WAL-STORY В плену крови

В оставшееся время я просто бродил туда-сюда, разглядывая «сокровища» хозяина дома: потёртые гобелены, пыльные витрины с безделушками и прочие свидетельства богатства, не подкрепленного вкусом. Каждый экспонат здесь будто кричал: «Смотрите! Я дорогой!» Но ни один не шептал: «Я прекрасен…»

В конце концов, я не выдержал и отвёл Кристиана в сторону от основной толпы, остановившись возле лестницы, ведущей на второй ярус зала. Мой друг стал куда хуже стоять на ногах, слишком сильно налегая на алкоголь за последний час. А значит настал отличный момент для тактического отступления.

— Надо же, — торжественно заявил я, подхватывая его под руку, — ты выглядишь так, будто готов либо обнять весь мир, либо послать его ко всем чертям. В любом случае, думаю, нам пора домой.

— Нет-нет! — замотал головой Кристиан, едва не потеряв равновесие, — Вечер только начинается! Вот увидишь…

— Того, что я уже увидел, — перебил я, направляя его к выходу, — более чем достаточно для одного вечера. Давай-ка лучше проветримся, пока ты не устроил какую-нибудь нелепую сцену.

И мы почти ушли прочь, когда музыка в зале заметно притихла, а из-за спины стал доноситься заговорщический шёпот и тихие женские вздохи. В тот же миг я остановился, рыская взглядом в попытке найти источник этого внезапного интереса.

Мне понадобилось не больше секунды, прежде чем взгляд сам остановился на мраморной лестнице, по ступеням которой неторопливо спускался вниз незнакомый мне человек. В отличие от прочих гостей в их унылых тёмных нарядах, он был одет в изящный бирюзовый костюм старинного покроя, словно сошедший прямиком с пыльных витрин минувших веков.

Неужели он был здесь всё это время? Нет. Быть не может! Я бы непременно заметил его раньше. Слишком уж яркой, почти неестественной печатью лежала на нём абсолютная непричастность к этому блёклому миру. Его движения были чересчур плавными, словно он не шагал, а практически скользил по воздуху, не производя ни звука. Он был молод и поразительно красив, в отличие от остальной знати. Нетронутая морщинами кожа отливала мерцающей белизной, как утончённый фарфор, просвечивающий на свету. Роскошные светлые волосы струились мягкими волнами, переливаясь, точно позолота на старинной миниатюре. Всё в нём было безупречно и оттого слегка пугало. Он казался созданным из контрастов. Хрупкий, как первый зимний лёд, но в то же время непоколебимый, словно вековой утёс.

— Кто это? — настороженно прошептал я, не в силах оторвать взгляд от его глаз, что в переполненном людьми зале будто бы впивались именно в меня. Пусть и привлекало в них совсем другое.

Они были глубокого алого цвета, как кровь на чистом снегу. Я никогда раньше не встречал людей с таким удивительным цветом глаз, хоть и, кажется, слышал о подобном явлении. Однако сейчас, в полумраке высокого зала, они казались чем-то совершенно неестественным. Будто за ними скрывалась не радужная оболочка, а глубокая бездна, налитая вином потаённого прошлого. Эти глаза беспощадно приковали меня к месту, едва блондин остановился у подножья лестницы. И в этот момент всё моё существо пронзила странная, неведомая тревога.

— Его зовут Вильгельм, — прошептал Кристиан, внезапно оживившись. — Редкая птица в нашем кругу. Не думал, что он соблаговолит появиться сегодня. Он… что-то вроде призрака высшего света. Приходит лишь тогда, когда сам пожелает.

Затем пригнулся ближе, и от его дыхания пахнуло шампанским с примесью чего-то сладковато-перебродившего.

— О нём мало что известно. Знаю лишь, что он — последний отпрыск рода Лазарус, чьи корни уходят так глубоко во тьму веков, что его предки жили ещё во времена, когда эти земли звались Валажским Княжеством. Мой дед клялся, что был знаком с одним из них и вечно млел от этого факта, как школяр перед борделем. Говорил, их состояние столь велико, что свои богатства они хранят не в банковских чеках, а исключительно в золоте. В том самом, что хранится в пузатых сундуках с гербами, запертых где-то в их родовом замке.

— В замке? — удивлённо переспросил я, повернувшись к Кристиану.

Я видел местные крепости. Развалины и музеи, каменные скелеты былого величия. Но чтобы кто-то всерьёз до сих пор жил в таком месте?

— Да, в замке, — раздался за моей спиной голос, мягкий, словно бархат, но холодный, как сталь. Он прозвучал так внезапно, что я тотчас вздрогнул, будто вор, застигнутый на месте преступления.

Обернувшись, я увидел перед собой Вильгельма, ехидно ухмыляющегося моему испугу. Его рубиновые глаза напоминали взгляд кота, загнавшего в угол беспомощную мышь. Приторная улыбка была безупречной и совершенно неестественной. Слишком белые зубы, слишком сухие губы, слишком много холода в мимике, словно высеченной на лице каменной статуи. Он был почти на голову выше меня и слегка шире в плечах. От чего его бесшумное появление казалось ещё более неожиданным.

— Простите моё внезапное вторжение, — галантно произнёс он. Его английский лился как шёлк, скользящий по обнажённой коже. Ни намёка на акцент. Лишь лёгкая, грассирующая мягкость, будто он говорил на этом языке дольше, чем существует сама Англия. — Я не хотел прерывать вашу беседу, но моё любопытство взяло верх.

Его взгляд скользнул по мне, как морозный ветерок по спине.

— Вы ведь не здешний, верно? Приехали поглазеть на местные диковинки?

Я раскрыл рот, но Кристиан, перебивая, выпалил первым.

— Мой друг Эдгар — художник из Лондона! Приехал искать в наших краях свою новую музу. Ведь его собственная, кажется, испустила дух без надежды на воскрешение! — насмешливо фыркнул он, всё хуже контролируя собственный язык.

Однако Вильгельм даже не удостоил его взглядом, проигнорировав словно назойливую муху. Всё его внимание сейчас было приковано ко мне. Это пугало и интриговало одновременно.

— Ах, Лондон… — произнёс он, растягивая слово так, будто смаковал редкий сорт вина. — Я помню каждый свой визит в этот удивительный город. В особенности чудесных людей, с кем мне довелось повзаимодействовать. Но ваш друг обмолвился о некой музе. Чем же вы занимаетесь?

Он вытянул вперёд руку, опираясь на трость с изящной гравировкой. Чёрный лак её поверхности мерцал, как крыло ворона при свете люстр.

— Пишу картины. Вернее, писал, пока не растерял к этому страсть, — признался я, хотя обычно не откровенничал с незнакомцами о своих творческих муках. Но в его взгляде было что-то гипнотическое, заставляющее говорить правду, словно он уже знал её и лишь ждал, когда я наберусь решимости.

— И, стало быть, вы надеетесь вернуть её. Поэтому проделали столь долгий и наверняка полный трудностей путь лишь для того, чтобы оказаться… здесь? — он очертил рукой помещения зала и окинул их взглядом столь презрительным, что мне стало почти стыдно за своё присутствие. — Разве в Лондоне недостаточно утончённо-скучных вечеров?

Я невольно рассмеялся. Наконец-то кто-то сказал вслух то, о чем я думал весь вечер. Похоже, этот человек единственный, кто понимает меня в этом зале. Глядя на то, сколь скучающим был его взгляд и тоскливым голос, я будто бы посмотрел на своё собственное отражение.

— Вы совершенно правы. Изначально я искал в Румынии нечто такое, от чего кровь стыла бы в жилах, а сердце забилось чаще. Но нашел лишь шампанское, которое, кажется, разбавили водой. И разговоры, достойные провинциального клуба садоводов.

Вильгельм задумчиво прикоснулся к подбородку тонкими пальцами.

— Как занятно. Быть может, я смогу вам помочь, предложив нечто более… будоражащее?

Он бросил беглый взгляд на Кристиана, и тот вдруг забормотал что-то невнятное, после чего поспешно ретировался прочь из зала, будто подчиняясь незримому приказу. Странно, обычно его не так-то просто согнать с места. Не знаю, что заставило моего приятеля уйти, но я находил эту ситуацию немного неловкой. Однако Вильгельм лишь задорно рассмеялся, прихлопнув меня по плечу.

— Похоже, ваш друг решил нас оставить. Должно быть, выпитое шампанское дало о себе знать. С кем не бывает. Не желаете ли продолжить нашу беседу на балконе, подальше от толпы? Этот коктейль из дешёвых духов, пота и притворства уже начинает действовать мне на нервы.

Мы определённо поладим.

— Читаете мои мысли, господин Лазарус, — ответил я, чувствуя, как внутри что-то тревожно забилось, но любопытство по-прежнему перевешивало страх.

— Можно просто Вильгельм, — поправил он, лёгким движением касаясь моего плеча. Холод его пальцев чувствовался даже сквозь плотную ткань. — И давай перейдём на «ты». В знак… зарождающейся дружбы.

Он произнёс это с такой сладостной интонацией, что у меня невольно перехватило дыхание. Этот человек напоминал старинный яд в хрустальном флаконе. Изысканный, дорогой, но смертельно опасный. И самое ужасное — мне уже хотелось сделать глоток.

Вильгельм взял трость подмышку и ловким движением подхватил с подноса последний бокал шампанского, будто заранее знал, что он останется именно для него.

— Как будет угодно, — ухмыльнулся я, чувствуя, как попадаю в паутину, сотканную из шёлка и стали.

Мы скользнули к одной из арочных дверей, где лунный свет, преломляясь в витражных стёклах, рассыпался по полу мерцающей мозаикой. Второй этаж особняка давал желанную отстранённость от шумящей внизу толпы, а полукруглый балкон открывал чарующий вид на боковой двор, где среди геометрически подстриженных тисов замерли в вечном танце фигуры нимфов и фавнов. За кованой оградой особняка раскинулся город. Его огни утопали в ночном тумане, сверкая, как театральные декорации, увиденные сквозь неплотный занавес. Ветер обнял нас желанной прохладой, смывая с кожи липкий налёт светских притворств.

— Совершенно иной мир, не правда ли? — Вильгельм оперся на балюстраду, и лунный свет очертил его профиль. — В такие моменты начинаешь как никогда ощущать сладость свежего воздуха. К слову об этом. Ты куришь, Эдгар? — спросил вдруг он.

— Никогда не находил в этом удовольствия. Хотя в моём кругу всегда хватало любителей посмолить.

— Похвально. А что насчет алкоголя? — его алые глаза сверкнули, словно рубины в темноте. — Говорят, Бодлер писал свои «Цветы зла» с бокалом в одной руке и пером — в другой.

— Бодлер мог позволить себе такой стиль. Его гений прощал всё. Я же… — голос сорвался, и я внезапно ощутил всю горечь признания, — всего лишь пустышка. Мои руки помнят движения кисти, но душа забыла язык красок. И всё же алкоголем я иногда грешу, хоть и очень редко.

Вильгельм повернулся ко мне, продолжая вертеть в руках бокал с шампанским.

— Расскажи мне о своем стиле. Каким он был, когда ты ещё… чувствовал?

Я закрыл глаза, позволив ожить воспоминаниям.

— Думаю, его можно было назвать «натурализмом с оговорками». Я стремился не просто перенести реальность на холст, а дополнить её хаотичными, абстрактными эмоциями. Точная анатомия, безупречная перспектива, но всегда с элементом недосказанности и какой-то едва уловимой экспрессии. Словно истина начала растворяться прямо на глазах у зрителя. Как будто он видит лишь её часть, а остальное должен домыслить сам.

Мои пальцы непроизвольно вывели в воздухе знакомый жест — широкий мазок, каким я когда-то создавал свои знаменитые «искажённые фоны».

— Например, портрет герцогини Моргутской. Её прелестное лицо было прописано до последней ресницы, но платье превращалось в водопад синевы. Или «Танцовщица в сумерках». Её тело застыло в совершенной позе, а мир вокруг таял, как сон при пробуждении. — Голос внезапно сорвался. — Раньше мои работы дышали жизнью. Смелые, почти бунтарские решения. Критики называли это поэзией контрастов, а покупатели платили бешеные деньги за эту игру между реальностью и воображением. Но затем… что-то сломалось. Невольно я стал писать иначе. Аккуратно, технично, бездушно. Как ремесленник, но точно не творец.

Вильгельм задумчиво провёл пальцем по краю бокала, заставив стекло звенеть.

— Ты описываешь это так, будто уже похоронил эту часть себя.

— Потому что так и есть, — горько усмехнулся я. — И что хуже всего, дабы продолжить безбедное существование, мне пришлось использовать более стабильное и прибыльное дело. Теперь я по большей части реставрирую чужие шедевры, как гробовщик, подкрашивающий трупы. Или скорее уж, как дурацкий попугай, лишь имитирующий человеческую речь. Реставрация — почётное и надёжное ремесло, не спорю. Но оно как… как поцелуй сквозь вуаль. Ты ощущаешь лишь форму. Но не жар.

Вильгельм повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул странный огонь.

— Знаешь, несмотря на всё, что ты сказал, я отчётливо вижу, что в тебе ещё живёт искра. Та, что горела в Гойе, когда он писал «Сатурна». В Караваджо, когда тот смешивал краску с собственной кровью. — Его голос стал глубже, обретая гипнотические обертона. — И возможно именно я буду тем, кто раздует эту угасающую искру в бушующее пламя. Но сначала признайся. Что ты видишь, глядя на меня глазами художника?

Вопрос повис в воздухе, словно лезвие гильотины. Я постарался внимательнее вглядеться в силуэт Вильгельма, что словно не отбрасывал тени. В бледно-розовые губы, из которых не выходил пар. В стеклянные глаза, что невозможно было прочесть.

— Я вижу… иллюзию, — наконец прошептал я. И в этот самый момент, впервые за последние годы, в груди на мгновение вспыхнуло что-то живое. Страх? Азарт? Надежда? Или последний вздох вдохновения, что ещё живёт внутри меня, но никак не может пробудиться?

Его смех прозвучал как шелест старинного пергамента.

— Прекрасный ответ, — улыбнулся он. — Как и было обещано, я постараюсь тебе помочь. Поверь, в этих землях ещё остались места, где спит настоящая магия. Наверняка Кристиан водил тебя лишь по проторенным тропам, словно очередного восторженного туриста. Я же покажу тебе истинное сердце Румынии. Такое, от которого кровь стынет в жилах, а душа наполняется чувствами, коих раньше никогда не испытывала. Поверь, у меня в этом вопросе имеются… — Вильгельм сделал паузу, будто взвешивая слова, — особые познания. К тому же мы отлично проведём время!

Ветер внезапно усилился, обвивая нас холодными пальцами. Где-то вдали раздался волчий вой. Протяжно, словно скорбь по покойнику.

— Во всяком случае, до моего отъезда, — продолжил вдруг он.

— Отъезда?

— Именно. Долгие путешествия заметно утомляют. Поэтому совсем скоро я отправлюсь в родную обитель Лазарус. В тот самый замок, что тебя так заинтересовал.

— И что же ждёт тебя дома? — не удержался я от вопроса.

— О, ты даже не представляешь… — В его улыбке появился странный азарт. — Но не тревожься, mon ami! У нас впереди будет достаточно времени, чтобы разжечь в тебе тот огонь, который ты считал потухшим навсегда. До отправки ещё несколько дней, так что беспокоиться не о чем.

Что-то в его словах заставило моё сердце биться в ускоренном ритме. То ли предвкушение, то ли древний инстинкт, кричащий об опасности

— Что ж, очень признателен, — наконец выдохнул я.

— Замечательно! Рад это слышать.

Внезапно я заметил кое-что любопытное.

— Ты так и не выпил. Неужто такой интересный разговор? — сказал я, глядя на нетронутый бокал в его руке.

— Ох, верно. Но на самом деле я просто не очень-то люблю шампанское. Предпочитаю… другие нектары. Да и у этого, — его слова оборвались одним долгим глотком, после которого бокал бесследно опустел, — удивительно кислый вкус.

Я не нашёл, что ответить. Луна, выглянув из-за туч, осветила его лицо, прекрасное и пугающее, как лицо ангела на надгробии. И в тот момент я понял, что уже втянут в игру, правил которой не знал. Но выйти уже не мог.

Какое-то время мы с Вильгельмом продолжали стоять на балконе, болтая на самые разные темы. И с каждой минутой этот таинственный аристократ затягивал меня в свои сети всё сильнее. А когда время стало подбираться к полуночи, гости банкета начали постепенно расходиться, включая и нас двоих. Выйдя к подъездной аллее, освещённой колеблющимся светом газовых фонарей, мой новый приятель проводил меня к экипажу. Внутри уже сидел Кристиан. Бледный, словно призрак.

Но прежде чем я залез внутрь, мы с Вильгельмом обговорили планы и назначили встречу на завтра.

— Увидимся, Эдгар, — сказал он, захлопывая дверцу. В мерцающем свете его улыбка казалась слишком широкой, обнажая белые зубы. И на мгновение мне показалось, что его клыки выглядят чересчур заострёнными. Но, должно быть, это всего лишь игра теней.

Экипаж тронулся, и я уставился в тёмное стекло окна, где моё бледное отражение смешивалось с пробегающими тенями ночного города. Всю дорогу до дома Кристиан молчал, а я продолжал разглядывать открывающиеся виды, размышляя о случившемся. Этот вечер всё-таки смог меня удивить. И пусть что-то во мне до сих пор кричало об опасности, усталость и отчаяние успешно заглушили этот голос. Ведь если Вильгельм и вправду может вернуть мне творческий азарт, пусть даже ценой, о которой я боюсь размышлять… разве это не стоит риска?

Глава 2

Последние отзвуки праздного балагана давно растворились в чернильной густоте летней ночи. Но сон бежал от меня, словно дикий зверь от факела, пока я, пленённый муками собственного разума, вновь и вновь прокручивал в памяти клочья минувшего вечера. И только под утро, когда стекло окна побелело от предрассветной мути, меня наконец выбросило на безмятежные берега царства Морфея. Однако на самой его грани я едва успел осознать одну жутковатую деталь: среди всех минувших событий в моей памяти не осталось ничего, кроме одного-единственного лица.

Лица Вильгельма.

Его манеры, отточенные будто холодный клинок. Его речь — словно сладкий яд, капля за каплей парализующий волю. Один лишь недолгий разговор с ним обратил в прах все мои прежние впечатления от этой богом забытой страны. Все пейзажи, замки и унылые встречи — всё в миг померкло, как дешёвая мишура в свете настоящего неогранённого алмаза. Казалось, вся эта поездка в Румынию, всё моё творческое странствие было лишь долгой и утомительной дорогой к этой единственной роковой встрече.

И всё же сквозь упоение сквозило смятение. Бессонная ночь, эта беспощадная повитуха ясности, медленно открывала мне глаза на подлинную картину нашего диалога. С ужасом я осознал, что не могу воскресить в памяти ни единой обсуждавшейся темы, ни одной остроумной шутки, над которыми я совершенно точно смеялся. Даже мои собственные отточенные на светских встречах колкости куда-то испарились. Всё, что осталось — лишь унизительное признание в своём творческом бессилии и его обещания найти столь желанное исцеление.

Словно я не беседовал, а лишь смиренно исповедовался.

Но мы же говорили! Мы парили в самых высоких сферах, мы касались запретных тем, я чувствовал жар спора и прохладу согласия. От всего этого в памяти осталось лишь смутное, но интенсивное пятно, напоминающее кофейный развод на мятом пергаменте. То самое состояние, когда трещина между мирами ненадолго разверзается, а потом бесследно смыкается. Я был пьян, не прикасаясь к алкоголю. Я был счастлив, не имея на то ни единой внятной причины.

И теперь, измождённый и лихорадочный, я жаждал лишь одного — новой встречи. Пусть воспоминания о предыдущей были рваными, как обрывки дурного сна. Пусть, не будь свидетельств Кристиана и прочих гостей, я и вовсе мог бы счесть Вильгельма не более чем порождением своей иссохшей фантазии.

Но он был реален.

Вильгельм Лазарус существовал. И мы ещё не раз встретимся вновь, едва солнце скроется за горизонтом и на город опустится его законная владычица — тьма. Таково было его условие. Встречаться ночью, когда город начинает жить своей истинной жизнью, чтобы до самого рассвета блуждать в его потаённых уголках в поисках выхода из творческого плена.

А потому я отринул последние сомнения, как рой надоедливых мух, и с головой окунулся в этот бездонный омут…

Так несколько последующих вечеров слились в один долгий, пёстрый и невероятно дурманящий карнавал. Кристиан, мой добрый и такой приземлённый ангел-хранитель, каждый раз вцеплялся в моё плечо, едва заслышав шаги в прихожей в неурочный, ночной час. Он раз за разом твердил, что дружба с Лазарусом — это игра с огнём в пороховом погребе. Но никогда не мог описать, чем именно вызваны столь резкие слова. Никаких фактов, лишь смутный, животный ужас, исходивший от одной его древней фамилии.

Не знаю, что им двигало — трезвый рассудок, внезапная ревность или же слепая интуиция, — но я был готов к любой авантюре. Я ведь уже сделал свою главную ставку, сорвавшись с насиженного места и махнув в эти причудливые края. Так что впредь лишь продолжал начатое — рыл землю ногтями в поисках того волшебного ключика, что когда-то так глупо выронил из кармана собственной души. И метод моего нового проводника оказался поистине виртуозным в своём безумии.

Мы путешествовали по изнанке Бухареста, где каждый вечер наполнялся головокружительным опытом, смешивающимся в причудливую спираль новых впечатлений. Мы наблюдали, как в тёмных подвальчиках, пропахших потом и дешёвым парфюмом, проходили артхаусные спектакли для особых ценителей, где обнажённые женские тела в дымном полумраке изображали бесноватых суккубов, вскрывавших самую суть человеческих пороков. Исследовали залы городской кунсткамеры, где Вильгельм с холодным, почти хирургическим интересом делился со мной мыслями о бренности человеческого бытия, звучавшими как отпевание всему нашему роду. Мы пили вино столь древнее, что обжигало не кислотой, а почти осязаемой тяжестью веков. Едва не сорвали деревенскую свадьбу, когда мой спутник, опьянев от сливовицы и собственного презрения, вступил в яростный спор с местной цыганской диаспорой, болтавшей суеверные слухи, шипя на него, как обезумевшие коты на призрака. Он не спорил. Он изливал на них ядовитый поток насмешек, от которого все их проклятия казались детским лепетом.

Мы чудом унесли оттуда ноги, решив, что махать кулаками — удел людей подготовленных. Собственно, глядя на таковых, прошли ещё несколько вечеров. Мы весело проматывали деньги в подпольных бойцовских клубах, земля в которых была густо залита высохшей кровью, а периодические смерти на импровизированной арене вызывали у Вильгельма не просто восторг, а нечто сродни эстетическому экстазу. Мы пробовали сомнительные вещества в заброшенных хижинах, и сквозь дыры в потолке на нас смотрели уже не звёзды, а расплывающиеся в синеве бредовые очи иного мира. Однажды мы даже заглянули на оккультный обряд, где ряженые в простыни простолюдины с комичной серьёзностью читали зловещие заклинания и пили из бокалов кровь. Вильгельм, взволнованный с первых секунд, тоже рискнул отхлебнуть багряной жидкости, после чего смерил культистов взглядом, полным ледяного разочарования. «Свиная…» — бросил он с таким презрением, словно ему подали дешёвый суррогат вместо марочного кларета. И весь обряд мгновенно обратился в жалкий, кустарный балаган.

Подводя черту под этим безумием, я понимал: Вильгельм не устраивал для меня пустых представлений. Скорее уж проводил по кромке бездны, заглядывая в которую, я должен был вновь ощутить хоть что-нибудь. Он с фанатичным упорством пытался высечь огонь там, где осталась лишь холодная зола. И нельзя было отрицать — он вкладывался в этот процесс всей своей порочной душой.

Результат, однако, оставался нулевым. Вдохновение было подобно неверной птице, что и не думала возвращаться в опустевшее гнездо. Но хотя бы процесс ожидания перестал быть столь утомительным.

Ведь и сам Вильгельм, даже вне этого головокружительного калейдоскопа был невероятно очарователен. Редкими тихими вечерами в глухих пабах или на открытых террасах он раскрывался как собеседник, чей ум был острее бритвы, а эрудиция вызывала головокружение. Жаль, его компания была доступна лишь под покровом тьмы. Ведь днём его, судя по всему, с головой поглощали дела, предшествовавшие отъезду. Но я и не смел жаловаться. Он уже сделал для меня больше, чем кто-либо другой. Подарил остроту ощущений, после которой привычная жизнь казалась выцветшей гравюрой.

Но игра ещё не была окончена. В запасе оставались считанные ночи, и во мне тлела упрямая надежда, что Вильгельму всё же удастся взломать склеп, где заживо похоронил себя мой дар, и силой извлечь его на свет.

* * *

И вот наступил очередной поздний вечер. Финальный аккорд в этой гротескной симфонии. Если мои подсчёты верны, эта ночь станет последней в компании Вильгельма. Интрига витала в воздухе, густая и пряная, как дым от дорогой сигары. Приберёг ли он для развязки нечто такое, от чего кровь застынет в жилах и заставит трепетать даже мою, казалось бы, бесчувственную душу? Признаюсь, предвкушение не покидало меня весь день, делая привычную реальность призрачной и блёклой. К семи вечера я стал похож на заводную игрушку, чью пружину вот-вот отпустят.