Viola Jackson Цена Большинства

— Например, ты, — он не обернулся.

— Я знаю, чего хочу.

— Знаешь?

Мы вышли на улицу. Ноябрьский воздух ударил в лицо, и я натянула капюшон. Рекс сразу оживился — потянул носом воздух, натянул поводок, но не рванул, не потащил. Просто шёл чуть быстрее, как будто ждал разрешения перейти на бег.

— Соболева, — Матвей отпустил поводок — Рекс сделал круг, обнюхал куст, дерево, фонарный столб. — Ты знаешь, чего хочешь от жизни?

— От жизни?

— От учёбы. От карьеры. От себя.

— А ты?

— Я спросил первый, — он остановился и посмотрел на меня.

Фонари уже горели — жёлтые, больные, ноябрьские. Свет падал на его лицо, делая его ещё более резким. Скулы, тени под глазами, шрам на брови.

— Я хочу делать то, что умею, — ответила я. — Рисовать, кодить, создавать. Чтобы мои макеты жили. Чтобы я не потеряла себя.

— В макетах?

— В жизни, — поправила я. — Макеты — это способ не потеряться.

Он смотрел на меня.

— А ты? — спросила я. — Что хочешь ты?

Он повернулся к Рексу, который нашёл палку и теперь сидел и ждал, когда ему её кинут.

— Я хочу, — сказал он медленно, — чтобы однажды я проснулся и не захотел никуда бежать.

— От себя?

— От всего. — Он взял палку у Рекса и кинул далеко. Пёс рванул, чёрной молнией на фоне серого асфальта. — Чтобы тишина в голове была не пустотой, а спокойствием. Ты понимаешь?

Я понимала. Потому что моя голова — это вечный шум. Вкладки, открытые одновременно. Паника, дедлайны, потерянные ключи. Тишина — это роскошь. Спокойствие — это что-то из другой жизни.

— Понимаю, — тихо сказала я.

Рекс принёс палку, положил её к ногам Матвея. Не просил кинуть ещё — просто положил и сел. Ждал.

— Он всё понимает, — я кивнула на пса.

— Он умный, — Матвей погладил Рекса по голове. — Умнее многих людей.

— Это ты про меня? — прищурилась я.

— Это я вообще, — он усмехнулся. — Не принимай на свой счёт.

Мы погуляли ещё минут десять. Рекс бегал, нюхал, один раз гавкнул на кота — тот даже не вздрогнул, просто посмотрел свысока и ушёл по своим делам.

А потом я достала телефон — курьер написал, что будет через пять минут.

— Пора, — сказала я.

— Успеваем, — Матвей свистнул Рексу, и пёс прибежал мгновенно. Сел. Ждал.

— Как ты его научил?

— Он сам умеет, — Матвей пристегнул поводок. — Я только сказал «можно» и «нельзя». Остальное он знал до меня.

— Хозяева научили, — догадалась я.

— И выкинули, — кивнул он.

Мы пошли обратно. Рядом. Я — слева, Рекс — справа от Матвея, поводок свободно свисает.

— Тебе не страшно с ним? — спросила я. — Он же большой.

— Мне страшнее без него, — ответил он.

Мы зашли в подъезд. Рекс поднимался по лестнице медленно — не потому что устал, а потому что ждал меня. Обернулся, посмотрел, убедился, что я иду — и продолжил.

— Твой пёс меня охраняет, — заметила я.

— Ты ему нравишься, — Матвей открыл дверь квартиры.

— А ты? — спросила я, заходя.

Он закрыл дверь за мной.

— Я не собака. Я сложнее.

— Это точно, — буркнула я, снимая кроссовки.

Рекс уже лежал на своём месте у батареи и смотрел на меня счастливыми глазами. Я села на диван. Матвей — в кресло.

Через три минуты позвонил в домофон — курьер. Мы так и не договорили. Но мне почему-то казалось, что мы сказали друг другу больше, чем за все предыдущие разговоры.

Матвей включил телевизор. Какой-то фильм — я даже не разобрала, какой. Что-то зарубежное, с погонями и выстрелами, но звук стоял на минимуме, так что пулемётные очереди превращались в приглушённое «т-т-т-т». Просто шум. Фон. Чтобы не сидеть в тишине, наверное. Он раскладывал еду из коробок. Суши — в одну, пицца — на салфетки, сладкое — отдельно, чтобы не смешивалось с остальным. Делал это аккуратно, даже как-то по-домашнему. Неожиданно для человека, который живёт в однушке и ходит по квартире босиком в ноябре.

Рекс спал. Не просто дремал — спал. Развалился между креслом и диваном, морда на лапах, уши прижаты, даже ухом не повёл на запах еды. Я смотрела на него и завидовала. Способность выключаться на сто процентов — это суперсила.

— Фанатка твоих способностей, — сказал Матвей, заметив мой взгляд.

— Кто?

— Рекс. Он смотрит на тебя как на божество.

— Он спит.

— И видит сны о тебе. Я уверен.

— Ты бредишь, Градов.

— Я наблюдательный, — он пододвинул ко мне тарелку. — Ешь.

Мы ели. Молча. Не потому что не о чем было говорить — просто не хотелось нарушать тишину. Телевизор бормотал своё, Рекс посапывал в углу, а мы сидели в двух метрах друг от друга и жевали суши. Я поймала себя на мысли, что это нормально. Вот так — с ним, здесь, в этой маленькой квартире, где пахнет мятой и псом — нормально. Это пугало. После еды я встала, собрала пустые коробки.

— Давай помогу, — сказала я, когда Матвей начал убирать со стола.

— Не надо, — ответил он.

— Я уже взяла, — я понесла коробки на кухню, он следом.

Кухня маленькая — мы едва помещались вдвоём. Я складывала коробки в пакет для мусора, он вытирал стол.

— Мне вот резко стало интересно, — сказала я.

— Что именно? — он не повернулся.

— Вот что такого девушки находят в тебе? — я закрыла пакет, завязала узлом. — Для меня же ты совершенно обычный.

Он повернулся.

— Харизма? — приподнял бровь.

— На одной харизме не вывезешь, — я опёрлась спиной о кухонный стол.

— Да что ты.

Он приблизился. Я не ожидала. Думала, он останется у стола, будет спорить, как обычно. Но он сделал шаг. Потом ещё один. Я инстинктивно отступила назад, упёрлась в столешницу — и он оказался прямо передо мной. Вплотную. Матвей наклонился. Я почувствовала тепло его тела. Запах мяты и геля для душа. И его дыхание — тихое, ровное — на моей шее.

— А мне ничего делать не приходится, собственно, — прошептал он. Губы почти касались кожи — я чувствовала это каждым нервом. — Наверное, внешность. Но харизма важнее.

Он слегка провёл носом по моей шее. Я замерла. Не дышала. Не двигалась.

— Ты вся дрожишь, — его голос — тихий, хриплый, опасный — обжигал.

— У тебя холодно, — выдавила я.

— Это не от холода, — он чуть отстранился, и я увидела его глаза. Спокойные. Уверенные. Знающие. — Спорим?

Он невесомо дотронулся губами до мочки моего уха. У меня внутри всё рухнуло. Не плавно — резко, как если бы архитектор перепутал чертежи и здание сложилось само в себя. Вкладки, которые я так тщательно выстраивала, схлопнулись в одну. Единственную. Со словами «Градов. Губы. Шея».

— Что ты делаешь? — спросила я, и мой голос прозвучал чужим. Тонким. Сломанным.

— Отвечаю на твой вопрос, — он не отстранился. Говорил прямо у моего уха, и его дыхание касалось кожи, заставляя мурашки бежать по спине. — Что во мне находят девушки.

— Я не…

— Ты спросила. Я показываю.

Он отступил. Медленно. Как будто нехотя. Сделал шаг — и снова оказался на безопасном расстоянии. Но я всё ещё чувствовала его. На своей шее. На губах. Внутри.

— Теперь поняла? — спросил он, глядя на меня сверху вниз.

Я смотрела на него. На его губы, которые только что касались меня. На его глаза — тёмные, насмешливые, но не злые.

— Ты псих, — сказала я.

— Я честный, — поправил он.

— Это одно и то же?

— Для тебя — возможно.

Он вернулся в комнату. Я осталась стоять на кухне, прислонившись к столу, и пыталась вспомнить, как дышать. Моё сердце колотилось. Щёки горели. Внутри всё дрожало — не от холода. Не от страха. От чего-то такого, чего я не могла назвать. Телефон в кармане завибрировал.

Лиза: Ронни? Ты жива?

Я достала телефон, посмотрела на экран.

Я не отвечала. Потому что я не знала, что ответить. Я — Вероника Соболева, которая всегда знает, что сказать — потеряла голос. Потому что Матвей Градов провёл носом по моей шее и коснулся губами моего уха. И мне это понравилось. Понравилось.

— Какого хрена? — прошептала я себе под нос.

— Ты идёшь? — его голос из комнаты.

— Иду, — ответила я.

Выдохнула. Привела в порядок лицо (надеюсь). И пошла. Рекс спал в той же позе, ни о чём не подозревая. Матвей сидел в кресле и смотрел на меня.

— Не бойся, — сказал он. — Я не кусаюсь.

— Ты уже показал обратное, — села на диван, стараясь не смотреть на него.

— Я не кусаюсь без спроса, — поправил он. — Уточнил для протокола.

Я взяла пульт, прибавила громкость. Фильм — про полицейских и грабителей — заполнил комнату выстрелами и криками.

Но я всё равно чувствовала его взгляд. И своё сердце, которое никак не хотело успокаиваться. Полчаса. Всего полчаса. Но эти полчаса изменили что-то, что я считала неизменным. Моё отношение к Градову. Моё представление о себе. Или просто добавили новую вкладку — ту, которую я не смогу закрыть.

«Градов. Губы. Шея».

— Соболева, — голос Матвея пробился сквозь шум фильма.

— Что?

— Ты красная.

— Тебе показалось.

— Не показалось.

— Закрой глаза.

Он усмехнулся. Я смотрела в экран и понимала, что ещё никогда в жизни не была так далека от происходящего на телевизоре. Потому что все мои мысли были на кухне. У стола. С ним.

Телефон Матвея зазвонил, когда я уже почти успокоилась. Почти — потому что сердце всё ещё стучало быстрее обычного, а щёки никак не хотели возвращаться к нормальному цвету. Но я хотя бы перестала думать о том, как его губы касались моего уха. Почти. Он взял телефон, посмотрел на экран. Усмехнулся. Я не поняла, что значит эта усмешка — но что-то в ней было нехорошее. Предчувствие.

— Ну что, герой-любовник, как свидание? — сказал он в трубку.

Пауза.

— В смысле? — его голос изменился. Стал жёстче.

Ещё пауза. Я слышала, как на том конце что-то говорят — голос знакомый, но слов не разобрать.

— Соболев, ты издеваешься? — Матвей закрыл глаза.

Мой брат. Звонит Матвею. И судя по тону, разговор идёт не о погоде.

— Да ну, нет, — он открыл глаза, посмотрел на меня. Взгляд — нечитаемый. — Я согласился на полчаса, уже полтора прошло.

Матвей закрыл глаза снова. Глубоко вздохнул. Я видела, как его челюсть сжалась.

— Во сколько? — спросил он тихо.

Пауза.

— Утром?? — его голос поднялся на полтона.

Ещё пауза.

— Кир, ты…

С того конца повесили трубку. Матвей опустил телефон, посмотрел на него, потом на меня. Ничего не сказал. Просто сидел и смотрел.

— Что? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Твой брат, — он откинулся на спинку кресла, — просит, чтобы ты осталась у меня с ночёвкой.

— Что? — переспросила я, потому что надеялась, что ослышалась.

— Он сказал, что они с Машей задержатся. Что родители уехали на дачу до завтра. И что тебе одной нельзя, потому что ты потеряешь ключи или забудешь закрыть дверь.

— Я не теряю ключи так часто, — возразила я.

— Он сказал, что ты теряешь их постоянно.

— Это клевета.

— Соболева, — Матвей смотрел на меня устало, — я твой брат не для того, чтобы спорить. Я просто передаю.

Мы замолчали. Я думала. Ночь. У Матвея Градова. В его квартире. Где он только что касался губами моего уха.

— У тебя есть вторая кровать? — спросила я.

Он встал, кивнул в сторону коридора.

— Спальня.

— Я думала, ты живёшь в однушке.

— Я живу в двушке, — он открыл дверь в комнату, которую я не заметила. — Просто сплю на диване. Так привык.

Я заглянула. Спальня была… неожиданной. Большая кровать — я таких не видела, кроме как в отелях. Застелена тёмно-серым покрывалом, на подушках — никаких рюшечек, строго и просто. Шкаф-купе во всю стену. Стол у окна, на столе — стопка книг. Я пригляделась: фэнтези, детективы, одна книга по психологии. Книжный шкаф в углу.

И чистота. Идеальная. Как и во всей квартире.

— Ты тут вообще живёшь? — спросила я.

— Ночевал пару раз, когда болел. Потом вернулся на диван, — он пожал плечами. — На диване быстрее просыпаться до тренировки.

— Ты странный, Градов.

— Я говорил.

Он достал из шкафа чистое постельное — простынь, пододеяльник, наволочку. Положил на кровать.

— Постелишь сама? Я не умею.

— Ты живёшь один и не умеешь заправлять кровать?

— Я сплю на диване. Раз в две недели приходит клининг.

— Клининг? — я приподняла бровь.

— У меня нет времени пылесосить, Соболева. Я хоккеист. И программист. Иногда.

Я взяла постельное.

— Ладно. Но предупреждаю: если я проснусь от того, что ты стоишь надо мной с ножом, я расскажу Киру.

— Не надо ножа, — он повернулся и пошёл к выходу. — Я просто буду громко храпеть на диване. Или Рекс.

— А где будет Рекс?

— Где захочет. Обычно у батареи. Но может прийти к тебе, если ты ему нравишься.

— И что мне тогда делать?

— Гладить. И не дёргаться. Он не кусается.

Матвей вышел. Я осталась в спальне. Огляделась. Большая кровать, чистое бельё, тишина. За стеной — он. Я села на кровать, посмотрела в окно. Ночь. Фонари светят жёлтым. Казань спит.

Телефон завибрировал.

Кир: Ронни, извини. Не получилось иначе.

Ника: Ты серьёзно оставил меня у Градова?

Кир: Я ему доверяю. И тебя прошу. Не убегай никуда и не теряй ключи.

Ника: Ты псих.

Кир: Я брат, который хочет, чтобы его сестра была в безопасности. А он — единственный, кому я верю.

Я посмотрела на сообщение. Единственный, кому я верю. Кир доверяет Матвею. Настолько, что оставляет меня здесь. На ночь. А я? Я тоже ему верю? Или боюсь не его, а себя? Я легла на кровать, укрылась одеялом. Запах — мята и чистота.

Никакого другого запаха. Как будто здесь никто не живёт. А за стеной — человек, который спит на диване, потому что так быстрее просыпаться. Странный. Опасный. Притягательный. Я закрыла глаза и поняла, что не усну. Не сегодня. Потому что в голове открылась тысяча вкладок. И все они — про него.

Глава 10. Матвей

Душ — это единственное место, где я могу думать. Вода горячая, почти кипяток, пар поднимается к потолку, и в этом белом шуме мысли текут иначе. Не скачут, не рвутся наружу — просто плывут, как бревна по реке. Сегодня они плывут вокруг неё. Вероника в моей квартире. Вероника в моей спальне. Вероника, которая дрожала, когда я коснулся её шеи. Зачем я это сделал? Потому что она спросила. Потому что хотел посмотреть на её реакцию. Потому что сам хотел проверить — что будет, если подойти слишком близко. Теперь знаю. Она дрожит. Краснеет. И говорит, что у меня холодно. Врёт. И знает, что я знаю. Я выключаю воду, вытираюсь. Полотенце оборачиваю вокруг бёдер — на кухню идти, а там она. Одеваться не хочу. Пусть видит. Пусть привыкает, что я в своей квартире хожу как хочу. Выхожу в коридор. На кухне горит верхний свет — яркий, белый, выбешивающий. Я его терпеть не могу, обычно включаю только подсветку. Но она, видимо, не нашла выключатель. Стоит у раковины. Бокал воды в руках. Смотрит в окно, хотя там только темнота и отражение её лица. Я останавливаюсь в дверях кухни, скрещиваю руки на груди, опираюсь плечом о косяк. Наблюдаю.

Она не замечает меня. Слишком глубоко в своих мыслях. Вкладки, наверное, все открыты одновременно, и она переключается между ними так быстро, что не видит ничего вокруг.

— Ты чего зависла? — спрашиваю я.

Она дёргается. Бокал в её руке качнулся, вода плеснула через край. Она не оборачивается — просто замирает на секунду, потом медленно поворачивается. Видит меня. Я вижу, как её взгляд опускается ниже лица. На секунду задерживается на моих плечах, на груди, на полотенце. Она резко разворачивается обратно к окну.

— Я так понимаю, душ свободный? — спрашивает она, и голос у неё странный — высокий, сдавленный, как будто ей не хватает воздуха.

Я не сдвинулся с места.

— Ага, — отвечаю спокойно.

— Пройти дашь? — она всё ещё не поворачивается.

Я слегка разворачиваюсь, освобождая проход. Но не ухожу. Остаюсь стоять, прислонившись к косяку, и смотрю, как она идёт мимо. Старается не смотреть в мою сторону. Плечи напряжены, шаги мелкие, быстрые.

— Ты меня теперь избегаешь? — спрашиваю я, когда она поравнялась со мной.

Она останавливается. Смотрит в пол.

— Просто не привычно видеть тебя в таком амплуа, — говорит она тихо.

Я приподнимаю бровь.

— Не смотри так на меня, — она всё ещё не поднимает глаз.

— Как? — я наклоняю голову.

— Как… — она замолкает, подбирая слова. Не находит.

Я решаю её добить. Не со зла — так, чтобы она перестала нервничать. Иногда лучший способ успокоить человека — это разозлить его.

— Напоминаю, Соболева, — говорю я ровно. — Спать с тобой я не намерен. Ты не в моём вкусе.

Она поднимает голову. В глазах — смесь облегчения и раздражения.

— Я помню, — говорит она. — Просто…

— Просто? — подталкиваю я.

— Ты в одном полотенце.

— Я в своей квартире, — пожимаю я плечами. — Ты лишь временная гостья и младшая сестра моего лучшего друга. Я лишь оказал ему услугу. — Я делаю паузу, нажимаю на самое чувствительное. — Пока твой брат, я уверен, не скучает в вашей квартире в своей спальне с этой Машей. Надеюсь, объяснять не надо, чем они занимаются?

Она выставляет руки вперёд, как будто отгораживается от меня.

— Не надо, я поняла, — говорит быстро.

— Очень на это надеюсь, — киваю я.

Потом вспоминаю про бытовые мелочи.

— В ванной есть чистые полотенца, — говорю я. — Извини, гель для душа для тебя не предусмотрел. Кир — сволочь, говорил, что только полчаса, а не на ночь. Так что только мужской.

Она слушает, сжав губы.

— Футболку для сна найдёшь в моей спальне, — продолжаю я. — В шкафу. Вопросы?

— Вопросов нет, — она смотрит на меня с вызовом. — Только утверждение: ты прямолинейный мудак.

— Не новость, — усмехаюсь я.

— Ещё скажи, что Кир все твои планы на сегодняшний вечер тебе испортил, — она складывает руки на груди.

Я смотрю на неё.

И снова решаю подъебать. Потому что могу. Потому что она ждёт, что я буду оправдываться, а я не оправдываюсь никогда.

— Да, — говорю я спокойно. — Хотел пригласить одну блондиночку к себе и трахнуть. Но я в роли няньки.

Она моргает.

— Можно было и не так прямо, — выдыхает она.

— А что мне надо было сказать? — я приподнимаю бровь. — «Заняться любовными утехами»? Мы не в девятнадцатом веке, Соболева.

— Ты меня бесишь, — говорит она, и в её голосе — настоящая злость. Не та, дежурная, которую она включает для виду. А настоящая.

Я делаю шаг вперёд.

Она не отступает.

Я подхожу вплотную — так, что между нами нет расстояния. Чувствую её запах — что-то цветочное, нежное. Вижу её глаза — тёмные, широкие, с расширенными зрачками.

— Взаимно, Соболева, — говорю я тихо.

Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. Мы дышим одним воздухом. Я чувствую, как её пульс бьётся у неё на шее — вижу, слышу, ощущаю каждой клеткой. Она отступает первой. Делает шаг назад, разворачивается и идёт в ванную, не оборачиваясь. Я остаюсь стоять в коридоре. Слышу, как щёлкает замок. Выдыхаю. Потом иду в комнату, ложусь на диван, закрываю глаза. Рекс подходит, ложится рядом, кладёт голову мне на ноги.

— Она меня бесит, — говорю я псу.

Он вздыхает.

— И я её бешу, — добавляю я.

Рекс смотрит на меня с укором.

— Что? — спрашиваю я. — Ты на её стороне?

Он кладёт голову обратно и закрывает глаза. Предатель. За стеной слышно, как шумит вода в душе. Я закрываю глаза и думаю о том, что сегодняшняя ночь будет длинной. Очень длинной.

Рекс сидит у своей миски и смотрит на меня. Не просто смотрит — сверлит взглядом. В его глазах — вся гамма собачьих эмоций: надежда, нетерпение, лёгкое презрение к тому, кто так долго возится с пакетом корма.

— Сейчас, сейчас, — бормочу я, насыпая гранулы в миску. — Ты думаешь, это я виноват, что ты просыпаешься на заре?

Рекс не отвечает. Как только я ставлю миску на пол, он втыкается в неё мордой и начинает хрустеть с такой интенсивностью, будто его не кормили неделю.

А мы уже успели погулять. Два круга вокруг дома — быстрым шагом, потому что утро, холод, и я хотел вернуться до того, как она проснётся. Она спит. Я выглядываю в коридор — дверь в спальню приоткрыта, оттуда не доносится ни звука. Ровное дыхание, тишина. Совсем не такая, как я ожидал. Честно говоря, я ожидал, что она будет ворочаться. Вставать посреди ночи. Бродить по квартире в поисках стакана воды или потерянных ключей. Но она спала. Всю ночь — ни звука. Может, вымоталась. Или в чужой постели ведёт себя тихо. Или просто умеет отключаться, когда надо.

Рекс доедает, вылизывает миску, поднимает голову и смотрит на меня. Потом переводит взгляд в сторону спальни.

— Знаю, — говорю я. — Она ещё там.

Пёс снова смотрит на меня.

— Не надо на меня так смотреть, — бурчу я. — Ничего не было.

Рекс фыркает. Я готов поклясться — он мне не верит. Я иду на кухню, ставлю чайник. Кофе не хочу — хочу чай. Обычный, чёрный, без сахара. Завариваю, сажусь на табуретку, смотрю в окно. Ноябрьское утро. Серое. Холодное. На стекле — конденсат, капли собираются в ручейки и стекают вниз. Я думаю о вчерашнем. О том, как она стояла на кухне в моей футболке. Не в той, которую я предложил — взяла самую простую, чёрную, которая висела в шкафу три года и никто её не носил. На ней она выглядела… не так, как обычно. Обычно Вероника — это свитера оверсайз, наушники, потерянный взгляд. А вчера — моя футболка, голые ноги, мокрые волосы после душа. Она вышла из ванной, прошла в спальню, даже не посмотрев в мою сторону. И закрыла дверь.

Я слышал, как она ложилась. Как поворачивалась. Потом тишина. Я лежал на диване, смотрел в потолок и думал. О том, что соврал. Про блондиночку. Про планы на вечер. Не было никакой блондиночки. Не было планов. Я хотел провести этот вечер один. С Рексом. С тишиной. А провёл с ней. И почему-то не жалею. Чайник остыл. Я допиваю чай полусладким, мою кружку, вытираю руки. Рекс сидит в коридоре и смотрит на дверь в спальню.

— Она проснётся, — говорю я ему. — Не сиди как пёс.

Он не двигается.

— Ты и есть пёс, — напоминаю я.

Он виляет хвостом один раз. И продолжает сидеть. Предатель. Я прохожу в комнату, сажусь на диван. Беру телефон — ни одного важного сообщения. Ник прислал мем про вчерашнюю игру, Дэн уточнил расписание, Тигр молчит, Кир — ни слова. Правильно. Стыдно должно быть. Я открываю чат с Киром, печатаю.

М: Живой?

Ответ приходит через минуту.

Кир: Нет. Я умер от счастья.

М: Рад за тебя. А сестру когда забирать?

Кир: Через пару часов. Пусть поспит.

М: Ты меня в няньки записал.

Кир: В лучшие няньки.

М: Иди ты.

Кир: Спасибо, Град. Серьёзно.

Я смотрю на экран, не знаю, что ответить. Сбрасываю. Рекс вдруг поднимает голову, навостряет уши. Смотрит в сторону спальни. Я тоже слышу — движение. Шелест простыней. Шаги босых ног по полу. Дверь открывается. Вероника выходит в коридор. В моей футболке, которая доходит ей почти до колен. Волосы спутаны — она спала, не сушила их после душа, и теперь они лежат как попало. Глаза сонные, на лице — отпечаток подушки. Она смотрит на меня. Я смотрю на неё.

— Доброе утро, — говорю я.

— Утро? — она моргает. — Который час?

— Половина девятого.

— Половина девятого? — она трогает свои волосы. — Я проспала?

— Ты отдыхала.

— Я никогда так долго не сплю, — она зевает, прикрывая рот ладонью. — У меня СДВГ. Мой мозг не умеет так долго отключаться.

— Умеет, как видишь.

Рекс встаёт, подходит к ней, трогает носом её ногу. Она наклоняется, гладит его по голове, и пёс закрывает глаза от удовольствия.

— Кофе? — спрашиваю я.

— Чай, — отвечает она. — С мёдом, если есть.

— Мёда нет.

— Тогда без.

Я иду на кухню, ставлю чайник. Она идёт за мной, садится на табуретку, кутается в мою футболку. Мою. Футболку.

На ней. Я отворачиваюсь к окну.

— Ты как спала? — спрашиваю я, чтобы не молчать.

— Странно, — честно отвечает она. — Кровать слишком большая. И пахнет… не знаю.

— Чем?

— Ничем, — она пожимает плечами. — Как будто там никто не живёт.