- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Вера Ремденок Куда ведут карты
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Я встала. Оделась в своё лучшее платье — тёмно-синее, с высоким воротником, которое носила только по праздникам. Оно всегда было немного тесным в плечах — сшитым на вырост, который так и не случился. Или сшитым для той девочки, которой я была пять лет назад и которая ещё не знала ни о письмах, ни о портрете, ни о человеке по имени Джон Торн. Я одёрнула рукава и подумала: в Лондоне куплю новое. Это была первая мысль о будущем — не о том, что я должна сделать, а о том, что я могу сделать. «Должна» — это когда тебя держат. «Могу» — когда ты держишь сама. Разница, замечу в скобках, огромна, хотя многие её не замечают.
Могу признаться: я не из тех героинь, что покидают родной дом с гордо поднятой головой и сердцем, полным благородной решимости. Я боялась. Не Лондона — хотя и его тоже, — а того, что оставляю позади. Можно сколько угодно мечтать о свободе, но когда она вдруг оказывается у тебя в руках, холодная и реальная, как билет на экипаж, — это совсем другое чувство.
Я взяла шкатулку. Внутри лежали письма, портрет, конверт с адресом и часы. Часы, которые остановились двадцать лет назад и которые я пообещала завести, когда узнаю правду. Я закрыла крышку, провела пальцем по выцветшим фиалкам — бабушкина работа — и прижала шкатулку к груди. Она была тяжёлой. Вещи вообще становятся тяжелее, когда понимаешь, что берёшь их с собой навсегда. Или, может быть, это не вещи тяжелеют, а мы сами — от груза того, что оставляем.
Я спустилась вниз. В коридоре было темно, но из кухни уже пробивался свет. Я остановилась у двери. Мать сидела за столом одна, с чашкой чая перед собой. Она смотрела прямо перед собой — не на чашку, не на окно, а куда-то в стену. В утреннем полумраке её лицо казалось почти молодым. Мы часто видим людей такими, какими они были когда-то, именно в миг прощания.
Она не обернулась, когда я вошла.
— Ты встала рано.
— Я почти не спала.
Она кивнула. Я села напротив. Мы сидели в молчании, но теперь то было иное молчание. Не то, что давило годами, — а лёгкое, почти прозрачное, как будто все слова уже были сказаны и осталось только попрощаться.
— Ты уезжаешь сегодня?
— Да.
Она кивнула. Её сложенные руки лежали на столе. Я смотрела на них и думала: сколько раз эти руки гладили оконную раму, сжимали спицы, держали часы с гравировкой, прежде чем отдать их мне. Сколько раз они копали землю у яблони, которую она посадила вместе с Джоном.
— Я не знаю, что ждёт тебя там, — сказала она наконец. — Но я вижу: ты уже решила. И если ты готова заплатить цену за правду — пусть так. Я не стану тебя останавливать.
Она подняла глаза. В них была решимость сказать то, что она носила в себе всю жизнь.
— Правда может оказаться тяжелее, чем незнание. Помни об этом.
Я кивнула. В горле стоял ком.
Она встала и подошла к плите. Выбрала самую румяную булку, аккуратно завернула её в льняную тряпицу — ту самую, что когда-то вышивала бабушка, с выцветшей синей каймой по краям. Пальцы её чуть дрожали, когда она завязывала узел.
— Возьми. Это тебе в дорогу.
Тепло проникало сквозь ткань, согревало ладони, а вместе с ними — и что-то внутри меня.
— Спасибо.
Она не обняла меня. Не сказала «будь осторожна» или «пиши». Пусть меня порицают за это те, кто считает, что матери должны обнимать дочерей перед разлукой, — но я знала: она дала мне больше, чем объятие. Она дала мне свободу.
Я вышла в коридор. У лестницы меня ждала Мэри. Она стояла, скрестив руки на груди, и вид у неё был такой, будто она простояла здесь всю ночь.
Дверь в комнату Уильяма была закрыта. Я знала, что он не выйдет — мы попрощались ночью, и он сказал всё, что хотел. Я не стала стучать. Просто коснулась двери кончиками пальцев и пошла дальше.
— Я же сказала: не прощайтесь, — проворчала Мэри.
— Я и не прощаюсь.
Она вдруг шагнула вперёд и обняла меня — быстро, крепко, так что кости хрустнули. Затем отпустила и отвернулась к стене.
— Идите уже. Экипаж ждёт. И не оглядывайтесь — дурная примета.
***
Экипаж стоял у калитки. Лошади переступали с ноги на ногу, пар шёл от их боков. Я уже взялась за ручку дверцы, когда услышала шаги.
Из дома вышел отец. Он был в рабочем фартуке, с закатанными рукавами — видимо, вернулся из мастерской затемно. В руке он держал что-то небольшое, завёрнутое в тряпицу.
— Подожди.
Я остановилась. Он подошёл ближе. Лицо его было усталым, морщинистым, с въевшейся в поры древесной пылью, и наконец в этом родном лице проступило смирение человека, который знает, что не может удержать то, что любит. И который всё равно пытается.
— Вот. Это не бог весть что. Но я сделал сам.
Я развернула тряпицу. Внутри лежала деревянная шкатулка — маленькая, размером с ладонь, с вырезанной на крышке яблоневой веткой. Той самой. Я сразу узнала её — каждый листок, каждую прожилку.
— Это с нашей яблони. Я взял упавшую ветку и вырезал вот это. Чтобы у тебя было что-то из дома. Что-то живое.
— Папа…
— Не надо. — Поднял руку он. — Я не умею говорить такие вещи. Просто возьми. И когда будешь в Лондоне, иногда смотри на неё. Чтобы знать, откуда ты.
Я обняла его. Он замер — он вообще редко обнимался, — но через мгновение его руки сомкнулись у меня на спине. От него пахло деревом и табаком, и этот запах был запахом моего детства.
— Спасибо.
— Будь осторожна. — Он отпустил меня и отступил на шаг. — И напиши, когда доберёшься. Мать будет волноваться.
— Она не скажет этого.
— Она никогда не говорит. — Грустно улыбнулся отец. — Но я знаю.
Я села в экипаж. Дверца захлопнулась. Лошади тронулись.
Я выглянула в окно. Отец стоял на крыльце, подняв руку. За его спиной — Мэри. А у окна гостиной — прямая, неподвижная фигура матери.
Я смотрела на них, пока они не стали маленькими фигурками. И тогда я увидела, как мать вышла на крыльцо. Она стояла рядом с отцом, и впервые за восемнадцать лет она смотрела не в окно, а мне вслед. Её рука поднялась в прощальном жесте — медленно, неуверенно, будто она не знала, имеет ли право.
Я поднесла руку к стеклу. Не помахала. Просто коснулась ладонью того места, где она стояла.
Экипаж свернул за поворот, и я потеряла её из виду. Я прижала шкатлку крепче, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.
Впереди был Лондон. И где-то там — дом на Грейт-Портленд, 47. И ответы. И, может быть, правда, которая окажется тяжелее, чем незнание, как сказала мать. Но я была готова. К будущему, которое я выберу сама.
Глава XIV
Дорога была долгой.
За окном проплывали поля, леса, маленькие деревни, которых я никогда не видела и, вероятно, не увижу снова. Мельницы на горизонте вставали и исчезали, похожие на застывших великанов. Всё было чужим, и в этом была странная, почти пугающая свобода. Я смотрела на мир, который не знал меня, и чувствовала непривычную лёгкость — будто наконец сбросила тяжёлое пальто, которое носила годами.
Я думала о том, что оставила позади. О матери у окна, о яблоне, которую они посадили вместе с Джоном. Об отце, который теперь будет читать газету в ещё более пустом доме. О Мэри с её трубкой. Об Уильяме, который, возможно, уже занял мою комнату. И о Харгривзе в его безупречном поместье с фонтаном. Я представила, как он узнает, что я уехала. Как его правильное, вежливое лицо на мгновение потеряет свою безупречность. Эта мысль доставила мне мимолётное, но искреннее удовольствие.
Первый кучер был старым человеком с морщинистым лицом и седыми усами, закрученными на концах. Он говорил мало, но когда говорил, голос его был хриплым и добрым — голос человека, который видел много дорог и ещё больше людей, и все они слились для него в одну бесконечную процессию.
— Далеко едешь, девочка? — спросил он.
— В Лондон.
— Одна?
— Одна.
Он покачал головой и ничего не сказал. Но в зеркале я видела его глаза — усталые, внимательные. Он смотрел на дорогу и молчал, будто знал что-то, чего мне пока знать не положено. Может быть, так оно и было.
— А чего там, в Лондоне? — спросил он погодя. — Родственники? Жених?
— Нет. — Я помедлила. — Адрес.
Он хмыкнул — так хмыкают люди, которые понимают, что ты не хочешь говорить, и не обижаются.
— Адрес — это хорошо. Уже что-то. У меня вот нет адреса. Я сам себе адрес. — Он усмехнулся. — Звучит красиво, да? А на деле — старый дурак, который спит в экипаже.
Я невольно улыбнулась. Первая улыбка за долгий путь.
***
К вечеру мы остановились у постоялого двора в паре миль от окраин Лондона. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Кучер помог мне выйти и указал на дом.
— Там дают комнаты. Недорого. Скажи, что от старого Тома, — может, скинут пенс.
Я поблагодарила и вошла. Внутри было шумно и людно. За столами сидели мужчины в грубой одежде, пили эль, громко разговаривали. Воздух пах жареным мясом, табаком и по́том. За стойкой стояла женщина — полная, с красным лицом и седыми волосами, собранными в узел. Она посмотрела на меня поверх очков.
— Ночь?
— Да.
Она задержала взгляд дольше, чем требовалось. Глаза её скользнули по моему платью, по рукам, по лицу.
— Ты не здешняя.
Это был не вопрос. Я не стала отрицать:
— Из провинции.
— Так и вижу. — Она хмыкнула, но без насмешки. — У вас взгляд другой. Слишком прямой. И платье — не лондонское. Слишком целое. И пахнет от вас травой и лесом, а не дымом и углём.
Я невольно опустила глаза. Моё тёмно-синее платье и правда выглядело чужим среди грубых тканей и выцветших красок. Мы все носим на себе след тех мест, откуда пришли. У меня на лбу — Норфолк, яблоня и тишина.
Она назвала цену. Я заплатила и получила ключ.
— Эй, девочка! — окликнула она, когда я уже поднималась.
Я обернулась.
— Будь осторожна в Лондоне. Люди там быстрые, а доброта — редкость. Присмотри за собой.
Я кивнула и поднялась наверх. Комната была маленькой: кровать, стол, засохшая герань на подоконнике, выцветшая гравюра с видом на Темзу. Я села на кровать и стала смотреть в окно. За стеклом было темно, только изредка мелькали огни фонарей.
Я открыла шкатулку и достала часы. «Любимой навечно. Дж. 1818». Я держала их в руках и думала: что он чувствовал, когда заказывал эту надпись? Думал ли, что эти слова переживут его на десятилетия? Что их будет держать в руках девушка, которую он никогда не видел, в комнате постоялого двора, на полпути к Лондону? Мы никогда не знаем, куда попадут наши слова. Может быть, это и к лучшему.
За стеной кто-то громко смеялся. Мужчины спорили, женщина смеялась в ответ. Я не знала, о чём они говорят. Но в этом шуме я вдруг почувствовала: я не одна. Я стала частью этого нового мира — пусть и чужой, но частью.
***
Проснулась я от стука в дверь.
— Пора вставать, если хотите успеть к полудню, — раздался голос хозяйки.
Я села на кровати, ещё не понимая, где нахожусь. Бледный утренний свет заливал комнату. Я быстро оделась, сложила вещи и спустилась.
Хозяйка стояла у стойки, помешивая похлебку в чугунном котелке.
— Завтрак на столе. Яйца и хлеб.
— Спасибо, — сказала я, но есть не стала. Волнение перехватывало горло.
Она посмотрела на меня понимающе:
— Ну, удачи тебе, девочка. Помни, что я говорила.
Я вышла на улицу. Утренний туман ещё цеплялся за крыши, но первые лучи солнца уже пробивались сквозь него. У ворот стоял экипаж, новый кучер — плотный мужчина с рыжей бородой и в кожаной кепке — курил трубку.
— В Лондон?
— Да. До центра.
Он кивнул, помог забраться, и мы тронулись. Дорога шла вдоль полей, постепенно сменявшихся фабричными кварталами. Дымовые трубы вставали на горизонте, как чёрные стражи города. Я смотрела на них и думала: там, за этими трубами, — ответы.
Усталость навалилась всей тяжестью. Я откинулась на спинку сиденья, прижалась лбом к прохладному стеклу. Шум дороги, стук колёс, голос кучера — всё сливалось в монотонный гул.
Где-то на окраине сознания я ещё слышала, как экипаж поворачивает, как меняются звуки улицы — становится громче, суетливее. Но я уже проваливалась в сон: смутные образы, обрывки воспоминаний, лицо матери, портрет молодого Джона Торна, яблоня с побегами у основания ствола и часы, которые всё ещё показывали без четверти двенадцать. И где-то в этом сне — голос матери: «Ты заведёшь эти часы. И они пойдут».
Глава XV
Я проснулась от толчка — экипаж резко остановился. Лондон встретил меня серым утром и запахом дыма.
Запах угля и влажного камня проникал сквозь щели в окнах, смешиваясь с чем-то ещё — рекой, грязной мостовой и, кажется, жареными каштанами, которые продавали где-то неподалёку. Я смотрела в окно, и город вырастал передо мной. Сперва редкие дома на окраинах, потом плотные ряды зданий, потом высокие фабричные трубы — они тянулись к небу, как чёрные пальцы. Всё было серым. Небо, стены, даже люди, которые шли по улицам, казались серыми, будто город вытягивал из них цвет. Я подумала: если я проживу здесь достаточно долго, стану ли я тоже серой?
Кучер обернулся через плечо:
— Приехали, мисс. Центр Лондона. Куда дальше — сами решайте. Моё дело — довезти.
Я вышла. Холодный воздух ударил в лицо. Я стояла на тротуаре, сжимая в руках шкатулку с небольшим саквояжем, и смотрела на мир вокруг. Люди шли мимо — быстро, не глядя друг на друга. Они знали, куда идут. Я не знала. И в этом была странная свобода: никто не смотрел на меня, никто не знал, кто я. В Норфолке каждый встречный знал моё имя, мою семью, мою историю. Здесь я была никем. И это, надо признать, было приятно. Как будто я сбросила старую кожу и ещё не знала, какой будет новая.
Деньги у меня были — спасибо Мэри и её узелку с монетами, — но не столько, чтобы позволить себе гостиницу. Нужно было что-то скромное, но приличное. Что-то, где не задают лишних вопросов и не заглядывают в шкатулку.
Я прошла несколько улиц, замечая на стенах и фонарных столбах объявления. «Меблированные комнаты для одиноких дам» — гласило одно, но адрес вёл в такой тёмный переулок, что я не рискнула туда заходить. «Сдаётся угол» — гласило другое, но я не хотела угол. Я хотела комнату. Пусть маленькую, пусть скромную, но свою.
Я уже начала отчаиваться, когда заметила объявление, приколотое к фонарному столбу у булочной. Бумага была потрёпанная, но чернила ещё свежие: «Благородный пансион для девиц. Комнаты сдаются на длительный срок. Стол, отопление, горячая вода. Хозяйка — вдова миссис Грей. Спросить у булочника на углу».
Булочник — румяный толстяк, который, казалось, сам съедает половину своего товара, — указал мне на дом напротив. Я поднялась по скрипучей лестнице и постучала. Дверь открыла женщина лет пятидесяти, в чёрном платье и белом чепце1[8]. Лицо строгое, но в глазах плясало озорное любопытство. Она окинула меня быстрым, оценивающим взглядом и, кажется, осталась довольна увиденным. По крайней мере, я не была похожа на мошенницу. Или была похожа, но на честную мошенницу.
— Вы по поводу комнаты?
— Да.
— Проходите.
Она провела меня в небольшую гостиную — видимо, для первых разговоров.
— Я держу пансион для благородных девиц, — сказала она. — Никаких джентльменов наверху, никаких гостей после десяти. Завтрак в семь, ужин в шесть. Чай в гостиной в любое время. Если правила вам по душе — покажу комнату. Если нет — что ж, не смею задерживать.
— Правила мне по душе.
Она кивнула и повела меня наверх.
***
Комната оказалась небольшой, но уютной: кровать с толстым матрасом, комод, письменный стол у окна. Окно выходило на юг — миссис Грей не соврала. Сквозь стекло проникал мягкий дневной свет, и на подоконнике лежал квадрат солнечного тепла.
— Сколько? — спросила я.
— Три шиллинга2[9]в неделю. Предоплата за две.
Я быстро подсчитала в уме. Из денег, что дала Мэри, и того, что я скопила, это было подъёмно. Если экономить на ужинах. И на завтраках. И, возможно, на обедах.
— Беру.
Она дала мне ключ с цифрой «5» и книгу постояльцев. Я расписалась — «Элизабет Асквит» — и поднялась в комнату. Села на кровать. Пружины скрипнули, но не провалились — хороший знак. Плохая кровать способна испортить даже самую светлую надежду, а у меня надежда была — пусть и небольшая.
***
Я спустилась в гостиную, чтобы немного осмотреться. Комната была небольшой, но уютной: пара кресел, диван, камин, в котором потрескивали дрова. За столом у окна сидели три девушки. Они пили чай и оживлённо беседовали, но, увидев меня, разом замолчали.
— О, новая постоялица! — воскликнула первая — невысокая, с копной вьющихся белокурых волос, собранных в небрежный пучок. На простом хлопковом платье виднелось несколько пятен краски. — Я Каролина Эванс. А это Эмили Роузмонт и Беатрис Хартвелл. Вы кто?
— Лизз Асквит. Я только сегодня приехала.
— Откуда? — спросила Каролина с искренним любопытством.
— Из Норфолка.
— О! — Каролина всплеснула руками. — У моей тёти там было поместье. Я гостила у неё в детстве — представляете, какая тишина? Я слышала, как трава растёт.
— Это многое объясняет, — заметила девушка с книгой — высокая, стройная, с длинными чёрными волосами, собранными в аккуратный пучок. Она подняла голову, и я увидела её лицо: резкие черты, прямой нос, бледная кожа. Она смотрела на Каролину оценивающе, но без враждебности.
— Что именно? — не поняла Каролина.
— Почему ты так громко говоришь. Ты компенсируешь норфолкскую тишину.
Я невольно улыбнулась.
Эмили — изящная, с копной каштановых волос и живыми голубыми глазами — отложила вышивку и улыбнулась мне мягко, без слов. Стежок за стежком на её пяльцах появлялись цветы и виноградные лозы.
— И что же привело вас в Лондон? — спросила девушка с книгой. — Работа? Родственники? Или, может быть, брачный сезон?
— Беатрис! — одёрнула её Эмили. — Мы же только познакомились.
— А что такого? Я просто спросила. Лучше сразу узнать, чем гадать полгода.
— Я ищу одного человека, — сказала я, решив, что полуправда — это не ложь. — Того, кто был важен моей семье.
Девушка с книгой — Беатрис — кивнула, будто этот ответ её удовлетворил. Каролина тут же подалась вперёд:
— Поиски! Это интересно! А кого? Может, мы знаем? Я, конечно, не знаю всех в Лондоне, но моя кузина знает жену поверенного, который знает…
— Каролина, — перебила Эмили мягко, — дай ей хотя бы сесть. Она только с дороги.
— Ой, точно! — Каролина тут же вскочила и налила мне чашку чая. — Садитесь, садитесь. Рассказывайте. А кого вы ищете? Может, мы знаем? Я, конечно, не знаю всех в Лондоне, но моя кузина знает жену поверенного, который знает…
— Каролина, — снова перебила Эмили, — ты уже это говорила.
— Правда? — Каролина на мгновение смутилась. — Ну, значит, это важная информация. Кстати, о Норфолке — моя тётя в итоге продала то поместье. Сказала, что овцы пахнут предательством. Я так и не поняла, что она имела в виду.
Я смотрела на них — на Каролину, которая тараторила без умолку, на Эмили, которая улыбалась и поправляла выбившуюся прядь, на Беатрис, которая читала книгу и время от времени вставляла замечания, — и чувствовала, как напряжение уходит. В их компании было что-то… лёгкое. Что-то, чего не хватало в нашем доме. Лёгкость. Простота.
— А вы давно здесь живёте? — спросила я.
— Я — две недели, — сказала Каролина. — Приехала из Корнуолла. Учусь на художницу. Вернее, пытаюсь. Мои чайки похожи на уток.
— Они не похожи на уток, — возразила Эмили. — Просто у них… характер.
— Характер, — повторила Каролина. — Это самое вежливое описание моих чаек, которое я когда-либо слышала.
— Я здесь уже месяц, — сказала Эмили. — Приехала из Сассекса. Работаю вышивальщицей. У меня заказы от трёх модных лавок.
— А я — полгода, — сказала Беатрис, не поднимая головы. — Пытаюсь поступить на курсы при Географическом обществе. Карты интереснее людей.
— Карты? — переспросила я.
— Да. А что?
— Ничего. — Я покачала головой. — Просто… у нас дома была старая книга с картами. Я любила их разглядывать.
Беатрис подняла глаза и впервые посмотрела на меня с искренним интересом.
— Тогда, возможно, мы ещё поговорим.
— Возможно, — сказала я.
За окном догорал закат, окрашивая крыши Лондона в розовые и золотые тона. Где-то вдалеке пробило семь часов. Я сидела в гостиной с тремя девушками, которые час назад были мне чужими, и думала: может быть, Лондон — это не только адрес. Может быть, это ещё и люди. И эти люди только что пригласили меня на чай.
Глава XVI
В которой я ищу адрес. Лондон, 1838 год
На следующее утро я встала до рассвета.
Оделась, спустилась в гостиную и написала короткое письмо отцу — всего несколько строк: «Я в Лондоне, устроилась, всё хорошо». Ответ придёт не скоро, но я знала: он будет ждать этого письма.
Я вышла из пансиона, когда на улице ещё было серо. Город понемногу просыпался — открывались лавки, торговцы выкрикивали свои товары, экипажи гремели по булыжной мостовой. Лондонский холод был другим, не норфолкским: пах углём и рекой, и в нём было что-то бодрящее. Некогда спать. Ты в столице.
В Норфолке я знала каждую дорогу, каждый поворот. Здесь всё было чужим. Дома нависали надо мной, как молчаливые стражи, и в их окнах отражалось серое небо.
Я спросила дорогу у мужчины в потёртом сюртуке, который нёс под мышкой свёрток бумаг — вид человека, который вечно спешит, но никогда не успевает.
— Извините, вы не знаете, где находится Грейт-Портленд, 47?
Он остановился и посмотрел на меня так, будто я спросила дорогу на Луну.
— Грейт-Портленд? А зачем вам?
— Я ищу человека.
— Все кого-то ищут. — Он пожал плечами. — Это Лондон. Тут если не ты ищешь, то тебя. — Он хмыкнул, довольный собственной остротой. — Спросите у кого-нибудь другого. Я тут сам третий день как из Бирмингема.
Он ушёл, а я осталась стоять. Бирмингем. И он ещё спрашивает, зачем мне адрес. Слепой ведёт слепого, только этот слепой ещё и гордится своей слепотой.
Я двинулась дальше. Спросила ещё пару человек — без толку. Вокруг высились какие-то склады, пахло рыбой и дёгтем, а прохожие становились всё более подозрительными. Я чувствовала, как внутри поднимается отчаяние, но старалась не поддаваться.
— Ты ищешь Грейт-Портленд? — раздался голос сзади. — Я слышала, как ты спрашивала.
Я обернулась. Передо мной стояла молодая женщина с рыжими волосами и веснушками, рассыпанными по всему лицу. Простое синее платье, в руках корзина с яблоками.
— Да, — сказала я. — Мне нужен дом номер сорок семь.
— О, я знаю этот дом, — улыбнулась она. — Когда-то жила неподалёку. Красивый был особняк, с резными перилами на крыльце. Но улицу переименовали года три-четыре назад. И дом, кажется, закрыт.
Я почувствовала, как внутри поднимается тревога.
— Что значит «закрыт»?
— Ну, там никто не живёт. Хозяин то ли умер, то ли уехал — я точно не знаю.
— Но… я писала ему, — пробормотала я. — Письмо должно было дойти.
Женщина сочувственно покачала головой:
— Когда улицы переименовывают, письма часто теряются. Адреса меняются, дома перестраиваются…
«Так вот почему никто не ответил», — подумала я. Всё это время я ждала ответа, проверяла почтовый ящик, придумывала, что могло задержать письмо. А ответа не было, потому что адреса больше не существовало.
— Ты не знаешь, что случилось с Джоном Торном? — спросила я.
Она покачала головой:
— Нет. Но, может, тебе стоит поискать кого-то, кто знает старые дома и их хозяев. В Лондоне такие люди есть. — Она улыбнулась — коротко, но тепло. — Удачи.
И ушла, легко шагая среди толпы, будто знала все тайны этого города.
Я сжала шкатулку в руках и двинулась дальше. Сворачивая то в один переулок, то в другой, я вдруг поскользнулась на мокрых булыжниках. Нога подвернулась, и я полетела вперёд, прямо в грязную лужу.
Я упала на одно колено, выставив руки, и шкатулка выскользнула из пальцев. Крышка открылась, и письма — драгоценные письма Джона Торна — рассыпались по мокрой мостовой. Я замерла на мгновение, глядя на них. Пожелтевшие листы, которые мать хранила два десятка лет, лежали в грязи, и чернила на них расплывались от воды.
— Нет! — вырвалось у меня.
Я бросилась собирать их, не обращая внимания на промокшее платье, саднящее колено и грязь под ногтями. Письмо за письмом — я подбирала их, стряхивала воду, прижимала к груди. Прохожие обходили меня стороной. Кто-то с любопытством, кто-то с брезгливостью. Никто не остановился. Никто не спросил, нужна ли помощь.
Я поднялась, прижимая к груди мокрые письма и пустую шкатулку. Колено саднило. Чулок порвался. Платье на подоле было в грязи. Я стояла — чужая, мокрая, потерянная — посреди переулка и чувствовала, как к горлу подступают слёзы. Но я не заплакала. Я не для того проехала полстраны, чтобы плакать в переулке.