Viola Jackson Цена Большинства

— Я куплю тебе билет.

— И как это называется? — в её голосе появляется металл.

— Поход на хоккей, — спокойно отвечаю я. — Обычное мероприятие. Люди ходят на хоккей компаниями.

— Что Кир подумает?

— А что Кир подумает? — я усмехаюсь. — Он пытался уговорить меня пойти на игру. Я иду. А как — это уже второстепенный вопрос.

— И что мы ему скажем?

— Скажем правду. В чём проблема?

— Что ты меня шантажируешь, — она смотрит на меня исподлобья.

— Почему сразу шантаж? — я растягиваю губы в усмешке. — Считай, что это…

Я замолкаю. Нарочно. Чтобы она додумала сама.

Она приподнимает бровь. Точь-в-точь, как я.

— Свидание?

В её голосе — столько скепсиса, что я почти смеюсь.

— Я ни слова не сказал про свидание, — качаю я головой. — Я имел в виду обычный поход на хоккей. Считай, ты идёшь со своим братом, но у тебя сопровождение капитана.

— Сопровождение капитана, — повторяет она, словно пробуя слова на вкус. — Звучит как эскорт-услуга.

— Если тебе так удобнее — пожалуйста.

Она смотрит на меня. Долго. Так, будто пытается прочитать мои мысли. Не получится — я научился прятать мысли задолго до того, как мы встретились.

— А не боишься, что парни по гроб жизни это не забудут? — вдруг спрашивает она.

Я усмехаюсь.

— Парни много чего про меня знают такого, о чём до сих пор не знает ни одна собака. — Я откидываюсь на спинку стула. — Так что не переживай, подъёбывать они будут только меня.

— Ты всегда такой прямолинейный? — она наклоняет голову.

Я смотрю на неё.

На её выбившиеся пряди. На бейдж, который сегодня снова прицеплен криво. На пальцы, которые нервно теребят край ноутбука.

— Это проблема? — спрашиваю я.

Она молчит.

Секунду. Две. Три.

— Нет, — наконец говорит она. — Не проблема. Просто непривычно.

— Привыкай, — я разворачиваю ноутбук к себе. — У тебя есть время до воскресенья.

— Я не соглашалась, — напоминает она.

— Но и не отказалась.

Она снова замолкает.

Я печатаю код, делая вид, что мне всё равно. На самом деле я весь превратился в слух. Слышу, как она перекладывает мышь, как делает вдох, как выдыхает.

— Ладно, — говорит она тихо.

Я поднимаю голову.

— Что "ладно"?

— Ладно, я иду.

— С кем?

Она закатывает глаза. Я готов поклясться — сдерживает улыбку.

— С тобой, Градов. С тобой.

— Полный ответ, пожалуйста.

Она смотрит на меня. В её глазах — смесь бешенства и чего-то ещё. Того, что я не могу назвать.

— Я, Вероника Соболева, иду с тобой, Матвей Градов, на хоккей, — чеканит она. — Доволен?

— Вполне, — киваю я и возвращаюсь к коду.

— Ты невыносим, — слышу я её шёпот.

— Знаю, — не поднимая головы, отвечаю я.

Мы работаем молча следующие полчаса.

Но я чувствую её взгляд.

И мне это нравится.

Бля.

Мне это нравится.

Мы работаем молча. Я правлю стили, она перерисовывает баннер. Каждый сам по себе, но рядом. Уже привычно. Уже не отвлекает.

Телефон на столе вибрирует.

Дэн.

— Градов, — отвечаю я коротко.

Дэн что-то говорит про вечернюю тренировку, про замены, про то, что Хорнев поменял состав второго звена. Я слушаю вполуха, потому что одновременно правлю баги в вёрстке.

— Да, понял, — говорю я в конце. — Разберёмся.

Сбрасываю звонок.

Ника поднимает голову от ноутбука. В глазах — любопытство. Не то чтобы она следила за мной, просто… ну, естественное любопытство. Так и есть.

— Опять фанатки? — спрашивает она нейтральным тоном. Как будто ей всё равно.

Я смотрю на неё.

Можно сказать правду — это звонил Дэн. Можно не говорить. Но разве это весело?

— Одна из хоккейных заек, — бросаю я небрежно, возвращаясь к экрану.

— Хоккейная кто? — она хмурится, явно не понимая термина.

Я усмехаюсь. Вот это поворот. Она живёт с хоккеистом, брат — защитник, капитан команды, а она не знает такого базового понятия.

— Ты не знаешь, кто такая хоккейная зайка? — уточняю я, отрываясь от кода.

— Я в принципе ничего не знаю о хоккее, — пожимает она плечами. — Никогда не интересовалась.

— У тебя брат хоккеист.

— Не довелось, — она качает головой. — Кир никогда не рассказывал про хоккей. Ну, кроме того, что они выиграли или проиграли. А детали — нет. — Она замолкает на секунду. — Так, кто такие хоккейные зайки?

— Ты не захочешь этого знать, — говорю я, возвращаясь к экрану.

— Теперь уж точно хочу.

Я поднимаю голову.

Она смотрит на меня в упор. Без стеснения, без привычного для девушек кокетства. Просто — хочет знать.

— Серьёзно? — я проверяю, не шутит ли она.

— Да, — кивает она. — Я иду с вами на хоккей, я же должна понимать терминологию.

Я усмехаюсь.

Терминология, блядь.

Ладно. Она сама напросилась.

— Хоккейная зайка — это та девушка, которая буквально… — я замолкаю, выдерживая паузу. Смотрю на неё. Она не отводит взгляд. Смелая.

— Которая буквально что? — она приподнимает бровь.

— Хорошо, — я решаюсь. — Скажу прямо. Трахает хоккеиста.

Её глаза округляются.

Я никогда раньше не видел, чтобы чьи-то глаза округлялись так буквально. Это не метафора. Её зрачки расширяются, брови уползают вверх, рот приоткрывается. Она выглядит как персонаж мультфильма, который только что увидел привидение.

— Я не ослышалась? — тихо спрашивает она.

— Смотря что ты услышала, — я откидываюсь на спинку стула, складываю руки на груди.

— Кхм, — она отводит взгляд.

Её щёки розовеют. Я уже знаю этот оттенок — она краснеет. Снова. И это… забавно. Она может спорить со мной про футер, может называть меня козлом, может смотреть в упор, не моргая. Но когда речь заходит про секс — превращается в краснеющего подростка.

— Так ты поняла или нет? — уточняю я.

— Я поняла, — она говорит слишком быстро. — Ты мог бы и помягче.

— Ты просила прямо.

— Я просила объяснить термин, а не выдавать порнографическую трактовку.

— Это и есть термин, — пожимаю я плечами. — Хоккейная зайка. Девушка, которая спит с хоккеистом. Не важно с каким — с первым, вторым, запасным. Ради галочки. Мол, «я переспала с хоккеистом».

Она морщится.

— Это ужасно звучит.

— Это правда жизни.

— И много таких?

— Достаточно.

Она замолкает. Смотрит куда-то в сторону, на стену. Я вижу, как она переваривает информацию. В её голове открывается новая вкладка — «хоккейные зайки», и она не знает, закрыть её или оставить.

— И ты… — она запинается. — У тебя были такие?

Я смотрю на неё.

Вопрос не в лоб. Она не спрашивает «ты спишь с поклонницами?». Она спрашивает «ты был с теми, кто воспринимает тебя как галочку?».

И это почему-то важный вопрос. Не для неё — для меня сам хрен знает почему.

— Были, — отвечаю я честно. — И не одна.

Она кивает. Больше ничего не спрашивает.

— И ты поэтому ни с кем не задерживаешься?

— Ты сегодня задаёшь слишком много вопросов, Соболева.

— А ты сегодня слишком много отвечаешь, — парирует она.

Я замолкаю.

Потому что она права.

Почему я вообще ей отвечаю? Почему не отмахнулся, не сказал «не твоё дело»? Почему сижу и рассказываю про хоккейных заек, вместо того чтобы писать код?

Ответ приходит не сразу.

Но он есть.

Потому что она не смотрит на меня как на «Матвея Градова — главного засранца». Она смотрит на меня как на человека, который может ответить на её вопрос. И ей действительно интересно. Не потому что я крутой хоккеист. А потому что она не знает эту часть мира — и хочет узнать.

— Ладно, — я возвращаюсь к ноутбуку. — Хватит лирики. У тебя там баннер готов?

— Нет, — она тоже поворачивается к экрану. — Но почти.

— Тогда работай.

— Работаю.

Мы снова сидим в тишине. Но теперь она другая. Не неловкая. Не рабочая. А такая… доверительная.

И это меня пугает.

Потому что я не привык доверять.

И не знаю, как это делается.

Практика заканчивается.

Я закрываю ноутбук, закидываю в рюкзак и смотрю на неё. Она всё ещё в макете — зависла, забыв про время. Я уже привык. Она может сидеть так часами, пока не доведёт всё до идеала.

— Соболева, — говорю я. — Время вышло.

Она поднимает голову, моргает, возвращаясь в реальность.

— А, да.

Собирается быстро — ноутбук в рюкзак, наушники на шею, бейдж… бейдж она чуть не забывает. Я молча тычу в него пальцем, она хватает, цепляет на свитер.

Мы выходим из кабинета вместе, спускаемся на лифте, проходим через турникет. На улице — ноябрьская серость, холодный ветер и запах бензина с парковки.

Я достаю ключи.

Моя «Тойота» стоит у выезда, чёрная, грязная после вчерашнего дождя. Надо бы помыть, но когда — непонятно.

Оборачиваюсь к ней.

— Подвезти?

Она смотрит на меня с подозрением, как будто я предложил что-то неприличное.

— Спасибо, я сама.

— Пары через полчаса, — напоминаю я. — По пробкам не успеешь.

— Вызову такси.

— А таксист знает объездные пути?

Она прищуривается.

— Таксист хотя бы не ведёт себя как мудак.

Я усмехаюсь. Ожидаемо. Она не умеет принимать помощь просто так — нужно сначала отвоевать право на неё словесной перепалкой.

— А я, значит, мудак? — уточняю я.

Она складывает руки на груди и смотрит на меня так, будто готовит обвинительную речь. Я жду. Мне даже интересно, что она скажет.

— Ты человек, который сам не знает, чего хочет, — начинает она. — Это раз. Во-вторых, ты человек, который заполняет свою жизнь сексом, хоккеем и своим самолюбивым эго. — Она делает паузу, будто вспоминает что-то ещё. — Ах да, чуть не забыла. Ты шантажист.

Я смотрю на неё.

Перечисляет. Как по пунктам. Как будто я — задача, которую она решила и теперь выдаёт ответ.

— Ты психологом заделалась? — усмехаюсь я.

— Мне с людьми работать, — парирует она, не сбавляя тона. — Я же должна уметь отличать человека от животного.

— Вот как, — киваю я, пряча улыбку. Мне нравится, когда она злится. В ней появляется что-то… живое. Не та Вероника, которая уткнулась в макет и забыла про всё на свете. А та, которая готова спорить до хрипоты.

— Так ты в машину сядешь или как? — спрашиваю я, прерывая затянувшуюся паузу.

Она смотрит на меня. Взвешивает. Я вижу, как её мозг перебирает варианты — остаться принципиальной или смириться с реальностью, в которой пробки и холод.

Вздыхает.

— Предупреждаю, — говорит она, поднимая палец. — После этого и похода на хоккей я с тобой спать не буду.

Я не сдерживаю усмешку.

— Не переживай, Соболева, — говорю я спокойно. — Ты не в моём вкусе.

Она смотрит на меня с вызовом.

— А кто в твоём вкусе?

Я молчу секунду.

Потом говорю:

— Твой брат.

Она замирает.

Я вижу, как её лицо меняется — от удивления до попытки понять, шучу я или нет. А потом она фыркает. Громко, не сдерживаясь. И смеётся.

— Господи, Градов, — выдыхает она, качая головой. — Ты невыносим.

— Я знаю.

— Идиот.

— Тоже знаю.

Она идёт к машине, открывает дверь и забирается на пассажирское сиденье.

Я сажусь за руль, завожу двигатель.

В салоне пахнет мятой — у меня висит освежитель, который Тигр подарил на день рождения. Пахнет приятно, не приторно.

Она пристёгивается, ставит рюкзак между ног и смотрит в боковое окно.

— У тебя чисто, — неожиданно замечает она.

— А ты ожидала бардак?

— Ожидала запах перегара и женских трусов на зеркале заднего вида.

— Это у Власова, — отвечаю я. — У меня — другие стандарты.

Она не отвечает. Просто смотрит на проплывающие за окном дома.

Я выезжаю с парковки и вливаюсь в поток. Пробки — как всегда. Казань в час пик — это испытание на прочность нервной системы.

— Ты прав, — говорит она спустя минуту. — Таксист бы не знал объездные пути.

— Я всегда прав, — отвечаю я, сворачивая во дворы. Короткий отрезок, который сокращает дорогу минут на десять.

— Только что ты сказал, что я не в твоём вкусе, — напоминает она.

— И что? Это правда.

— А что для тебя «мой вкус»?

Я смотрю на дорогу. Не хочу смотреть на неё. Потому что если посмотрю — отвечу не то.

— Блондинки, — говорю я первое, что приходит в голову.

— Врёшь.

— С чего ты взяла?

— Потому что те девушки, с которыми я тебя видела — все брюнетки или шатенки.

— Ты следишь за моими девушками?

— Я просто замечательная, — она усмехается.

Я замолкаю.

Она замолкает.

Мы едем через дворы, мимо детских площадок, мимо бабушек с авоськами, мимо гаражей, на которых кто-то нарисовал граффити.

— Я не сплю со студентками, — неожиданно говорю я.

— Что?

— Ты спросила про «мой вкус». Я не сплю со студентками.

— А с кем?

— С теми, кто не учится со мной в одном техникуме.

— Почему?

— Потому что потом бегать по коридорам и делать вид, что ничего не было — утомляет.

Она смотрит на меня.

— Тогда кто тебе звонил?

— А это была не студентка, — пожимаю я плечами.

— А кто?

— Не твоё дело, Соболева.

Она не спорит. Отворачивается к окну.

Я останавливаюсь у её техникума. Мы приехали быстрее, чем я думал — объездные пути сработали.

— Приехали, — говорю я.

Она отстёгивает ремень, берёт рюкзак. Открывает дверь, но не выходит.

— Градов, — говорит она, не глядя на меня.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что подвёз. И за… — она замолкает, — за то, что согласился на игру. Кир будет рад.

— Кир будет ржать, когда узнает, при каких условиях я согласился.

— Это его проблемы, — она улыбается и выходит из машины.

Я смотрю, как она идёт ко входу. Быстро, целеустремлённо, как будто за ней кто-то гонится. Наушники уже на голове, волосы развеваются на ветру.

Странная.

Невыносимая.

И почему-то — единственная, с кем мне не скучно.

Я нажимаю на газ и уезжаю.

Надо успеть на тренировку.

Но в голове — всё ещё её голос.

«Ты человек, который сам не знает, чего хочет».

Может, она права.

Может, я действительно не знаю.

Или знаю, но боюсь себе признаться.

Глава 7.Вероника

Я. Иду. На. Хоккей. С. Мать. Его. Градовым!

Кто вообще тянул меня за язык вчера помочь Киру уговорить этого напыщенного индюка сходить на игру? Где были мои мозги?!

Я иду по коридору техникума, чеканя шаг, и мысленно проклинаю себя. Вчерашнюю себя. Ту самую, которая сказала «а если я попробую». Ту, которая села в его машину. Ту, которая согласилась на его грёбаное условие.

— Идиотка, — шепчу я себе под нос.

— Вероника Соболева, собственной персоной!

Я вздрагиваю.

Сзади раздаётся голос, который я не слышала целый месяц. Звонкий, яркий, с лёгкой хрипотцой — такой бывает у людей, которые только что вернулись с тёплого моря и ещё не привыкли к ноябрьской Казани.

Оборачиваюсь.

Лера Смирнова стоит в трёх шагах от меня, раскинув руки для объятий. На ней короткое пальто цвета фуксии — в такое можно одеваться только если ты уверена, что всё внимание будет приковано к тебе. Лера уверена. Лера вообще никогда не сомневается.

Она сияет. Кожа золотистая — следы Багамских островов, тени под глазами нет, волосы выгорели на солнце и теперь отливают медью.

— Ты вернулась, — говорю я тупо.

— А ты в этом сомневалась? — она сгребает меня в объятия, пахнет кокосом и загаром. — Месяц без меня — как ты выжила?

— Привыкла.

— Врёшь.

— Немного.

Мы отстраняемся, и Лера окидывает меня критическим взглядом. Жёлтым. Она умеет так смотреть — будто сканирует на предмет неисправностей.

— Ты бледная, — выносит вердикт. — И круги под глазами. Ты ела вообще?

— Это новый модный макияж, — парирую я.

— Это твой СДВГ в действии.

— О, — я усмехаюсь. — И тебя туда же. Лиза уже отличилась.

— Лиза? — Лера оживляется. — Кстати, где она? Я ей написала, она сказала, что встретит меня, но на парковке никого не было.

Я делаю паузу.

Думаю, говорить или нет.

Лера и Лиза — мои две лучшие подруги. Но если Лиза — ураган, который сметает всё на своём пути, то Лера — ураган, который умеет себя остановить. Она яркая, громкая, но не глупая. Она может закатить глаза и сказать «ты дура, Ронни», но сделает это с такой любовью, что ты почувствуешь себя виноватой за то, что заставила её волноваться.

И сейчас она смотрит на меня с подозрением.

— Ронни, — медленно говорит она. — Что случилось с Лизой?

— Ничего не случилось.

— Ты прячешь глаза.

— Не прячу.

— Прячешь. Я знаю тебя двенадцать лет. Ты всегда прячешь глаза, когда не хочешь врать, но врать приходится.

Я вздыхаю.

— Ладно. Лиза… она целовалась с парнем на днях.

— И что? — Лера пожимает плечами. — Лиза целуется с парнями постоянно.

— Ты не поняла. Она целовалась с ним в коридоре. В техникуме. Прямо после пар.

Лера молчит. Переваривает.

— С кем? — наконец спрашивает она.

— С хоккеистом.

— С к-к-кем? — глаза Леры округляются.

— С хоккеистом, — повторяю я. — Из команды Кира.

— Лиза? Наша Лиза? Которая говорила, что хоккеисты — это «перекаченные мальчики с клюшками и отсутствием мозгов»?

— Оказалось, что у одного из них мозги есть. Или не мозги, — поправляюсь я. — Или не мозги, а что-то другое, что заставило её забыть про принципы.

— Как его зовут? — Лера хватает меня за руку, не давая уйти.

— Воробьёв.

— Воробьёв? — Лера морщит нос. — Серьёзно? Фамилия как у птички?

— Не смейся. Лиза в восторге.

— Лиза в восторге от любого, кто заплатит ей комплимент, — напоминает Лера. Но в её голосе нет злости — есть обеспокоенность.

— Ты её не видела, — качаю головой. — У неё губы были припухшие. Она улыбалась как кошка, которая нашла сметану.

— О господи, — Лера трёт лоб. — Я уехала на месяц, и тут всё пошло по одному месту.

— Ты ещё не всё знаешь.

— А что ещё?

Я замолкаю.

Потому что если я расскажу про Градова — Лера не отстанет. Она будет выпытывать, задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.

— Ронни, — её голос становится тише. — Что ещё?

— Ничего. Потом расскажу.

— Знаешь, что я ненавижу в тебе?

— Мою привычку терять ключи?

— Нет. Твою привычку замыкаться, когда что-то идёт не так.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня.

И я понимаю, что от Леры ничего не скроешь. Она видит насквозь. Всегда видела.

— Ладно, — сдаюсь я. — Я вчера вызвалась уговорить одного человека пойти на игру.

— Хоккейную?

— Да.

— И кого?

— Градова.

Лера замирает.

— Матвея Градова? — уточняет она.

— Другого в нашей жизни нет, — вздыхаю я.

— Ты… уговариваешь Матвея Градова… пойти на хоккей?

— Уже уговорила, — поправляю я. — При одном условии.

— Каком?

Я делаю глубокий вдох.

— Я иду с ним.

— В каком смысле — с ним?

— В прямом. Он сказал: «Ты идёшь со мной, или я не иду».

— И ты согласилась?

— А у меня был выбор?

— Конечно, был! Ты могла сказать «иди в жопу, Градов»!

— Я так и сказала. В переносном смысле.

— И?

— И он не пошёл.

Лера смотрит на меня с выражением «ты дура, но я тебя люблю» и качает головой.

— Ронни, — говорит она мягко. — Ты понимаешь, что это звучит как свидание?

— Это не свидание, — отрезаю я. — Это поход на хоккей. С ним, с Киром, с Ником, с Тигром и с Дэном.

— Но ты идёшь с ним.

— Потому что он шантажист.

— Или потому что ты не против.

— Лера!

— Что? — она поднимает руки в знак капитуляции. — Я просто говорю то, что вижу.

— А что ты видишь?

— Я вижу девушку, которая покраснела, когда произнесла его фамилию.

— Это от духоты.

— На улице ноябрь, Ронни. И мы стоим в коридоре. Тут не бывает душно.

Я закрываю глаза.

Она права. Чёрт возьми, она всегда права.

— Я ничего к нему не чувствую, — говорю я честно. — Просто… он не такой, каким кажется.

— И какой он?

— Не знаю, — я открываю глаза. — Но он поправляет одеяло на пьяном друге. И спорит со мной о футере. И сказал сегодня, что его вкус — мой брат.

Лера смеётся. Громко, на весь коридор.

— Господи, он приколист.

— Не смешно.

— Очень смешно, — она вытирает выступившие слёзы. — Матвей Градов, которого все боятся и хотят, говорит, что его вкус — твой брат. Это же анекдот.

— Рада, что тебе весело.

— А тебе не весело?

Я думаю.

— Нет, — наконец отвечаю я. — Не весело. Мне страшно.

— Почему? — Лера перестаёт смеяться.

— Потому что я не понимаю, чего он хочет. И чего хочу я.

Она смотрит на меня долгим взглядом.

— Ты идёшь на хоккей, — говорит она. — Ты сидишь рядом с ним. Ты смотришь игру. Что в этом страшного?

— А если я посмотрю на него и пойму, что он мне нравится?

— А если поймёшь?

— Тогда все мои вкладки схлопнутся в одну. А я не умею жить с одной вкладкой.

Лера подходит ближе, берёт меня за руку.

— Ронни, — говорит она тихо. — Ты всегда живёшь с кучей вкладок. Но иногда одну из них нужно открыть, чтобы понять — там не паника, а то, что ты ищешь.

— Откуда ты знаешь?

— Я умею читать людей. А ты — открытая книга. Просто ты думаешь, что на ней написано на китайском.

Я выдыхаю.

— Ладно. Хватит психоанализа. Пойдём, Лиза уже заждалась.

— Ты её видела?

— Нет, но она обещала встретить после второй пары. Сейчас как раз перемена.

Лера кивает, и мы идём по коридору.

Она рассказывает про Багамы — про океан, про закаты, про парня, который пытался познакомиться с ней, но она послала его, потому что «Ронни, ты бы видела его улыбку, я сразу поняла — идиот».

Я слушаю вполуха.

Перед глазами — его лицо.

Градова.

«Не переживай, Соболева, ты не в моём вкусе».

Что за чёрт? Почему после этих слов мне стало обидно?

Может, потому что он соврал.

А может, потому что я хотела услышать другое.

Не знаю.

И это бесит.

Кафе «Кофе и точки» встречает нас запахом свежемолотых зёрен и гомоном голосов. Внутри тепло, почти душно — батареи работают на полную, и я сразу начинаю жалеть, что надела свитер.

Лиза уже сидит за нашим столиком в углу. Перед ней — капучино с высокой пеной и круассан, который она даже не тронула. Не в её стиле. Обычно Лиза съедает всё за минуту и начинает поглядывать на мою тарелку.

Сегодня она задумчивая. То есть — делает вид, что задумчивая. Потому что, когда мы подходим к столику, я замечаю, что она каждые пять секунд смотрит в телефон.

— Ждёшь сообщение от Воробья? — спрашиваю я, плюхаясь на стул.

— Нет, — слишком быстро отвечает Лиза и убирает телефон в карман.

Лера садится напротив, снимает пальто цвета фуксии, вешает его на спинку стула, поправляет волосы. Она делает это с такой грацией, будто позирует для фотографа. Я закатываю глаза — привычное дело.

— Итак, — Лера обводит нас обеих взглядом, — я жажду подробностей.

— Тебе кофе принести сначала? — уточняю я.

— Сначала информацию, — отрезает Лера. — Кофе подождёт.

Лиза смотрит на неё с лёгкой тревогой. Лера умеет допрашивать — мягко, но настойчиво, как кошка, которая играет с мышью, прежде чем задать главный вопрос.

— Начнём с этого, — Лера поворачивается к Лизе. — Кто такой Воробьёв и почему я только сейчас о нём слышу?

Лиза выпрямляется.

— Из хоккейной команды Градова, — говорит она, стараясь звучать спокойно. — Он крайний нападающий. Одногруппник Кира, кстати.

— И? — Лера приподнимает бровь. — Как зовут-то хоть? Или нам его называть Джек Воробей?