WAL-STORY В плену крови

Глава 6

Оставшись наедине, я принялся за приготовления.

Комната по-прежнему утопала в сумерках, и лишь тусклый свет камина, растопленного слугой, отбрасывал на стены мои беспокойные тени. Смахнув с широкого зеркала на туалетном столике слой пыли, я принялся укрощать свои непослушные тёмные пряди. Отражение возвращало мне взгляд человека, в чьих глазах плескалась смесь тревоги и давно забытого предвкушения. Я волновался, но заинтригован был куда сильнее. По отдельности каждый из Лазарусов был ярким и в чём-то даже пугающим аккордом. Но мысль о том, чтобы услышать всю эту странную симфонию разом, заставляла моё сердце биться заметно чаще. Грядущий семейный ужин обещал зрелище, перед которым стыдливо меркли все скучнейшие светские рауты Лондона.

Я открыл чемодан, и пальцы сами нашли то, что искали: серые шерстяные брюки, просторный жилет того же оттенка и свежую сорочку из тонкого батиста. Серый — цвет, который я всегда ценил за его благородную сдержанность и практичность. Он не кричал, но позволял подчеркнуть детали. Переодевание стало для меня неким ритуалом. Успокаивающей рутиной, возвращающей ощущение контроля. Решив не брать галстук, я расстегнул верхние пуговицы. Формальности в этом доме, казалось, были не к месту. Здесь царил иной, более древний и гибкий этикет.

Ровно без пяти девять в дверь постучали, и на пороге возник Вильгельм. Он был одет куда свободнее, чем прежде: тёмно-синие брюки, белая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Глубокий вырез на груди был обрамлён изящными оборками из тонкого батиста, что придавало его образу расслабленную, почти поэтическую небрежность. О его пристрастии к бирюзовому напоминало лишь изысканное ожерелье с крупным аквамарином — холодным камнем цвета морской бездны, что лежал в ложбинке между ключицами.

Он окинул меня быстрым, оценивающим взглядом, и на его губах вспыхнула снисходительная ухмылка.

— Ну что, готов окунуться в пучину моего семейного бытия? — его голос прозвучал низко и бархатисто, а во взгляде плясали знакомые искорки самодовольства.

Во мне же всё сжалось в тугой, лихорадочный комок. Страх и любопытство сплелись воедино. Вздохнув поглубже, я выпрямил плечи и с показной уверенностью встретил его взгляд.

— Готовность — понятие относительное, — парировал я, поправляя манжет. — Тем более, что выбора у меня всё равно нет. Можем идти?

— Непременно! — он обнажил зубы в стремительной улыбке, и мне показалось, что его взгляд на мгновение задержался на моей шее. — Самому не терпится поскорее сесть за стол. Не представляешь, как я голоден… — В его алых глазах на мгновение вспыхнул такой первобытный, ненасытный огонь, что по спине пробежал холодок. Но он тут же погас, растворившись в привычной маске томной учтивости.

И всё же, этот мимолётный проблеск был куда красноречивее любых слов. Грядущий ужин обещал быть не просто трапезой. Это было священнодействие, и я, ничего не ведая, уже подходил к его алтарю.

Мы вновь зашагали по бесконечным коридорам, на сей раз направляясь к банкетному залу. Месту, где мне ещё не доводилось бывать. Нервы заставляли сердце биться чуть чаще, но предвкушение нового опыта по-прежнему было сильнее страха. Вильгельм, казалось, читал мои мысли с пугающей лёгкостью.

— И всё-таки ты волнуешься, — произнёс он, беззвучно ступая по ковровой дорожке. В его голосе отчётливо звучала ехидная усмешка.

— Так заметно? — выдохнул я, чувствуя, как предательское тепло разливается по щекам. — Просто не хочу опозориться перед твоей семьёй. Мне, конечно, доводилось бывать в аристократических домах, ибо их владельцы очень любят держать при себе людей искусства, словно диковинных попугаев. Но твоя семья… — я запнулся, подбирая слова. — иная. Я думал, необычен лишь ты один, а остальные родичи окажутся скучным собранием богачей, прячущих свою пустоту за фамильным серебром. Но всё оказалось куда сложнее. И бесконечно интереснее!

— Я знал, что смогу тебя заинтриговать, — он мягко коснулся моего плеча, и его пальцы обожгли холодом даже через ткань сорочки. — Но отбрось свои тревоги, дорогой Эдгар. Уверен, всё пройдёт просто безупречно! — Его улыбка оставалась на месте, но я уловил в ней лёгкое, едва заметное напряжение. Казалось, он волнуется перед этим ужином ничуть не меньше моего.

Странно, но эта мысль почему-то придала мне решимости. Что бы ни готовил этот вечер, я был готов встретить его с достоинством.

Трапезный зал встретил нас шквалом ароматов и красок. Длинный дубовый стол ломился от яств, представлявших собой настоящий хаос из кухонь всего мира. Итальянские брускетты с томатами соседствовали с французскими тарталетками, наполненными блестящей красной икрой, венгерский паприкаш — с немецкими колбасками, а острые восточные закуски — с нежнейшим английским паштетом. Этот стол был точным отражением замка. Таким же пёстрым и лишённым всякой логики. Рядом с бутылками выдержанного бордо и рейнского вина стояли кувшины с тёмным пивом, графины со сливовицей и даже диковинный американский бурбон. Но всё это были лишь закуски и аперитив. А главное блюдо, судя по всему, ещё предстояло дождаться.

За столом же царила не менее странная атмосфера. Юлиан, скучая, водил вилкой по фарфору, изредка отпивая из высокого бокала вино. Грета что-то увлечённо шептала Марианне, жестикулируя изящными руками. Иаков на другом конце стола сидел недвижимо, словно каменный идол, небрежно вписанный в интерьер. А вечно хмурый Авраам с дотошностью коллекционера вертел в руках столовый нож.

— Позор! — внезапно рявкнул он, обращаясь к слуге. — Мельхиор требует более регулярной чистки! Вы что, хотите опозорить нас перед гостем?!

Мы с Вильгельмом заняли свои места. И тогда, желая сгладить неловкость и влиться в беседу, я поддержал тему:

— Вот поэтому я предпочитаю серебро. Если оно и тускнеет, то всё равно остаётся куда более изысканным на вид.

Воздух в комнате мгновенно сгустился. Все разговоры смолкли, и взгляды семьи, тяжелые и внезапно настороженные, уставились на меня. Неловкая пауза затягивалась, и ситуацию, к моему удивлению, спас Юлиан.

— Ха! Вот и я этим балбесам говорю! — воскликнул он с преувеличенным энтузиазмом. — Выкиньте уже это бездушное старьё и обзаведитесь чудесным столовым серебром. То-то нам было бы счастье при каждой трапезе! — в его голосе звенел откровенный, ядовитый сарказм, смысл которого я был не в силах уловить. — Но увы. Такова уж традиция семьи. Эти вилки и ножи дедушка Иаков, поди, ещё во времена Влада Цепеша притараканил!

На юнца тут же шикнула Марианна. Однако сам Иаков лишь старчески усмехнулся, сжимая в костлявых пальцах ручку ножа.

— Недт, дружок, в моё фремя такими не польсовались, — пророкотал старик, и его слова прозвучали как ледяной ветер, гуляющий в склепе.

— Может, хватит уже болтать о приборах, ну в самом деле! — возмутилась Грета, с силой стукнув по столу кружкой с… пивом.

«Вот вам и утончённая аристократка!» — пронеслось у меня в голове. И, странное дело, эта неожиданная простота делала её в моих глазах ещё привлекательнее.

— У нас впервые за долгое время гость с Большой земли! Неужели мы не можем поговорить о чём-то поинтереснее дорогих металлов?

— В самом деле! — опомнился Юлиан, и его алые глаза впервые с неподдельным любопытством уставились на меня. — Мистер Ван Хёрст, напомните, чем вы занимаетесь?

— Живопись и реставрация, — кратко ответил я.

— Ах, да, точно. И это нынче популярно в Лондоне?

— Подозреваю, искусство будет популярно всегда. А восстановление его главных шедевров — тем более.

Вильгельм одобрительно усмехнулся, однако мальчишка не отступал.

— Хотите сказать, что творческие потуги людей могут быть по-своему… бессмертны?

— Пожалуй, да. В отличие от нас самих. Но только если речь идёт об искусстве мысли и фантазии. Физически же всё устаревает. Ведь иначе у меня не было бы работы.

Семейство одарило мою неуклюжую шутку негромким, но дружелюбным смехом. А Грета и вовсе смотрела на меня, не скрывая кокетливого интереса.

— Что ж, вы абсолютно правы, — продолжил Юлиан. — Полагаю, поэтому Вилли и привёз вас сюда. Чтоб вы вдохнули новую жизнь и в это захудалое местечко.

Я посмотрел на Вильгельма, пытаясь уловить в его взгляде подтверждение или опровержение. Но тот лишь сделал едва заметный жест, давая мне понять, что я могу ответить сам.

— Возможно. Но по большей части, это было моё желание.

С другого конца стола внезапно оживился Авраам. Отложив нож, он махнул в мою сторону ладонью, утяжелённой перстнями. Жест, явно призванный привлечь внимание, но едва не ослепивший меня отражением света в золоте.

— Позвольте спросить, сеньор Ван Хёрст! — его голос прозвучал хрипло, но с неподдельным интересом. — А что насчёт… la rentabilidad?

— Простите? — не понял я.

— Он спрашивает о прибыльности, — лениво пояснил Юлиан, не глядя на нас, будто эта тема была ему до смерти надоедлива.

— Да, верно! Прибыльность! Как с ней обстоят дела в вашем ремесле? Просто, между нами говоря, когда я в последний раз ступал на людские земли, мне довелось посетить один аукцион в Неаполе и… Dios mío! — Авраам с силой ударил ладонью по столу, заставив хрусталь исполнять симфонию тревожных перезвонов. — Суммы, предлагаемые там за холст какого-то дохлого итальянца, были просто сумасшедшие! — его голос едва не сорвался на хриплый шёпот. — Чёрт, да за такие деньги можно снарядить целую эскадру!

Его восхищение, казалось, исходило исключительно из чувства наживы. И всё же, я понимал его удивление.

— Увы, это редкий случай, — честно ответил я. — Пусть в нём и наблюдается некая тенденция. Огромная часть художников сейчас остаётся незамеченной лишь потому, что спросом на рынке искусства всё чаще руководят репутация и статус создателей. А содержание их полотен неминуемо обречено остаться в тени своих творцов. Что меня, признаться, печалит. Не только как художника, но и как реставратора. Слишком часто в мою мастерскую стали попадать бестолковые холсты, за которыми, однако, стоит трагичная история автора или какой-нибудь социально-политический контекст. Цирк, да и только.

— Я совершенно с вами согласна, герр Ван Хёрст! — вдруг вмешалась Марианна. Её тарелка оставалась девственно чистой, будто она питалась одним лишь вниманием нашей разношёрстной публики. — Автор должен стоять за искусством, а не перед ним. В театре с этим проще. На сцене — лишь лицедеи и декорации. Мы создаём иллюзию, погружая зрителя в водоворот страстей, в то время как драматурги остаются в тени, творя свои удивительные миры в тишине кабинетов. Но меня всегда занимала иная мысль, — её бархатный голос снизился, а взгляд жадно впился в моё лицо. — Эта призрачная связь между творцом и его детищем. Она ведь должна быть чем-то… сакральным. Особенно для художника. Что вы чувствуете, герр Ван Хёрст, когда безжизненный холст под вашей кистью обретает душу?

Её вопрос пронзил меня с неожиданной силой, обнажив старую рану.

— Вообще-то… — я с горечью вздохнул, глядя на собственные руки, которые сейчас казались бесполезными. — С недавних пор я чувствую лишь пустоту. И именно поэтому я здесь. Когда мы с Вильгельмом встретились, он попытался помочь мне вернуть хотя бы часть этих ощущений. А когда его попытки не увенчались успехом, он пригласил меня сюда. В эту обитель готичной романтики, в надежде, что именно здесь, среди древних стен, я снова смогу сотворить нечто большее, чем просто бездушный холст, обмазанный красками.

Грета сочувственно вздохнула, и её взгляд смягчился, наполнившись уютной теплотой.

— Надеюсь, вы найдёте, что ищете, мистер Ван Хёрст. В противном случае ваша поездка рискует оказаться пустой тратой времени.

— Отнюдь! — возразил я. — Чем бы ни закончилось моё путешествие, я не стану жалеть, что прибыл сюда. Ведь как минимум мне довелось познакомиться с такими необыкновенными людьми.

Все одобрительно заохали, и лишь один Юлиан громко, презрительно фыркнул.

— Это сейчас тебе так кажется, малец, — пренебрежительно бросил он, и его тон, полный вековой усталости, странно контрастировал с юным личиком. — Чем дольше будешь жить среди нас, тем сильнее возненавидишь день, когда ступил на борт «Артемиды». А от твоей глупой юношеской наивности останется только груз неверно принятых решений.

Гнев вскипел во мне горячей волной. Возмутительно, что этот сопляк позволяет себе подобные речи! Я сжал пальцы под столом, с трудом сдерживаясь, чтобы не отпустить что-нибудь грубое в ответ.

— Юлиан, прекрати! — взорвался Вильгельм, приподнявшись со стула. А его глаза, казалось, засияли опасным багрянцем. — Ты ведь не хочешь испортить первое впечатление Эдгара от ужина с нами?

Мальчишка медлил с ответом, вернув зал в неловкую тишину.

— Разумеется, нет, дорогой братец, — с показной покорностью протянул Юлиан, откинувшись на спинку стула и отрешенно уставившись в свой бокал. Он явно отступал, но не из-за страха, а скорее из усталого соблюдения неписаных правил.

Ситуация оставила неприятный осадок. Но что тревожило больше всего — остальные члены семьи не спешили осуждать юнца. Казалось, будто в его ядовитых предостережениях они слышали горькую, но неизбежную правду.

В этот момент в столовую бесшумно вошли слуги в алых жилетах и принялись расставлять новые блюда: сочные фрукты, душистые сыры, тушёные овощи и свежий хлеб. На стол поставили ещё больше бутылок, будто прежнего изобилия алкоголя было мало. По всем правилам этикета были разложены салфетки, а на колени повязаны шелковые платки. Но, к моему удивлению, никто, кроме Юлиана, с радостью пригубившего мускат, не притрагивался ни к еде, ни к напиткам.

— А когда внесут основное блюдо? — тихо спросил я у Вильгельма.

Он обернулся ко мне, и на его губах застыла многообещающая улыбка, от которой по спине пробежал знакомый холодок.

— С минуты на минуту… — мягко ответил он, и в алых глазах заплясали искорки нетерпения.

Я сидел, пытаясь отвлечься от гнетущего ожидания, изучая причудливый узор на скатерти. Лазарусы перебрасывались лёгкими, ничего не значащими фразами на смеси языков, и я не стремился вникать в их беседу, чувствуя себя посторонним в их семейном кругу. Всё шло достаточно мирно, и мне, одурманенному странным обаянием этого места, всё ещё казалось, что худшее осталось позади.

Украдкой я поглядывал на карманные часы, отсчитывая минуты. Признаться, я изрядно проголодался, позволив себе лишь несколько лёгких закусок, дабы не показаться обжорой. И именно в тот момент, когда я пережёвывал ломоть запечённого картофеля, я заметил, как Вильгельм сжал кулаки, уперев локти в стол.

Чего он так нервничает? Неужели волнуется о впечатлении от главного блюда, ведь именно он занимался доставкой провианта? Или же за этим скрывалось нечто большее?

И тут с кухни донеслись тяжёлые, шаркающие шаги. В дверном проёме замерла группа слуг в бирюзовых жилетах. Они вчетвером несли нечто вроде массивной разделочной доски, длиной в шесть футов, служащей подносом для чего-то, накрытого тонкой тканью. Если это и было ужином, то я не мог даже предположить, что скрывалось под тёмным полотном, учитывая размер и странность его форм.

С глухим стуком, от которого вновь задрожали хрустальные бокалы, они поставили свою ношу прямо в центр стола, на специально пустующее место.

— Что ж! — воскликнул Вильгельм, вдруг поднявшись с места. — Этот деликатес я привёз прямиком из Констанцы. Надеюсь, вы оцените всю палитру вкусов, что раскроется в этом удивительном блюде. Bon appétit, мои дорогие!

Прислуга резко сдёрнула ткань. И в этот же миг мой мир перевернулся.

Под ней было тело. Полностью обнажённая молодая девушка с растрёпанными рыжими волосами. Сердце тотчас сжалось в ледяной ком, а разум отказывался принимать реальность происходящего. Её грудь прерывисто вздымалась в тяжёлом, хриплом дыхании. Охваченный леденящим ужасом, я всмотрелся в её лицо. И, к сожалению, узнал его…

Та самая миловидная официантка из паба в Констанце, что скрылась во дворе с корзиной белья.

— Э-это что ещё такое? — мой голос сорвался на визгливый шёпот. По лицу начал стекать холодный пот, а пальцы бессильно задрожали. — П-почему она здесь? Что вообще происходит?!

И тут я увидел её глаза. Стеклянные, затуманенные, они бессмысленно скользили по собравшимся. Тело, обмякшее и ватное, дёргалось в беспомощных судорогах. Я видел опиумных курильщиков в лондонских притонах, но даже их взгляд не был столь отрешённым от жизни.

— Это наш ужин, дорогой Эдгар! — голос Вильгельма прозвучал сладко и ядовито. Его улыбка исказилась, обнажая неестественно острые клыки. Всё дружелюбие испарилось, уступив место первобытным порокам. — Правда, боюсь, тебе от него ничего не достанется. Но не переживай! Мы обязательно найдём в кладовой что-нибудь подходящее… для смертного.

Девушка на столе что-то бессвязно прохрипела, не в силах пошевелиться. Я взглядом искал поддержки у других Лазарусов, но их лица были искажены тем же голодным предвкушением, а длинные, извилистые языки уже касались пересохших губ. Даже милая Грета сейчас смотрела на добычу с холодным интересом прекрасного, но беспощадного хищника.

— О, дорогой братец, ты не изменяешь своим вкусам, — игриво заметила она, потирая изящные руки. — Опять рыжая!

— Главное, что живая… на этот раз, — просипел Авраам, принюхиваясь к воздуху над её телом, как гурман над редким вином. — И, кажется, совершенно невинная!

— Слисшком юна! — пророкотал Иаков. — Нетостаточьно выдершки!

— Поверь, дедуля, нынче сложно найти зрелую даму, не обременённую сомнительными связями, — парировал Вильгельм. — Главное, я всё сделал чисто. Её отец, считай, сам продал свою кровинушку. Не обошлось, конечно, без лёгкого внушения, но вы знаете, как я это люблю. — Его взгляд на секунду скользнул в мою сторону, и слова обрели новый, жуткий смысл. — Этот подарок я приберёг специально для вас, мои дорогие! Ведь… жалко было оставлять такой прекрасный цветок увядать в той глуши.

Лишь сейчас до меня дошёл истинный, чудовищный смысл его слов, сказанных тогда, в пабе. Это был не комплимент, а оценка гурмана, приценивающегося к товару.

— Слушайте, я не знаю, зачем вы устроили весь этот спектакль, но умоляю, прекратите! Это уже слишком! — в отчаянии выкрикнул я, глядя, как тело девушки бессильно бьётся в наркотическом забытьи.

Вильгельм протянул руку и коснулся моей дрожащей щеки. Его прикосновение было холодным, как могильный камень.

— О, тебе нечего бояться, мой милый друг. В конце концов, не ты ведь на столе! — он громко рассмеялся, и в его смехе не было ни капли тепла. — Хотя, может, когда-нибудь… что ж! — он резко обернулся к семье. — Не будем томиться и смущать нашего гостя! Наслаждайтесь ужином!

Я не успел издать и звука, когда все шестеро Лазарусов набросились на дёргающееся тело с синхронностью голодной стаи.

Тишина, воцарившаяся в зале, была оглушительнее любого крика. Их лица исказились, кожа натянулась на выступающих скулах, губы оттянулись, обнажая челюсти, а из дёсен с мерзким, влажным хрустом выдвинулись клыки — длинные, изогнутые и острые, как бритвы.

Они впивались в неё всюду.

В нежную кожу рук, в тонкую шею, в мягкость живота и бёдер. Их подбородки и одежда мгновенно покрылись липкими, тёмными пятнами крови. Разрывая плоть, они жадно припадали к сочащимся ранам, и тишину разрывали лишь утробные всхлипы, омерзительное хлюпанье и тихий, затухающий стон жертвы.

Инстинкт самосохранения, дикий и слепой, вырвал меня из ступора. Я вскочил с места, опрокинув тяжёлый стул, и бросился прочь из столовой, не смея обернуться. Коридоры замка, прежде бывшие загадочным лабиринтом, превратились в настоящую ловушку. Двери, которые я пытался распахнуть, были наглухо заперты. Я бежал, не разбирая дороги, а моё сердце колотилось о рёбра, словно птица, запертая в тесной в клетке

На моём пути, будто из самих стен, возникали слуги в бирюзовых жилетах. Молча, с неестественной силой, они пытались схватить и обездвижить меня. Их пальцы, холодные и цепкие, впивались в мои руки и плечи. Я вырывался и изо всех сил, пинаясь и брыкаясь, чувствуя под ладонями неестественную твёрдость их тел. Даже юные служанки, казавшиеся хрупкими, обладали достаточной силой, чтобы повалить меня на пол. Словно они были не людьми, а лишь инструментами в руках своих хозяев.