Viola Jackson Цена Большинства

Тигр, до этого молчавший, вдруг поднимает голову.

— Слышали новость?

— Какую? — Ник перестаёт тереть спину.

— Нам спонсора другого дали.

Я поворачиваюсь к нему.

— Старый куда делся?

— А хер его знает, — Тигр пожимает огромными плечами. — Может, деньги кончились. Может, не понравилось, как мы играем.

— Мы три игры подряд выиграли, — напоминает Кир.

— Значит, не понравилось, как выигрываем, — Дэн усмехается.

— Новый хоть нормальный? — спрашиваю я.

— Говорят, строительная компания, — Тигр достаёт телефон, листает что-то. — Бюджет нормальный. Форму новую обещают.

— Форму? — Ник оживляется. — Можем дизайн сами выбрать?

— Ты просишь слишком много, Власов, — качаю я головой.

— А что? Я — лицо команды. Я должен хорошо выглядеть.

— Ты выглядишь как человек, у которого спина отваливается, — замечает Кир.

— Это временно.

— Всё временно, — философски замечает Дэн.

Тигр убирает телефон.

— Ладно, девчат, я поехал, — Ник отклеивается от машины.

— Аккуратно давай, — говорю я.

— Я сама аккуратность, — Ник хлопает себя по груди.

— Ты водишь под двести, — напоминаю я.

Ник замирает.

Смотрит на меня.

И в его глазах — то самое выражение, которое появляется, когда кто-то упоминает Серёжу.

Мы никогда не говорим об этом вслух. Но все знают. Друг Никиты. Автомобильная авария. Два года назад. Ник за рулём не был — Серёжа вёз. Но Ник сидел на пассажирском и до сих пор видит этот сон.

— И ты знаешь почему, — тихо говорит Ник.

Я киваю.

Ничего не говорю.

Просто киваю.

Ник садится в машину, заводит двигатель и уезжает. Не быстро. Он с тех пор не гоняет. Никогда.

Дэн провожает его взглядом.

— У Хорнева сегодня было «кто сдох — тот лох», — говорит он, чтобы сменить тему.

— Ольховский реально сдох, — Кир усмехается. — Вы видели его после тренировки?

Ольховский. Третий крайний из третьего звена. Пацан ещё молодой, но упёртый. Сегодня он упал на последнем круге, встал, упал снова. Хорнев смотрел на него минуту, потом сказал: «Не сдох — давай дальше». Ольховский встал и побежал. Добежал. Потом его вырвало за трибунами.

— Видели, — Тигр кивает. — Он молодец.

— Он герой, — поправляет Кир. — Я бы на его месте лёг и не встал.

— Потому что ты слабак, — замечает Дэн.

— Я — нападающий. У нас слабость — наша сила.

— Это не имеет смысла, — качает головой Тигр.

— Это имеет смысл, если ты играешь в хоккей, — парирует Кир.

Я слушаю их перепалку, и внутри становится теплее. Нормально. Всё нормально. Ник уехал не гоняя, Ольховский добежал, мы не сдохли.

— Ладно, — я выпрямляюсь в сиденье. — Завтра в двенадцать у Хорнева. Не опаздывать.

— Ты не наш папа, — бурчит Кир.

— Я ваш капитан. Это хуже, чем папа.

Кир показывает мне средний палец, но без злости.

— Соболев, — зову я, когда он уже открывает дверь такси.

— М?

— Сестра твоя… — я замолкаю, потому что не знаю, что хочу сказать.

— Что сестра? — Кир смотрит на меня с подозрением.

— …ничего, — качаю головой. — Езжай.

Он смотрит ещё секунду, потом садится в машину и уезжает.

Дэн и Тигр тоже собираются. Дэн машет мне, Тигр кивает.

Я остаюсь один.

Сижу в машине, смотрю на пустую парковку.

Перед глазами — не сегодняшняя тренировка. Не Ольховский. Не усталость.

Перед глазами — она.

Соболева.

Сегодня в кафе, когда она спорила со мной про футер. Её глаза, когда она говорит «нет, Градов, ты не прав». Её пальцы, которые крутят прядь волос, когда она задумывается. Её смех, когда я сказал, что мой вкус — её брат.

Что за херня?

Почему я думаю о ней?

Почему я согласился на игру с условием, что она пойдёт со мной?

Почему я вообще ввязался в это?

Я завожу двигатель и выезжаю с парковки.

Вечерняя Казань встречает огнями фонарей и мокрым асфальтом. Впереди — вечер. Один. Без девушки, без шума, без хоккея.

Надо бы поесть, надо бы постирать, надо бы поспать.

Но мысли всё равно возвращаются к ней.

Стоп.

Градов, соберись.

Она — сестра твоего друга.

Она — напарник на две недели.

Она — не в твоём вкусе.

Ты сам так сказал.

Но тогда почему ты врёшь?

Ноябрьская Казань ночью — это город-призрак.

Фонари горят жёлтым, но свет какой-то больной, будто они тоже устали от этой бесконечной серости. Ветер гоняет по асфальту сухие листья и мелкий мусор. Машин почти нет — только редкие такси и пара грузовиков.

Я еду медленно. Спешить некуда — дома ждёт пустая квартира, голодный холодильник и тишина, в которой слишком громко работают мысли.

Люблю ночную Казань за то, что она не требует от меня ничего. Днём город давит — людьми, пробками, лицами. Ночью он просто есть. И я есть.

Сворачиваю во дворы.

Мой район — старые пятиэтажки, облезлые качели во дворе, бельевые верёвки между деревьями. Вонь с мусорки, если ветер дует с той стороны. И вечные проблемы с парковкой, потому что машин больше, чем места.

Сегодня повезло — место у второго подъезда свободно.

Я паркуюсь, глушу двигатель. Вылезаю, хлопаю дверью. Холод впивается в лицо, и я натягиваю капюшон.

И тут я его замечаю.

Чёрная немецкая овчарка сидит на обочине, привязанная поводком к столбу.

Я останавливаюсь.

Собака смотрит на меня. Не лает, не скулит — просто сидит и смотрит. В глазах — усталость и какое-то бесконечное терпение, которое бывает у животных, привыкших ждать.

— Эй, — говорю я, делая шаг в её сторону.

Пёс настораживается, но не рычит. Виляет хвостом. Один раз. Коротко.

Я оглядываюсь по сторонам.

Двор пустой. В окнах — свет, кто-то смотрит телевизор, кто-то ужинает. Но никого, кто искал бы собаку.

— Хозяин твой где? — спрашиваю я, будто пёс может ответить.

Он виляет хвостом чаще. Тыкается носом в мою руку, когда я подхожу ближе.

Я его погладил.

Просто потому, что он сидит тут один, в темноте, привязанный к столбу. В ноябре. Без еды. Без воды.

Пёс лижет мою ладонь.

— Ладно, — вздыхаю я. — Посиди тут. Я посмотрю.

Иду домой.

Лифт не работает. Поднимаюсь пешком на пятый этаж, открываю дверь. В квартире — темно и холодно. Я включаю свет, скидываю куртку, иду в душ.

Горячая вода — это то, что я люблю больше всего. Она смывает пот, усталость, липкое чувство от сегодняшнего спора в кафе. Я стою под струями, уставившись в белую плитку, и думаю.

О собаке.

О том, что я могу её просто не заметить.

О том, что могу заметить, но не сделать ничего.

О том, что у меня есть еда, есть дом, есть тёплое место. А у неё — столб и поводок.

Я выключаю воду, вытираюсь, одеваюсь.

В холодильнике — шаром покати. Яичница. Гречка. Пара сосисок, которые выглядят подозрительно. Надо сходить в магазин. Совесть просыпается у меня раз в месяц, и сегодня — тот самый день.

Надеваю чистую толстовку, спускаюсь вниз.

Пёс всё ещё сидит.

Смотрит на меня с надеждой.

— Иду в магазин, — говорю ему. — Не дёргайся.

В «Пятёрочке» за углом я беру продукты быстро, по списку. Хлеб, яйца, молоко, гречку, мясо. И отдельно — корм для собак. Просто на всякий случай. И пару сосисок.

Возвращаюсь через пятнадцать минут.

Пёс на месте.

Я останавливаюсь рядом с ним, смотрю на ошейник. Кожаный, старый, потёртый. На бляшке — гравировка. Наклоняюсь, чтобы прочитать.

«Рекс».

Подхожу к фонарю, чтобы рассмотреть лучше. На ошейнике — не только имя. Привязана записка, завёрнутая в файлик. Я разворачиваю и читаю.

Аккуратным женским почерком:

*«Меня зовут Рекс. Мне два года. Я здоров, привит и стерилизован. Я хороший пёс, добрый и очень ласковый. Но мои хозяева не справляются. У них родился ребёнок, и я стал лишним. Я понимаю. Но мне очень хочется найти новый дом. Если вы читаете это, и у вас есть место для меня — возьмите меня, пожалуйста. Я буду очень стараться быть хорошим. А если не можете — просто покормите меня, я посижу тут ещё. Может, кто-то меня заберёт».

Я смотрю на записку.

Потом на пса.

Рекс сидит и смотрит на меня. Хвост не виляет. Глаза — тёмные, спокойные. Как будто он уже не ждёт чуда, но и не теряет надежды. Просто сидит.

— Ты ёбаный издевательство, — говорю я вслух.

Пёс наклоняет голову.

— Не на тебя, — успокаиваю я его. — На людей.

Я не люблю собак. Не то чтобы не люблю — просто никогда не было. В детстве просил, но отец сказал «никаких животных, они только шерсть и грязь». В отчем доме не было места ни для кого, кроме отца. Мать — и та иногда не помещалась.

А теперь я стою в ноябрьском холоде, смотрю на пса и понимаю, что не могу уйти.

Просто не могу.

Потому что я знаю, что такое быть привязанным к столбу и ждать, когда кто-то придёт.

— Рекс, — зову я тихо.

Пёс настораживается.

Я приседаю на корточки. Достаю сосиску из пакета, протягиваю ему.

— Давай договоримся, — говорю я. — Я тебя покормлю. Ты будешь сидеть тихо. А потом я решу, что с тобой делать.

Рекс аккуратно, очень аккуратно, берёт сосиску из моих пальцев. Ест быстро, но не жадно — как будто боится, что я передумаю.

— Ты похож на меня, — говорю я ему. — Тоже отброс, которого не ждут.

Он смотрит на меня.

Я смотрю на него.

Я отвязываю поводок от столба.

Рекс встаёт, виляет хвостом — и упирается взглядом мне в глаза.

— Пошли, — говорю я.

Рекс идёт за мной.

Без лишних звуков, без натяжения поводка — просто рядом, как будто так и должно быть. Его когти цокают по асфальту, а потом — по ступенькам подъезда. Он не боится темноты, не боится запахов — только иногда поглядывает на меня, чтобы убедиться, что я не исчез.

Лифт, конечно, не работает.

— Придётся пешком, — говорю я псу. — Прости, брат. Хоромы у меня без лифта.

Рекс смотрит на меня, потом — на лестницу. Поднимается следом, не жалуясь. На пятом этаже он останавливается перевести дыхание, высовывает язык и часто дышит. Но не скулит.

Я открываю дверь, захожу в квартиру и держу дверь открытой — жду.

Рекс мнётся на пороге. Нюхает воздух. Поднимает лапу, ставит обратно. Смотрит на меня.

— Ты же хотел домой, — говорю я. — Заходи, не стесняйся.

Он делает шаг. Потом ещё один. Потом обнюхивает весь коридор за десять секунд, потому что квартира маленькая, пахнет здесь только мятой и стиральным порошком. И мной.

— Ну вот, — я закрываю дверь и снимаю поводок с ошейника. — Теперь ты официально в логове.

Закрываю дверь на замок.

Накидываю цепочку.

На всякий случай.

Рекс стоит посреди коридора и смотрит на меня. Большой, чёрный, с умными глазами — оценивает свою новую реальность.

— Давай договоримся сразу, — я приседаю на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Это временно. Я не знаю, оставлю тебя или нет. Я вообще собак не держал никогда. Но сегодня ночь ты переночуешь здесь, потому что на улице ноябрь.

Пёс слушает. Внимательно. Голову наклоняет.

— Ты голодный? — спрашиваю я.

Он виляет хвостом. Коротко. Один раз.

— Это да или нет? — я приподнимаю бровь.

Виляет чаще. Три раза.

— Ладно, буду считать, что да.

Я иду на кухню, Рекс — за мной, аккуратно, чтобы не наступить на мои пятки. Кухня у меня крошечная — три метра на два. Плита, раковина, холодильник, стол. Всё. На табуретке он не поместится, но на полу места достаточно.

Открываю пакет с кормом, который купил на всякий случай. Насыпаю в первую попавшуюся миску — эмалированную, старую, из которой я сам ем гречку, когда не лень её варить. Наливаю воды в кружку, потому что второй миски у меня нет.

Рекс смотрит на кружку.

— Прости, брат, это временно, — пожимаю я плечами. — Завтра куплю нормальную миску.

Он ест. Не жадно — с чувством, с толком, с расстановкой. Пережёвывает корм, иногда поднимает голову и смотрит на меня — проверяет, не передумал ли я.

Я смотрю на него.

И думаю: какого чёрта, Градов?

Ты взял собаку. С улицы. Которую подкинули, как ненужную вещь. Ты, который ни за кем не хочет ухаживать, даже за собой иногда не успеваешь. Ты, который живёт в однушке без лишнего места. Ты, который на льду лютует так, что парни боятся подойти.

Ты взял собаку.

Может, сегодня потолок упал на голову? Или энергетики просроченные?

Рекс доедает, облизывает миску и поднимает голову. Смотрит.

— Ну что? — спрашиваю я. — Наелся?

Виляет хвостом.

— Хотя бы один из нас сегодня доволен, — вздыхаю я.

Я мою миску. Наливаю себе чай. Сажусь на табуретку, прислонившись спиной к стене. Горячий чай обжигает пальцы через кружку — не больно, а так, чтобы чувствовать.

Рекс ложится у моих ног. Кладёт морду на лапы.

— Ты точно не боишься? — спрашиваю я. — Я мог оказаться маньяком. Или просто мудаком.

Пёс смотрит на меня снизу вверх. Я готов поклясться — он усмехается.

— Ладно, — я допиваю чай. — Ты здесь главный, я понял.

Иду в комнату. Рекс за мной. Останавливается на пороге, смотрит на диван, на меня, снова на диван.

— На диван нельзя, — говорю я. — Это моё место.

Пёс смотрит на пол.

— Твоё — вот там, — я киваю на угол у батареи. — Там тепло.

Рекс идёт на место. Ложится. Сворачивается калачиком и закрывает глаза.

Я стою посреди комнаты и смотрю на него.

Чёрный комок шерсти у моей батареи.

В квартире, где последние два года пахло только мной и одиночеством.

— Ты влип, Градов, — говорю я себе вслух.

Рекс открывает один глаз. Смотрит. Закрывает.

Я падаю на диван, вытягиваю ноги. Включаю телевизор только для фона — там показывают какой-то старый фильм про войну. Я не смотрю, просто слушаю.

Мысли лезут, как тараканы на ночной кухне.

О собаке.

О том, что я не знаю, куда её деть завтра.

О том, что надо купить миску, поводок получше, может быть, игрушку какую-нибудь.

О том, что сегодня в кафе она смотрела на меня.

Не так, как другие. А как на человека, которого хочет понять.

— Как назло, — шепчу я.

Рекс открывает оба глаза. Поднимает голову.

— Не на тебя, — успокаиваю я. — На себя. На всё.

Я закрываю глаза.

За окном — ноябрь, ветер, холод.

А в квартире — тепло. И живое дыхание.

Может, это то, чего не хватало?

Или я просто придумываю себе оправдания?

Не знаю.

Но засыпаю я с мыслью о том, что завтра надо будет позвонить ветеринару. И купить собачьей еды нормальной. И найти имя.

Хотя имя уже есть.

Рекс.

Чёрный пёс, которого привязали к столбу.

Я засыпаю.

И мне кажется, что сегодня ночью мне приснится что-то другое. Не череда бесконечных дней на льду.

Может, я не буду сниться себе вообще.

Может, приснится она.

Соболева.

Чёрт.

Звонок в дверь вырывает меня из сна.

Я не понимаю, где я, какой час, и зачем кому-то меня будить в такую рань. В голове — туман. Тело ломит после вчерашней тренировки. Секунд десять я просто лежу и смотрю в потолок, пытаясь вспомнить, кто я и что здесь делаю.

Звонок повторяется. Настойчивый. Короткий.

— Иду, — сиплю я, даже не уверенный, что меня слышно за дверью.

Поднимаюсь. Диван всё ещё тёплый, но в квартире прохладно — батареи работают вполсилы, как всегда по утрам. Я иду в коридор, тру лицо ладонями, пытаюсь проснуться.

И тут я замечаю.

Рекс лежит в своём углу у батареи и даже ухом не повёл.

Ну, почти. Он слегка рычит — едва слышно, скорее ворчит, чем рычит. Смотрит на дверь, но даже голову не поднял. Просто лежит и оценивает ситуацию.

— Умный, — бормочу я. — Воспитанный. Не то что некоторые в восемь утра.

Иду к двери, смотрю в глазок.

Кир.

Стоит, сунув руки в карманы, и терпеливо ждёт.

Я открываю.

— Ты, — говорю я вместо приветствия.

— Я, — кивает Кир. — А ты как будто не рад.

— Я не рад. Восемь утра, Кир. Восемь.

— Пустишь или так постоим?

Я отступаю в сторону, пропуская его. Кир заходит, скидывает кроссовки — автоматически, даже не глядя.

И тут Рекс подаёт голос.

Теперь громче. Уже не ворчание — настоящий рык, низкий, предупреждающий. Пёс поднимает голову, прижимает уши, смотрит на незнакомца в своей новой квартире.

— Рекс, фу, — говорю я спокойно. — Свои.

Пёс смотрит на меня. Секунда — и он понимает. Фыркает, опускает голову обратно на лапы. Но не спускает глаз с Кира. Следит.

— Это кто? — Кир кивает на собаку.

Я закрываю дверь, прохожу в комнату.

— Рекс, — говорю я, садясь на диван, чтобы надеть носки. — Это Кир. Кир, это Рекс. Он теперь живёт со мной.

— Живёт с тобой? — Кир смотрит на пса, потом на меня. — С каких пор?

— Со вчерашнего вечера, — пожимаю я плечами. — Сидел привязанный к столбу. С запиской. Что-то про ребёнка и что не справляются.

— И ты взял?

— А что мне было делать? Бросить? — я завязываю шнурки. — Ночью, в ноябре, привязанного к столбу?

Кир молчит. Смотрит на Рекса. Пёс на него — с тем же выражением.

— Большой, — наконец замечает Кир.

— Немец, — отвечаю я, вставая. — Овчарка, да.

— Немецкая овчарка, — уточняет Кир. — Это серьёзная порода.

— Я в курсе.

— Ты справишься?

— Понятия не имею, — честно отвечаю я. — Но пока он здесь.

Я иду в ванную, быстро умываюсь, чищу зубы. Надеваю первую попавшуюся толстовку — чёрную, старую, но тёплую. Накидываю куртку в коридоре.

— Щас, — говорю Киру. — Две минуты. С ним гулять надо.

Смотрю на часы.

Восемь утра.

Восемь. Утра. Блядь.

— Кстати, сколько времени? — уточняю я, хотя только что смотрел.

— Восемь утра, — терпеливо повторяет Кир.

— Восемь утра, — я смотрю на него. — Тебе делать нехрен? У нас сегодня Хорнев только в двенадцать.

— Пары? — Кир приподнимает бровь.

— Ты знаешь, в четверг я на философию не хожу, — я натягиваю куртку. — На кой хрен она программистам? Мне на пары только к двум. Я мог ещё спать.

— Вот вечно ты драматизируешь, — Кир закатывает глаза.

Я показываю ему средний палец.

Кир ухмыляется.

Обуваюсь. Снимаю поводок с вешалки — старый, кожаный, но крепкий. Вчера проверил.

— Рекс, гулять, — зову я.

Пёс встаёт. Медленно, с достоинством. Потягивается — передние лапы вперёд, задние назад, так что выгибается дугой. Зевает, и я вижу его зубы — острые, белые, настоящие клыки.

Потом он виляет хвостом — и идёт.

На полпути к дверям он останавливается. Подходит к Киру. Обходит его со всей тщательностью — обнюхивает штанины, карманы, руки, даже тянется к лицу. Я смотрю и не мешаю.

— Да свой, свой, — говорю я. — Пошли уже.

Рекс делает ещё один круг вокруг Кира, потом смотрит на меня, фыркает и идёт к выходу.

Кир выдыхает.

— Он тебя продиагностировал, — усмехаюсь я. — Допуск получил.

— Серьёзно?

— Ага. Если б не понравился — не успокоился бы, пока ты не ушёл. Или пока я не сказал.

— Суровый у тебя пёс.

— Умный, — поправляю я. — Это хуже.

Выходим на улицу. Холодно. Сыро. Ноябрьское утро встречает серым небом и запахом мокрого асфальта.

Рекс идёт рядом — спокойно, не дёргая поводок. Нюхает воздух, осматривается.

Мимо проходит кот. Рыжий, наглый, смотрит на нас своими зелёными глазищами и даже не сворачивает с пути.

Рекс его даже не замечает.

То есть — буквально. Проходит мимо, не повернув головы.

— И он даже не сорвётся? — удивляется Кир.

— Я же сказал, — смотрю я на пса с чем-то новым — уважением? одобрением? — Он умный пёс.

— Откуда он такой взялся?

— Хозяева сказали — хороший. Просто не справляются, — мы идём к скверу. — У них ребёнок родился, он стал лишним.

— Лишним, — Кир усмехается горько. — Как вещь.

— Как вещь, — киваю я.

Мы идём молча. Рекс находит дерево, делает свои дела, возвращается.

— Ты его оставишь? — спрашивает Кир.

Я смотрю на пса. Он смотрит на меня. В глазах — не вопрос. Какое-то спокойное ожидание. Как будто он готов к любому исходу.

— Не знаю, — отвечаю честно. — Посмотрим.

Мы возвращаемся к подъезду.

Утро только начинается.

А я стою в куртке, с собакой на поводке, и чувствую, что сегодняшний день будет не таким, как все.

Потому что теперь есть Рекс.

Потому что в воскресенье — игра.

Потому что она идёт со мной.

Потому что я, кажется, влип по-крупному.

Мы идём обратно к подъезду. Рекс трусит рядом, иногда нюхает воздух, иногда — мою ладонь. Проверяет, на месте ли я. Я, кажется, начинаю привыкать к этому.

— А теперь рассказывай, — говорю я, когда мы заходим в подъезд. — Просто так в восемь утра не приходят. Не поверю.

Кир молчит. Поднимается по лестнице на полпролёта, потом останавливается.

— Мне нужна твоя помощь, — говорит он.

— Я тебя внематочно, — отвечаю я, не сбавляя шага.

— В делах сердечных.

Я останавливаюсь.

Поворачиваюсь к нему.

Рекс тоже останавливается, садится на ступеньку и смотрит на обоих с неподдельным интересом.

— Мне тебя к врачу записать? — спрашиваю я. — Ты же вроде бы взрослый мальчик, должен сам справляться.

— Не в этом смысле, — Кир трёт переносицу. — У меня родители сваливают на дачу на пару дней. Нужно как-то Нику на пару часов…

Я понимаю раньше, чем он заканчивает.

— Ты хочешь, чтобы я занял твою сестру? — перебиваю я. — Я, Матвей Градов, чтобы занял Веронику Соболеву, твою сестру, чтобы ты мог уйти на свидание?

— На пару часов, — осторожно говорит Кир.

— Я что, нянька?

— На час. На полчаса, — Кир складывает руки в молитвенном жесте. — Град, пожалуйста.

— Полчаса? — я приподнимаю бровь. — Не многовато?

— Иди нахрен, — беззлобно отвечает Кир.

Я усмехаюсь. Поднимаюсь выше, Рекс встаёт и идёт за мной. Кир догоняет.

— Как девушку-то хоть зовут? — спрашиваю я, чтобы сменить тему.

— Маша, — Кир выдыхает её имя так, будто оно стоит на весах и перевешивает что-то очень тяжёлое.

— Маша, — пробую я на вкус. Обычное имя. Но в его устах звучит как музыка. Да что за херня? — Ладно, полчаса, Кир. У меня график.

— Какой у тебя график в субботу? — Кир смотрит на меня с подозрением.

— У меня всегда график.

— Нет у тебя в субботу графика, — он заходит в квартиру следом за мной. — Кроме хоккея, который в воскресенье.

— В воскресенье игра, — напоминаю я, отстёгивая поводок от ошейника Рекса. Пёс сразу идёт к своей миске — проверять, не появилась ли там еда, пока он гулял.

— Юниорская, — Кир кивает.

— С ней пойдёшь? — спрашиваю я, кивая на невидимую Машу.

— Нет, — он усмехается. — Она терпеть не может хоккей.

— Как можно встречаться с девушкой, которая не любит хоккей? — я искренне недоумеваю. Это как любить кофе без кофеина — какой смысл?

— Не уходи от темы, — Кир садится на табуретку на кухне. — Ты поможешь или нет?

Я открываю холодильник, достаю яйца. Надо позавтракать. Рекс уже сидит у моих ног и смотрит влюблёнными глазами.

— И о чём мне разговаривать с твоей сестрой? — спрашиваю я, разбивая яйцо в сковороду.

Кир молчит.

Я поворачиваюсь к нему.

— Вы выглядите как пара, которая уже живёт двадцать лет в браке и всё никак не разведётся, — говорит он с абсолютно серьёзным лицом. — Найдёшь о чём поговорить.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня.

— Ну спасибо, — цежу я. — Сравнение, конечно, лестное.

— Не за что.

Я возвращаюсь к яичнице. Шипение масла заполняет кухню. Рекс терпеливо ждёт — может, ему что-нибудь перепадёт.

— И что у тебя с этой Машей? — спрашиваю я, чтобы не думать о том, что Кир только что сказал. — Рассказывай.

— Пока только первое свидание, — Кир говорит это и краснеет. Я не видел, чтобы Кирилл Соболев краснел. Никогда. А тут — как маков цвет.