут, — устало пробормотал я, — но я приехал сюда не для работы над его скучной коллекцией полотен. Да и вдохновение едва ли стоит искать в компании чучел медведей и запаха древесной плесени.

Кристиан нервно закашлялся, перевирая мои слова в приемлемый отказ. Барон фыркнул, окинув взглядом мой поношенный фрак, купленный три года назад в одной из лондонских лавок.

— El crede că arta este un serviciu, nu? — проскрипел он, как несмазанные ворота. — Ei bine, atunci, slujește un om nobil.

— Он говорит… э-э… — мой переводчик замялся, — что если ты действительно верен искусству, то не должен отказывать благородному и очень уважаемому человеку в его просьбе. И, между нами, тебе правда стоит подумать! Барон достойно оценит твою услужливость.

Я вновь поднял глаза на портреты его предков. Всё те же надменные позы, те же холодные глаза. История рода, написанная маслом и пропитанная высокомерием.

— Вот как? Что ж, передай господину Балан-Водэ, что я служу только двум господам — свету и тени. И оба они удивительно равнодушны к титулам.

Кристиан перевел только половину, разбавив остальное комплиментами. Барон нахмурился. Но затем внезапно расхохотался так, что его пиджак едва не лопнул по швам. Он что-то крикнул через весь зал, и к нам тотчас подбежала служанка с подносом, полным кристальных стопок со сливовой водкой.

— Nu ești dintre cei timizi! — проревел барон, хватая две стопки и протягивая одну мне. — Nu-mi place, dar o respect! Până jos!

Часть слов мне всё же удалось разобрать самому. И его реакция меня вполне устроила. Я выпил залпом. Алкоголь обжёг горло, оставив послевкусие чернослива и чего-то горького.

— Mulțumesc, — выдавил я, чувствуя, как алкогольный жар растекается по щекам. Единственное румынское слово, которое я знал, помимо «вино» и «где найти туалет?»

Барон что-то сказал моему спутнику, многозначительно посмотрев на мои руки. А затем бесследно растворился в толпе, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и неудобных предложений.

— Эдгар! Ну я же просил вести себя прилично! — прошипел Кристиан, хватая меня за локоть с силой, достаточной для того, чтобы остановить разъяренного быка, но недостаточной, чтобы заставить меня раскаяться.

— По-моему, всё прошло прекрасно, — я ухмыльнулся, лениво вращая пустую стопку. — Он же не вызвал меня на дуэль. А это уже прогресс по местным меркам.

— Прогресс?! — Кристиан закатил глаза так выразительно, что мог бы преподавать актерское мастерство в театре. — Я переводил твои слова так, будто переписывал кровавые сцены Шекспира для детского утренника! Скажи, ну почему с тобой так сложно?! И почему ты вообще так ненавидишь реставрацию? Ты ведь… — он развел руками в поисках подходящей метафоры, — ты как волшебник, возвращающий жизнь тому, что считалось потерянным навсегда!

Я провел ладонью по лицу, ощущая, как под кожей пульсирует знакомая боль.

— Волшебник? — фыркнул я. — Скорее уж таксидермист, набивающий чучела умерших шедевров. И я не ненавижу реставрацию. Просто мне тошно от мысли, что я подделываю вдохновение давно почивших гениев, пока моё собственное медленно умирает от нехватки воздуха. Что в этом деле можно любить?! — Мой голос прозвучал резче, чем планировалось. В висках застучало: опять эти проклятые мигрени, начавшиеся после рокового заказа на воскрешение сгоревшего Рембрандта.

— Господи, ты просто невыносим! И вообще… ох, смотри-ка! — внезапно оживился Кристиан, по щелчку сменив тему и вновь схватив меня за локоть, — там же маркиза де Валенти! Она обожает искусство и…

— И выглядит так, будто последний её портрет писался еще при Наполеоне, — прервал я, освобождаясь от его хватки. — Нет уж, хватит с меня болтовни.

Мой друг вздохнул с выражением человека, безуспешно пытающегося объяснить попугаю теорию эпициклов. После чего подхватил с ближайшего стола бокал с бурлящим шампанским, окончательно утратив надежду познакомить меня хоть с кем-то. Оно и к лучшему.

Через некоторое время за окнами особняка наступила ночь, а в зале почти не осталось людей, с кем мне не довелось бы побеседовать. Как оказалось, у Кристиана достаточно много друзей, что было совершенно не удивительно. С его даром убеждения он мог бы заставить рыбу купить велосипед, а меня — поверить, что этот вечер не был полным провалом.