- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Вера Ремденок Куда ведут карты
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
И всё же в тот дождливый день во мне теплилась упрямая, неразумная надежда: может быть, шестнадцатый год принесёт перемены. Глупо, конечно. Судьба, как и почта, редко доставляет то, что ты ждёшь.
Я сидела у окна в своей комнате, поджав ноги, и смотрела в сад. Старая яблоня мокла под дождём. Три года я смотрела на неё — и все три года она казалась мне мёртвой, даже когда цвела по весне.
Отец объявил за завтраком, что к нам приедут гости. Он произнёс это, не поднимая головы от газеты. В последние годы он вообще редко поднимал голову.
— Мистер Харгривз прибудет сегодня. Обсудим дела.
Я не спросила, кто это. Поняла сразу. У отца был особый тон для таких объявлений — ровный, почти скучающий, словно речь шла о покупке новой лошади. За последние два года он уже дважды пытался устроить моё будущее. Первый претендент, владелец мельницы, говорил исключительно о ценах на зерно, и, кажется, его единственной страстью был ячмень. Второй, сын местного судьи, имел такое выражение лица, будто только что съел лимон и ещё не решил, обижаться ли. Оба раза отец отступал. Но я знала: это ненадолго. Сегодня в его голосе звучала усталая решимость человека, которому надоело ждать, пока дочь образумится.
Ближе к полудню хлопнула входная дверь, и в прихожей зазвучали голоса: сперва отцовский, затем чужой — низкий, уверенный. Шум дождя заглушал слова, но я уловила короткий вежливый смех. Тот самый смех, каким смеются люди, желающие показать, что они приятные собеседники.
— Лизз, — отец заглянул в гостиную, — иди сюда. Познакомься с мистером Харгривзом.
Я вышла в коридор. Мистер Харгривз стоял там — высокий, широкоплечий, он заполнял собой почти всё пространство. Из тех людей, что входят в комнату и сразу делают её меньше. На вид ему было за тридцать. Чёрный сюртук сидел безупречно — так сидит только работа умелого портного. Светлые волосы, аккуратно зачёсанные назад, с проседью на висках — у таких мужчин проседь выглядит не возрастом, а украшением. В левой руке он держал пальто, перекинутое с нарочитой небрежностью. Правая покоилась на трости с серебряным набалдашником1[5]. На безымянном пальце правой руки поблёскивал перстень — серебряный, с тёмным камнем, слишком простой для такого человека. Он не сочетался с дорогим сюртуком и выглядел так, будто его носили много лет и никогда не снимали. На ботинках — ни капли грязи. Я невольно перевела взгляд на дождь за окном: либо этот человек ходит по воде, либо у него очень хороший слуга.
Он улыбнулся. Улыбка была правильная: ровные белые зубы, лёгкий наклон головы. Но глаза оставались холодными. Оценивающими. Они скользнули по мне — от причёски до подола, — и я почувствовала себя лошадью на ярмарке, которую осматривает опытный покупатель.
— Мисс Асквит, — произнёс он. — Рад знакомству.
— Я тоже, — отозвалась я. Постаралась, чтобы голос не дрогнул. Кажется, получилось.
Я вдруг вспомнила себя три года назад: худенькая, с торчащими лопатками и тонкими запястьями, на которых можно было пересчитать все косточки. Я сутулилась, будто пыталась стать меньше, незаметнее. Теперь всё было иначе. Я выпрямилась — не потому что мать учила, а потому что устала прятаться. Черты лица заострились, волосы отросли, и я научилась укладывать их так, чтобы не выбивались из причёски. Но главное — изменился взгляд. Прежде я отводила глаза первой. Теперь — нет. Я заняла ровно столько места, сколько мне было нужно.
Мы стояли в коридоре. Дождь стучал по крыше, отсчитывая секунды. Я сцепила руки за спиной — они слегка подрагивали, и я не хотела, чтобы он заметил.
— Вы любите читать? — спросил он.
— Да.
— Что же?
— Романы.
Он одобрительно кивнул, будто я дала правильный ответ.
— Моя покойная жена тоже любила романы. Это хорошее занятие.
— Вы были женаты?
— Да. — Помолчал он, постукивая пальцами по набалдашнику трости. Звук выходил чёткий, ритмичный, будто отмерял время. — Она умерла два года назад. Остались дети: Томас, ему девять, и Эми — пять.
Он замолчал, и по лицу его скользнула лёгкая тень.
— Им непросто без неё. Особенно младшей. Она всё ещё ждёт, что мама вернётся. Вчера я нашёл её под лестницей — она разговаривала с маминой перчаткой, как с живым человеком.
Это было неожиданно. Я приготовилась к холодной сделке, к разговору о состоянии и положении, а он вдруг рассказал о дочери, которая разговаривает с перчаткой.
«Смогу ли я заменить им мать?»— мелькнула мысль. Я представила, как играю с Эми, читаю ей на ночь, слежу, чтобы Томас не забывал надевать шарф в холод. И тут же увидела другое: чужой дом, я стою у окна, смотрю на такую же яблоню, а дети зовут меня мамой — и я не знаю, кто я теперь: женщина, мать или просто человек, взявший на себя чужую роль.
— А чем вы занимаетесь? — спросила я, отгоняя эти мысли.
— У меня текстильная фабрика. Производим шерсть и лён. Также владею небольшой долей в судоходной компании. — Он говорил спокойно, без хвастовства, как человек, перечисляющий обычные вещи. — Дела идут неплохо, но требуют постоянного внимания. Если не следить за делом, оно начинает следить за тобой.
Я кивнула, хотя ничего не знала о делах. Но он говорил так, что хотелось кивать.
Отец предложил прогуляться по саду. Я не хотела идти, но отказаться при нём не могла. Мы вышли на улицу. Сад был мокрым после дождя, солнце уже начинало пригревать. Трава блестела, воздух пах свежестью и влажной землёй.
Мы шли медленно. Он говорил о детях, о доме, о делах — всё это звучало уверенно, упорядоченно. Я слушала, кивала, но почти не слышала. На куст рядом с нами села бабочка — ярко-оранжевая, с тёмными пятнами на крыльях. Раскрыла и закрыла их — раз, другой, будто проверяя, — а затем взмыла и улетела за пределы сада.
Я проводила её взглядом и почувствовала укол зависти. Вот она — свобода. Лёгкая, мгновенная, ничем не связанная.
— Вы молчаливы, — заметил он.
— Задумалась.
— О чём?
Он смотрел с любопытством, будто я была загадкой, которую ему предстояло разгадать. А может, то было просто вежливое внимание человека, знающего правила игры.
— Я думала о том, что здесь когда-то был красивый сад, — сказала я. — Мать ухаживала за ним. Я видела старые зарисовки2[6]: розы вдоль дорожек, клумбы с лавандой, беседка, увитая плющом. Теперь всё заросло.
Он оглядел сад, потом снова посмотрел на меня — внимательно, будто впервые увидел.
— Всё можно исправить. Сад восстанавливают. Нужно только время и немного заботы.
— И семена, — добавила я тихо. — Без семян ничего не вырастет.
Он улыбнулся — на этот раз чуть шире, будто оценил мою реплику. Я не знала, понял ли он, что я имела в виду. Или подумал, что это просто девичья метафора о саде.
— Надеюсь, мы найдём общий язык, — сказал он. — Для детей важно, чтобы в доме была гармония.
Он уехал через час. Я стояла у окна и смотрела, как его тёмный экипаж скрывается за поворотом. Дождь размывал силуэт, но тот всё равно оставался чётким, словно выгравированным на фоне серой улицы.
***
Я прошла на кухню. Мэри перебирала бобы за столом, её пальцы двигались с механической точностью — так двигаются руки человека, который делает одно и то же тридцать лет. Увидев моё лицо, она отложила бобы и упёрла руки в бока:
— Ну, рассказывайте. Что за джентльмен?
— Его зовут мистер Харгривз, — сказала я, опускаясь на табурет. — Вдовец. У него текстильная фабрика, двое детей и ботинки, на которые дождь не смеет упасть.
— Ботинки — это важно, — серьёзно сказала Мэри. — Грязные ботинки выдают слабый характер. А каков он сам?
— Он… правильный.
— Правильный? — Мэри скривилась так, будто я сказала «протухший». — Это худшее, что можно сказать о мужчине. Правильный — значит, всё делает как положено. Но сердце на это не кладёт. Правильный женится, потому что так заведено, а не потому что душа просит. Это не комплимент, мисс Лиззи. Это приговор.
Я невольно улыбнулась. Мэри умела высказывать мысли так, что они становились похожи на пословицы — только более честные.
— Но он говорил о покойной жене, — возразила я. — И о детях. О том, как младшая разговаривает с маминой перчаткой.
Мэри замолчала. Пальцы её замерли над бобами.
— Это другое, — сказала она тише. — Человек, который видит, как дочь говорит с перчаткой, — он не просто правильный. Он что-то чувствует. — Она помолчала. — Но это не значит, что вы должны идти за него.
— Отец считает иначе.
— Ваш отец — хороший человек. — Мэри снова принялась за бобы. — Но он из тех мужчин, кто думает, будто женщине нужен дом, а не любовь. Он не понимает, что дом без любви — это просто стены. А стены греют только от камина.
Я смотрела на неё и думала: вот Мэри — служанка, никогда не бывшая замужем, без фабрики, без экипажа, без серебряного набалдашника. И она понимает жизнь лучше, чем все мои родственники вместе взятые.
— Что же мне делать?
— То, что вы уже делаете. — Подмигнула она. — Доверять себе. Это редкое качество, мисс Лизз. Не теряйте его.
***
Я вышла в сад. Дождь перестал, но воздух ещё был влажным, и с листьев срывались ленивые капли. Уильям сидел на скамейке под яблоней, вытянув ноги и глядя в небо.
— Ну что, — сказал он, не поворачивая головы, — поздравляю.
— С чем?
— С женихом. Я видел его из окна. Трость, ботинки, седина на висках — прямо картинка. Тебе не кажется, что он слишком хорош, чтобы быть настоящим? Может, он фарфоровый? Ты проверяла?
Я села рядом:
— Очень смешно.
— Я старался. — Он наконец повернулся ко мне. — И что? Свадьба в июне? Или в мае, пока розы цветут?
— Я не собираюсь выходить за него.
— О. — Уильям изобразил задумчивость. — Значит, ты отвергла лучшего жениха в Норфолке. Второго лучшего, если считать мельника. И третьего, если считать сына судьи. Впечатляющая последовательность.
— А ты, я погляжу, в ударе.
— Это единственное развлечение в нашем доме. — Он пожал плечами. — Кроме наблюдения за тем, как отец читает газету. Вчера он перевернул страницу — я, признаюсь, затаил дыхание.
Я рассмеялась. Уильям иногда бывал невыносим, но сегодня он был невыносим именно так, как мне требовалось.
***
Вечером я вошла в гостиную. Отец сидел в своём кресле. Газета лежала на коленях, и он даже не делал вид, что читает. Дурной знак. Если уж отец отложил газету — разговор предстоит серьёзный.
— Он хороший человек, — сказал отец. — У него есть дом, состояние, положение. Он ищет жену.
— Я знаю.
— Он ищет мать для своих детей. Это хорошая партия.
Я смотрела на его руки, сжимавшие подлокотники. Лицо ничего не выражало, но в глазах стояло что-то похожее на отчаяние — отчаяние человека, который не знает, что делать с собственной дочерью.
— Ты хочешь, чтобы я вышла за него?
Отец поднял голову, посмотрел на меня:
— Я хочу, чтобы ты была обеспечена. Чтобы у тебя был дом. Чтобы о тебе заботились.
— А как же любовь?
— Любовь приходит со временем. — Помолчал он. — Или не приходит. Но это не главное.
Я смотрела на него и думала: вот человек, который женился на женщине, любившей другого. Который знал об этом — и всё равно женился. Яблоню посадила мать, за несколько лет до моего рождения, но все эти годы её молча и терпеливо поливал отец, пока мать смотрела в окно и ждала другого. Я не знала, что сказать. Я знала только, что не хочу повторить их судьбу.
— А если я не хочу такой жизни? Если я хочу сама решать, что для меня главное?
Отец вздохнул:
— Лизз, мир устроен иначе. Есть правила, которым нужно следовать.
— Но почему? — Поднялась я. — Почему я должна жертвовать своей жизнью ради чьих-то правил? Почему ты пожертвовал своей?
Он замолчал. Пальцы его дрогнули, но он ничего не ответил. Он никогда не отвечал на такие вопросы — и на этот раз я не ждала ответа.
Я развернулась и вышла. В коридоре прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза и стояла так, пока дыхание не выровнялось.
В голове было пусто — и от этой пустоты делалось только страшнее. Но где-то глубоко, тихо и упрямо, жило одно знание — твёрдое, как семечко под землёй, что ждёт своего часа. Сад не восстановится сам — его нужно сажать заново. А для этого нужны семена. И я их найду. Даже если пока не знаю, как сделать первый шаг.
Глава VIII
Через несколько недель после визита мистера Харгривза я получила от него записку. Он писал, что хотел бы показать мне своё поместье — небольшое, но уютное, в часе езды от города. «Вы увидите сад, о котором я говорил, и, возможно, передумаете насчёт моего предложения».
Я не хотела ехать. Но отец, прочитав записку, сказал: «Поезжай. Дай ему шанс». И я поехала — не потому, что хотела дать шанс, а потому, что устала спорить.
Экипаж ждал у калитки — тот самый, тёмно-коричневый, с гербом на дверце. Теперь я разглядела его внимательнее: два льва, обращённые друг к другу, а между ними — узор, похожий на поток воды. Слишком нарядный для простой поездки за город. Но тогда я не придала этому значения. Я вообще много чему не придавала значения — и напрасно.
Поместье оказалось больше, чем я ожидала. Не «небольшое и уютное», а внушительное: колонны у входа, подъездная аллея, обсаженная дубами, фонтан во дворе. Струя воды взлетала высоко и рассыпалась брызгами — работал фонтан исправно, не то что у нас в городе. В солнечном свете это выглядело почти красиво. Почти.
Харгривз встретил меня у дверей. Он был в светлом сюртуке, без трости, и улыбался той самой улыбкой, которая никогда не касалась глаз.
— Мисс Асквит. Рад, что вы приняли приглашение.
— Мой отец настоял.
— Ваш отец — мудрый человек. — Он подал мне руку. — Позвольте показать вам дом.
Дом оказался под стать хозяину: правильный, богатый и холодный. Высокие потолки, мраморные полы, картины в золочёных рамах. Всё на своих местах. Ни единой вещи, которая лежала бы не так. Я шла через анфиладу1[7]комнат и думала: этот дом похож на музей. На музей человека, который умер и оставил после себя только вещи.
В гостиной нас ждал накрытый стол: фарфор, серебро, свежие цветы. Слишком торжественно для обычного визита.
— Вы очень постарались, — заметила я.
— Для вас — всё самое лучшее. — Он отодвинул стул. — Прошу.
Обед прошёл в разговорах, которые я едва запомнила. Он говорил о фабрике, о ценах на шерсть, о планах расширить дело. Я кивала, ела и думала только о том, скоро ли можно будет уехать. После обеда он предложил прогуляться по саду.
Его сад, в отличие от нашего, был образцовым: розы, подстриженные кусты, ровные дорожки. Но в нём не чувствовалось жизни. Как и во всём этом поместье. Мы шли по аллее, когда он вдруг остановился.
— Мисс Асквит. Лизз. — Он взял меня за руку. — Я должен сказать вам кое-что.
Я попыталась высвободиться — он держал крепко.
— Я не могу больше ждать. Я думал о вас каждый день. С того самого дня, как увидел вас впервые. Я знаю, что вы молоды. Я знаю, что вы не любите меня. Но я могу дать вам всё. Дом. Деньги. Положение. Детей, которых вы будете любить.
— Мистер Харгривз…
— Дайте мне закончить. — Его пальцы сжались сильнее, впиваясь в кожу, и я почувствовала тупую, ноющую боль. — Я не требую ответа сейчас. Но я хочу, чтобы вы знали: я не отступлю. Вы станете моей женой. Рано или поздно. Вы слишком хороши, чтобы провести жизнь в нищете. Я могу дать вам всё. Подумайте об этом.
Он притянул меня ближе. Я почувствовала его тяжёлое дыхание и отвернула лицо. Его рука легла мне на талию — собственнически, уверенно, будто я уже принадлежала ему.
— Вы не понимаете своего счастья. Любая другая на вашем месте…
— Я не любая другая. Отпустите меня.
Я оттолкнула его — сильно, обеими руками. Он пошатнулся, но устоял. По лицу его скользнуло удивление, а следом — злость. Та самая, которую он, должно быть, долго прятал за улыбками.
— Вы пожалеете, — проговорил он. — Вы ещё вспомните этот день.
— Возможно. — Я поправила платье. — Но не так, как вы думаете.
Я не стала ждать, что он скажет дальше. Развернулась и пошла — сперва быстро, потом почти побежала. Через его безупречный сад, мимо его безупречных роз. Сердце колотилось у самого горла, ноги скользили по мокрой траве.
В экипаже меня била дрожь — то ли от холода, то ли от страха. Рука, которую он сжимал, всё ещё болела. Но сильнее боли было понимание: он не отступит. Это был не визит. Это была ловушка. И я в неё попалась.
***
Два дня я ходила по дому как тень. Помогала матери на кухне, перебирала бельё, чистила овощи. Руки двигались, но мысли были далеко — где-то между улицами Лондона и этим домом. Я должна уехать. Скоро. Пока Харгривз не вернулся. Пока отец не уговорил меня дать ему «ещё один шанс».
В пятницу вечером я сидела в гостиной с книгой. Не читала — просто смотрела на страницу, но слова не доходили. Мать появилась через час. Села в своё кресло, взяла вязание. Спицы задвигались ровно и быстро. Но я заметила: смотрит она не на вязание. Смотрит в окно, на яблоню.
— Мама, — позвала я.
— Да, — отозвалась она, не оборачиваясь.
— Ты когда-нибудь хотела уехать?
Мать замерла. Спица остановилась в её руке. Она медленно повернулась ко мне — так, будто я постучала в дверь, которую никто не открывал восемнадцать лет, а теперь внутри вдруг кто-то шевельнулся.
— Уехать? — переспросила она.
— Да. Уехать из этого города. Начать новую жизнь. Уехать туда, где никто тебя не знает.
Она молчала долго. Я слышала, как тикают часы в коридоре, как шумит ветер за окном. Мать смотрела на меня, и лицо её постепенно менялось — с холодно-отрешённого на осмысленное, живое.
— Я хотела, — сказала она наконец. — Когда-то хотела.
— А теперь?
Она опустила глаза на вязание. Пальцы сжали спицы, но вязать она не стала — просто держала их, будто они были единственной опорой.
— Теперь я думаю: место не меняет человека. Можно уехать далеко, но остаться той же.
— А что, если я хочу убежать не от себя, а от этой жизни? — спросила я. — От этой тишины. От этого дома. От человека, который считает, что я стану его женой, хочу я того или нет.
Мать подняла глаза. Смотрела на меня долго — так долго, что я отвела взгляд.
— Ты о Харгривзе?
— Да. Он не слушает. Он думает, что я передумаю. И он не остановится.
Мать помолчала. Потом сказала — тихо, почти шёпотом:
— Некоторые мужчины не останавливаются. Они привыкли получать то, что хотят.
— И что мне делать?
— То, что я не сделала. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Уехать.
Я замерла. Мать, которая никогда не говорила о побеге, которая восемнадцать лет сидела у окна и ждала другого, — только что сказала мне: уезжай. И в этот миг я поняла: она знает. Знает, каково быть пойманной. И не хочет, чтобы я повторила её судьбу.
— Ты ещё молода, — добавила она, и голос её дрогнул. — Ты не знаешь, чего хочешь. Но ты знаешь, чего не хочешь. Иногда этого довольно.
Я встала и вышла, не сказав больше ни слова. Но на этот раз моё молчание было другим — не горьким и обиженным, а решительным.
***
Я поднялась к себе, закрыла дверь и села на кровать. Слова матери всё ещё звучали в ушах: «Ты знаешь, чего не хочешь. Иногда этого довольно».
Я открыла шкатулку и развернула конверт. «Лондон. Улица Грейт-Портленд, 47». Адрес, который привёл меня к правде о матери. А теперь — адрес, который может увести меня отсюда.
Я сняла платье, сложила его на стул и легла спать. Но перед тем как закрыть глаза, ещё раз посмотрела на конверт. Я уеду. Не сейчас — сейчас мне всего шестнадцать, и ни один дилижанс не примет несовершеннолетнюю без сопровождения. Но как только мне исполнится восемнадцать — я уеду. Я дала себе это слово.
Глава IX
В которой я получаю письмо
В то утро я проснулась от стука дождя. Он барабанил по крыше, по стёклам, по мокрой земле — ритмично, настойчиво. Холод просачивался в комнату сквозь щели в окне. Вставать не хотелось. Вообще ничего не хотелось — только лежать в этой тишине, где никто не смотрит на меня как на задачу, которую нужно решить.
Но тишина не помогала. Она только усиливала то, что я пыталась заглушить. Я снова и снова прокручивала в голове тот день: его руку на моей талии, его дыхание, его слова — «Вы станете моей женой. Рано или поздно». И мой побег через сад, мимо ровных роз, которые теперь казались не цветами, а свидетелями — всё видели и молчали.
Я оделась и спустилась вниз. Мать стояла у плиты, опершись руками о край стола, и смотрела в окно. На столе, рядом с маслёнкой, лежало письмо. Белый конверт, аккуратный почерк, сургучная печать.
— Ты сегодня бледная, — сказала мать, не оборачиваясь.
— Не спала. Думала.
— О чём?
Я помедлила:
— О том, что сказала тебе вчера. О том, что я больше не могу здесь оставаться.
Мать обернулась. Посмотрела на меня долгим взглядом — не холодным, не осуждающим, а каким-то новым. Словно впервые увидела во мне не ребёнка, а взрослого человека, который принимает решения. Она ничего не сказала — только кивнула, едва заметно, и отвернулась к плите.
Я села за стол. Когда мать вышла, взяла конверт. Я знала, что не должна. Но я уже увидела имя: «Мистеру Асквиту от мистера Харгривза». Пальцы сами развернули лист.
«Уважаемый мистер Асквит,
Благодарю Вас за тёплый приём, оказанный мне в Вашем доме. Имев удовольствие познакомиться с Вашей дочерью, мисс Элизабет, я был весьма впечатлён её умом и манерами.
В связи с этим я хотел бы обсудить возможность нашего союза. Я намерен приехать в конце месяца, чтобы получить ответ — и, смею надеяться, ответ благоприятный. Дела мои требуют определённости, и я не хотел бы откладывать решение.
С совершенным почтением,
Генри Харгривз».
Я перечитала письмо дважды. «Возможность союза». «Ответ благоприятный». «Дела требуют определённости». Он писал об этом как о сделке. Потому что для него это и была сделка. Он даже не спрашивал, хочу ли я, — он спрашивал отца. Словно я была фабрикой, которую можно купить, если предложить хорошую цену.
Я положила письмо на место и стояла у стола, глядя на него. В голове крутилось: «Я не хочу быть его женой. Я не хочу жить в его доме, в его городе, в его мире». И ещё одна мысль, новая: «Я боюсь его. Я должна уехать».
На кухню вошла Мэри с корзиной белья. Увидев моё лицо, она остановилась:
— О Господи. Опять. Что на этот раз?
— Ничего.
— У вас такое лицо, будто вы только что прочитали собственный смертный приговор. — Она подошла к столу, взяла письмо, пробежала глазами. — «Возможность союза». Ну и словечки. Хуже, чем у нотариуса.
— Он хочет приехать в конце месяца. За ответом.
Мэри фыркнула:
— Пусть приезжает. Ответ — это не пирог. Его не нужно печь заранее. — Она отложила письмо и посмотрела на меня серьёзно. — Вы уже решили?
— Я решила, что не хочу, но этого мало. — Я сглотнула. — Он не примет «нет».
Лицо Мэри, обычно такое спокойное, стало жёстким.
— Тогда вам нужно уезжать. Пока он не вернулся и ваш отец не уговорил вас дать ему «ещё один шанс».
— Я знаю. Я скоро уеду.
— Вот и правильно. — Она взяла корзину. — Знаете, когда я была молодой, у меня был знакомый. Он всё мечтал уехать в Америку. Каждый день говорил об этом. В понедельник — про корабли. Во вторник — про Нью-Йорк. В среду — про широкие улицы. И знаете, что?
— Что?
— Он так и не уехал. Умер в Норидже в восемьдесят три года. И на могиле у него написали: «Он мечтал об Америке». — Она хмыкнула. — По-моему, это самая грустная эпитафия, какую я видела. Но знаете, что ещё грустнее? Он перестал мечтать задолго до смерти. Лет в тридцать. Просто продолжал говорить. Потому что привык.
Я молчала. Мэри взяла меня за руку — неожиданно, крепко:
— Вы не он, мисс Лиззи. Вы устали — это бывает. Но мечты не умирают от усталости. Если они настоящие — они ждут.
***
Я нашла Уильяма в библиотеке. Он сидел в отцовском кресле, положив ноги на подставку для дров, и читал книгу в потрёпанном переплёте. Увидев меня, даже не пошевелился, только поднял бровь.
— У тебя лицо человека, которого продают на аукционе, — заметил он. — Не говори, что это Харгривз.
Я протянула ему письмо. Он прочитал, хмыкнул и вернул:
— «Возможность союза». Звучит как заглавие дрянного романа. Ты уже придумала ответ?
— Я не хочу за него замуж.
— Отлично. — Он перевернул страницу. — Значит, ответ — нет.
— Ты говоришь так, будто это просто.
— А что сложного? Он задал вопрос — ты даёшь ответ. Всё просто.
— Ты забыл про то, что он сделал. В саду.
Уильям замер. Медленно отложил книгу:
— Что он сделал?
Голос его изменился — ни усмешки, ни сарказма.