Вера Ремденок Куда ведут карты

Глава XIX

На следующее утро я проснулась рано. Почти не спала — несколько раз вставала перечитать записку, убедиться, что она не исчезла, что мне не приснилось. Те же слова: «Я готов помочь. Приходите завтра в полдень. Мастерская на Портленд-стрит». Странно, как три слова могут перевернуть всё. Ещё вчера я не знала, кто это. А сегодня — всё ещё не знаю, но уже иду к нему.

Я надела своё лучшее платье — простое, тёмно-синее, с высоким воротником. В нём же я приехала в Лондон почти месяц назад. Волосы старательно собрала в пучок, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Я не знала, кто ждёт меня, но знала, что должна выглядеть достойно. Бедность не порок, говорила Мэри, но повод одеться получше.

Я вышла из пансиона, когда город ещё только просыпался. Утренний воздух был холодным и влажным. Лавки открывались, торговцы выкрикивали свои товары, экипажи гремели по мостовой. На углу старик в поношенном пальто раскладывал на складном столике старинные книги — его пальцы, перелистывающие пожелтевшие страницы, дрожали от холода. Я прошла мимо, впитывая эти мгновения чужой жизни. Сегодня у меня была цель.

Наконец я дошла до Портленд-стрит. Улица была узкой, дома стояли так тесно, что небо между ними превращалось в серую полосу. Мастерская оказалась в конце улицы — маленькая дверь, облупившаяся краска, старая вывеска над входом: «Картографическая мастерская. Старые карты. Реставрация». Я невольно задержала на ней взгляд. Смотритель архива говорил, что его знакомый не любит огласки и работает в одиночку, — и всё же вывеска висела открыто, без всякой тайны. Не то что лавка мистера Блэквуда — та пряталась среди книг, будто не хотела, чтобы её находили. А эта словно ждала. Может быть, только меня.

Я толкнула дверь. Колокольчик звякнул.

Внутри было темно. Окна выходили во двор, и свет пробивался через мутные стёкла, разливаясь по комнате тусклым жёлтым свечением. На стенах висели карты — старые, пожелтевшие, с выцветшими чернилами. На столе лежали рулоны бумаг и чернильницы. В углу стояла лампа под зелёным абажуром, и её свет падал на лицо мужчины, который сидел за столом.

Он был молодым — не старше тридцати, может быть, чуть за двадцать пять. Тёмные волосы, слегка вьющиеся на концах, небрежно зачёсаны назад. Карие глаза — тёмно-коричневые, почти чёрные, с тёмным ободком вокруг зрачка — смотрели на меня с вниманием, которое трудно было назвать ни тёплым, ни холодным. Лицо худое, с острыми скулами и тонкими губами. Простая белая рубашка с закатанными рукавами, на пальцах — следы чернил. На безымянном пальце правой руки — тонкое серебряное кольцо, простое, без камней, но отчётливое, будто он носил его много лет и никогда не снимал.

Я ожидала увидеть старика. Смотритель архива говорил о специалисте — и я представляла себе кого-то вроде мистера Блэквуда: седого, сгорбленного, в очках. А передо мной сидел человек, который выглядел так, будто мог бы сам быть героем какой-нибудь загадочной истории. Впрочем, подумала я, может быть, так оно и было.

Он не улыбнулся, когда я вошла. Но и не отвёл взгляд. Он просто смотрел — и ждал.

— Садитесь, — сказал он. — Меня зовут мистер Эштон.

Голос ровный, без лишней теплоты, но и без холода. Он указал на стул напротив. Я села, положив шкатулку на колени. Пальцы сжимали край крышки. В комнате пахло старой бумагой и табаком — не противно, а скорее уютно, как в библиотеке отца.

— У меня есть карта, — сказала я. — Я хочу найти место, которое на ней отмечено.

Я открыла шкатулку и достала карту. Развернула на столе, разглаживая пальцами края. Бумага была тонкой, почти прозрачной. Линии выцвели, но я уже выучила каждую из них наизусть.

Он наклонился. Его пальцы — длинные, узкие, с чернильными пятнами на подушечках — коснулись края бумаги. Двигался он медленно, почти невесомо, будто боялся повредить её. Я заметила, как он задержался на инициалах в углу — «Д. Т.». На мгновение его пальцы замерли, но лицо осталось непроницаемым.

— Это старая карта, — произнёс он наконец, и в голосе послышался не просто профессиональный интерес, а нечто более глубокое. — Лондон начала тридцатых годов. За прошедшие пять лет многих улиц уже не стало. Их переименовали, перестроили, а некоторые и вовсе исчезли. Посмотрите сюда — этот квартал теперь выглядит совсем иначе. А эта улица называется по-другому.

Он говорил о карте так, как говорят о старом друге. И я вдруг поняла: он не просто картограф по профессии, он действительно любит то, что делает.

— Я знаю, — сказала я. — Я хочу найти дом, который здесь отмечен. Он принадлежал человеку, которого я ищу.

— Как его звали?

— Джон Торн. — Я помедлила. — Вы знаете это имя?

Я не сводила с него взгляда, ожидая ответа. Но лицо его осталось неподвижным. Только глаза — на секунду, не дольше — задержались на мне. Как будто он что-то решал про себя.

— Нет, — сказал он. — Я не знаю этого имени.

Он снова взглянул на карту. Потом поднял голову, и его взгляд встретился с моим. Он не улыбнулся, не сказал ничего особенного. Просто в его тёмных, почти чёрных глазах мелькнул вопрос. Как будто он смотрел на меня и думал: «Кто ты? Зачем ты здесь? Почему эта карта у тебя?» И в то же время — уже знал ответ.

— Я помогу вам, — сказал он. — Мне нужно время, чтобы изучить карту. Приходите через три дня.

— Сколько я должна вам?

Он покачал головой. Движение получилось коротким, почти резким, будто сам вопрос показался ему неуместным.

— Ничего. Приходите через три дня.

Я хотела спросить — почему? Почему он помогает? Почему не берёт денег? Но вопросы повисли в воздухе. Что-то в его спокойном взгляде, в чуть сжатых губах подсказывало мне: он знает больше, чем говорит. И всё же я чувствовала, что дело не во мне, а в карте. Она пробудила в нём какой-то давний интерес — может быть, воспоминание или загадку, которую он сам хотел разгадать.

Я встала и пошла к двери. Когда я уже взялась за ручку, он сказал:

— Ваше имя.

Я обернулась. Он не отвёл взгляда — внимательные, чуть прищуренные глаза изучали меня не как незнакомку, а как кого-то, кого он уже знал, но не мог вспомнить.

— Лизз. Лизз Асквит.

Он кивнул. И отвернулся. Не дожидаясь, пока я уйду, он уже потянулся к карте, снова склонился над ней, будто моё имя было лишь формальностью, коротким звеном в цепочке разговора, которое можно тут же отбросить. Всё его внимание сосредоточилось на линиях и отметках старой бумаги. Я задержалась у двери. Он не заметил этого, целиком уйдя в работу. Пальцы скользили вдоль линий на карте, брови чуть сдвинуты, взгляд сосредоточен. В этой погружённости было что-то удивительно притягательное. Я поймала себя на мысли: я хотела бы увидеть его таким снова.

Дверь закрылась за мной, звякнул колокольчик. Я стояла на улице, вдыхая холодный воздух. В груди боролись досада и странное, незнакомое возбуждение — как будто я открыла книгу на середине и ещё не знаю, кто герой, а кто — его враг. Он что-то скрывал, это ясно. Но вместо того чтобы уйти навсегда, я уже считала дни. Через три дня. Я вернусь через три дня. И, может быть, тогда он скажет мне чуть больше. А может быть — и нет. Но я всё равно приду.

Глава XX

В которой я вижу загадочную карету

На следующее утро я проснулась с чувством, что день будет особенным. Не знаю, почему. Может быть, потому что вчера мистер Эштон сказал «приходите через три дня», и теперь у меня было два пустых дня, которые нужно чем-то заполнить. А может быть, потому что за окном светило солнце — редкое явление для лондонского ноября, — и косые лучи падали на подоконник, согревая засохшую герань, которую я всё забывала полить. Герань, надо сказать, держалась с удивительным упорством. Она напоминала мне старую яблоню в Норфолке — такая же мёртвая с виду и такая же живучая внутри. Интересно, подумала я, есть ли у растений память? Помнит ли эта герань, как её поливали? Помнит ли яблоня руки моей матери и Джона Торна, которые сажали её вместе?

Я оделась и спустилась в гостиную. Каролина уже была там — в розовом платье, с распущенными волосами, от которых пахло лавандой. Она сидела на диване и рассматривала модный журнал с таким видом, будто от выбора фасона зависела её судьба. Впрочем, для Каролины так оно и было. Она относилась к платьям с той же серьёзностью, с какой Беатрис относилась к книгам, а я — к старым картам.

— Лизз! — воскликнула она, увидев меня. — Наконец-то! Ты идёшь с нами? Мы с Эмили и Беатрис хотим пройтись по Хай-стрит. Говорят, привезли новые ткани из Франции — лионский шёлк, представляешь? И ещё я слышала, что у мадам Легран появились бархатные ленты всех цветов радуги. Всех! Даже фиолетовые!

— Фиолетовые ленты, — повторила Беатрис, не поднимая головы от книги. — Звучит как название для романа, который никто не будет читать. «Фиолетовые ленты, или Тайна будуара». Я бы не купила.

— Ты бы не купила даже собственный дневник, если бы его написал кто-то другой, — парировала Каролина и швырнула в неё диванной подушкой. Беатрис поймала её, не глядя, и отложила в сторону с тем же выражением, с каким откладывают надоевшую муху.

— Я не критикую. Я просто реалист. Фиолетовые ленты идут далеко не всем. Например, мне — нет. У меня лицо становится такого же цвета, что и ленты. Это называется «природная гармония», но выглядит ужасно.

— Значит, тебе нужны зелёные, — подхватила Эмили, отрываясь от вышивки. — Зелёный тебе идёт. Помнишь то платье, в котором ты была на прошлом балу? Ты была похожа на лесную нимфу. Все мужчины смотрели на тебя.

— Лесные нимфы не носят очки, — заметила Беатрис.

— Нимфы носят всё, что хотят, — отрезала Каролина. — Это их главное преимущество перед смертными. Так мы идём или нет? Если мы проболтаем здесь ещё полчаса, все ленты раскупят, и нам достанутся только коричневые. А коричневый, как известно, цвет разочарования.

Я хотела сказать «нет» и остаться дома, думая о человеке, который знал почерк Джона Торна и смотрел на меня так, будто пытался прочесть что-то за словами. Но что-то — здравый смысл или просто нежелание оставаться наедине с мыслями — заставило меня кивнуть.

— Хорошо. Я с вами.

***

Мы вышли на улицу. Город был шумным, как всегда: крики разносчиков, стук колёс, запах конского навоза и дыма из труб. Но сегодня я смотрела на него по-другому. Может быть, дело было в солнце, которое висело над крышами, как большой золотой фонарь, и красило серые стены в тёплые тона. А может быть — во мне. Я заметила, что разносчик газет выкрикивает заголовки с такой страстью, будто от них зависит судьба империи, а булочник на углу улыбается каждой покупательнице так, словно она — первая за день, хотя на самом деле, судя по очереди, уже двадцать пятая. В Лондоне, подумала я, все немного актёры. Может быть, поэтому здесь так много театров.

Сначала мы зашли в лавку тканей. Каролина тут же приложила к себе отрез бледно-голубого муслина и закружилась перед зеркалом, как бабочка, только что выбравшаяся из кокона.

— Представь, как это будет смотреться с твоими глазами! — воскликнула она, оборачиваясь ко мне. — Давай купим! Ты будешь похожа на русалку. На очень скромную русалку в тёмно-синем платье, но всё же.

— У меня и так слишком много платьев.

— Это невозможно. Платьев не может быть слишком много. Это всё равно что сказать «у меня слишком много книг». Бессмыслица!

— У меня как раз слишком много книг, — подала голос Беатрис из-за стеллажа с бархатом. — И я не считаю это проблемой. Проблема — когда книги не помещаются в комнате. Тогда приходится выбирать: либо ты, либо они.

— Ты вообще не считаешь проблемы проблемами, — отозвалась Каролина. — Это твоя проблема.

Мы смеялись, спорили, выбирали. Эмили нашла кружево, которое, по её словам, идеально подходило для воротника, и тут же начала прикидывать, как его пришить, раскладывая на прилавке с той нежностью, с какой другие раскладывают любовные письма. Беатрис купила отрез тёмно-зелёного бархата — «для жилета, если я когда-нибудь решу, что мне нужен жилет, что маловероятно, но бархат пусть будет». Потом мы заглянули в кондитерскую, где Каролина уговорила нас попробовать миндальное печенье.

— Осторожно, — предупредила Беатрис. — Оно вызывает привыкание. Моя тётя однажды съела двенадцать штук и потом неделю не могла смотреть на миндаль. Она говорила, что миндаль смотрит на неё в ответ. Это было тяжёлое время для всей семьи.

— Твоя тётя, — сказала Каролина с набитым ртом, — просто не знала меры. А я знаю.

— Ты съела уже пятое.

— Я считаю по-своему.

Мы вышли из кондитерской и направились к книжной лавке. По пути Эмили засмотрелась на фарфоровых ангелов в витрине, и мы простояли там минут десять, пока она выбирала самого маленького — с позолоченными крыльями и таким выражением лица, будто он только что услышал какую-то тайну и ещё не решил, рассказывать её или нет.

— Это для моей племянницы, — объяснила она. — Ей три года, и она верит, что ангелы живут в саду. Она говорит, что они прячутся в кустах крыжовника и выходят только по ночам.

— Может, так оно и есть, — сказала я.

— Может быть. — Эмили улыбнулась. — Но этот хотя бы не разобьётся, если его уронить. Садовые ангелы, говорят, хрупкие. А фарфоровые — они переживают всё. Войны, переезды, детские руки. Это утешает.

Мы уже подходили к книжной лавке, когда я услышала ритмичный, властный стук копыт. Я подняла голову и увидела экипаж. Чёрный, с серебряными гербами на дверцах, запряжённый парой вороных лошадей, чья шерсть блестела даже в тусклом ноябрьском свете. Он двигался медленно, но с достоинством, и прохожие прижимались к стенам, давая ему дорогу. В их глазах читалось то же, что я чувствовала внутри: смесь любопытства и смутной тревоги.

Каролина остановилась. Её глаза расширились, и она схватила меня за рукав с такой силой, что я чуть не выронила свёрток с кружевом.

— Это он, — прошептала она. — Он вернулся.

— Кто?

— Загадочный человек, о котором я говорила. Элиас. Я узнала карету — по гербу, по манере езды. Видишь, на дверце — две скрещённые ветви? Это его герб. Я слышала о нём от своей кузины, а она — от экономки его поверенного. Он загадочен, как сфинкс.

Я снова посмотрела на экипаж. Шторы были задёрнуты, и я видела только тень внутри — силуэт высокого мужчины, который сидел неподвижно, глядя в окно. Я не могла разглядеть лица, но чувствовала его присутствие — будто он знал, что мы смотрим. И в этом присутствии было ощущение, что я уже где-то видела этот силуэт. Или, может быть, он просто напомнил мне кого-то.

— Ты знаешь, кто он? — спросила я.

— Никто не знает. Он не появляется в обществе. Богат, как Крез, влиятелен и, говорят, опасен. В нём есть что-то неуловимое, что притягивает людей, как пламя мотыльков. — Каролина вздохнула. — Представляешь, какой это будет скандал, если он придёт на бал? Все забудут о лорде Эшворте и его итальянских стихах, забудут о сэре Реджинальде. Он один заменит всех.

Карета свернула на боковую улицу и скрылась из виду. Мы постояли ещё минуту, глядя ей вслед, а потом Каролина взяла меня под руку и потянула дальше.

— Пойдём. Книги сами себя не купят. А Беатрис уже, наверное, стоит у прилавка и спорит с мистером Блэквудом. Она здесь завсегдатай — в прошлый раз они спорили о каких-то папоротниках сорок минут. Я засекала. С Канарских островов, кажется. У них, оказывается, особая форма листа.

— С Канарских островов, — повторила Эмили с улыбкой. — Если бы я была так увлечена ботаникой, как Беатрис, я бы, наверное, уже была замужем за садовником.

Мы зашли в книжную лавку. Беатрис и правда уже стояла у прилавка, листая толстый том с золотым обрезом, и о чём-то тихо спорила с мистером Блэквудом. Старик, увидев меня, кивнул — коротко, почти незаметно, но я заметила. Он помнил. Он знал, что я ищу. И, может быть, знал что-то ещё, о чём не сказал.

День продолжался — яркий, насыщенный, полный мелочей, которые отвлекали от тревожных мыслей. Мы зашли в шляпную лавку, где Каролина перемерила шесть шляпок и не купила ни одной, чем довела продавщицу до состояния, близкого к обмороку. Потом в цветочный магазин, где Эмили купила пучок сушёной лаванды «для аромата», а Беатрис заметила, что сушёная лаванда пахнет сильнее, чем живая, «потому что она уже не боится смерти». Мы все замолчали на минуту, а потом Каролина сказала: «Иногда ты говоришь такие вещи, Беатрис, что мне хочется дать тебе конфету и попросить никогда больше так не делать». И мы рассмеялись — тем смехом, который объединяет людей сильнее, чем любые признания.

Но время от времени я ловила себя на том, что думаю о мистере Эштоне в его мастерской: как он склоняется над столом, как его пальцы переворачивают страницы старых книг, как он хмурится, когда что-то не сходится. И тогда внутри меня просыпалось новое ощущение — будто между нами протянулась тонкая нить, и каждый мой шаг вёл обратно в мастерскую.

Вечером, лёжа в постели, я снова прокручивала в голове эту сцену: карета, серебряные гербы, тень за шторой. Кто он такой, этот загадочный человек? Почему он прячется? И почему его имя показалось мне смутно знакомым, хотя я точно никогда его не слышала?

Я не знала. Но знала, что через два дня снова увижу мистера Эштона. И, может быть, спрошу у него. Или нет. С ним никогда нельзя было знать заранее. Он был как карта, на которой не хватало половины обозначений, — и именно это заставляло меня возвращаться.

Глава XXI

Три дня прошли — не пролетели, а именно прошли: медленно, с узелками, как тянется нитка из старого клубка. Но мысленно я всё время была в мастерской, где карта лежала на столе, придавленная чернильницей, а он склонялся над ней с циркулем в руке. Я представляла, как он работает: хмурит брови, покусывает кончик пера, откидывается на спинку стула и долго смотрит в потолок, прежде чем сделать новую пометку. Я ничего не знала о его привычках — и всё же была уверена, что угадала их правильно. Может быть, потому что сама работала точно так же, когда переписывала письма в типографии: та же сосредоточенность, то же отстранённое выражение лица, тот же мир, который исчезает за пределами листа бумаги.

В назначенный час я снова стояла перед облупившейся дверью. Колокольчик звякнул. Он сидел на том же месте, что и в прошлый раз, но теперь перед ним лежала не только моя карта, но и несколько других, старых и пожелтевших, с загнутыми краями. Рядом стояла чашка с остывшим чаем, а на краю стола лежал надкушенный тост — видимо, он работал всё утро и забыл позавтракать. Увидев меня, он не встал, только указал на стул.

— Вы пунктуальны, мисс Асквит. Это хорошо. Пунктуальность — добродетель, которую я ценю в других, но совершенно не способен воспитать в себе. Я как-то пытался — купил вторые часы, поставил их на камине, чтобы они меня подгоняли. Знаете, что они сделали? Остановились. Часы вообще не любят, когда их заводят с укором. Им нужно уважение. Или, может быть, просто хороший мастер.

Я смотрела на него, не зная, что ответить. В прошлый раз он был сдержан и немногословен — почти холоден. А теперь говорит без остановки, как будто мы старые друзья.

— Вы сегодня… другой, — заметила я.

— Я не спал три дня. — Он откинулся на спинку стула. — Со мной это бывает. Когда я работаю над чем-то интересным, сон отступает. В любом случае, когда я не сплю три дня подряд, я становлюсь общительным. Предупреждаю сразу: это пройдёт. Часа через два я снова стану нормальным. Таким, как в прошлый раз. Вы, кажется, предпочитаете того?

— Я этого не говорила.

— Но и не опровергли. — Он чуть склонил голову. — Молчание — тоже ответ. Иногда более красноречивый, чем слова. Особенно когда молчите вы.

— Вы всегда так внимательны к чужим молчаниям?

— Только к тем, которые звучат громче слов. — Он взял циркуль и принялся вертеть его в пальцах. — Ваше молчание, мисс Асквит, говорит больше, чем вы думаете. Оно говорит, что вы мне не доверяете, но хотите доверять. Что вы боитесь, но не показываете страха. И что вы пришли сюда не только за картой. Но об этом — молчание.

Я не нашлась что ответить. Он улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ.

— Я думала, картограф должен быть точен во всём, — сказала я, чтобы сменить тему. — Это же ваша работа — мерить, считать, не ошибаться.

— Картограф — да. Но я, знаете ли, не всегда был картографом. — Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня так, будто решал, стоит ли продолжать. — Когда-то я хотел быть путешественником. Открывать новые земли, наносить на карту то, чего никто не видел. Но потом выяснилось, что я плохо переношу качку. И жару. И холод. И, честно говоря, чужие страны. Я один раз попытался доехать до Дувра — и вернулся с полпути. Не потому что испугался. Просто понял, что забыл дома циркуль. А какой путешественник без циркуля? Это всё равно что поэт без рифмы. Можно, конечно, но зачем?

— И вы вернулись?

— И я вернулся. Циркуль был на месте. С тех пор я путешествую только по картам. Это менее опасно, но не менее увлекательно. Вы будете смеяться, но на прошлой неделе я нашёл на одной карте улицу, которой не существует уже пятьдесят лет. И знаете, что я сделал? Прошёл по ней. От начала до конца. Прямо здесь, в мастерской. Пальцем. Закрыл глаза и представил, как стучат колёса, как пахнет булочная на углу, как женщина в окне поливает герань.

— И как она вам? Улица?

— Ухабистая. Но виды — превосходные.

Я невольно улыбнулась. Он заметил.

— Ага. Вы улыбнулись. Я боялся, что вы этого не умеете. В прошлый раз вы смотрели на меня так, будто я должен выдать вам тайну мироздания, и боялись, что я этого не сделаю. А я всего лишь картограф. У нас нет тайн мироздания. У нас есть только старые карты и остывший чай. И тосты, которые мы забываем доесть.

— Вы и не сделали. Не выдали.

— Потому что тайны мироздания не выдаются по вторникам. — Он чуть склонил голову. — И не по средам. И, честно говоря, никогда. Но карту я вашу изучил. Хотите знать, что я нашёл?

— Для этого я и пришла.

— Для этого? — Он поднял бровь. — Вы уверены, что только для этого? Потому что я, знаете ли, не очень интересный собеседник. Я могу говорить только о картах, о погоде и о том, почему чай в этой мастерской всегда остывает быстрее, чем где бы то ни было. У меня есть теория насчёт чая. Хотите, расскажу?