Вера Ремденок Куда ведут карты

Глава XXIV

В которой я иду к нему в отчаянии

На следующее утро я проснулась с чувством, что мне нужно сделать что-то, что вернёт мне контроль над собственной жизнью. Вчерашний визит мистера Харгривза оставил липкое, неприятное ощущение, от которого хотелось избавиться как можно скорее. Он не понимал моего отказа — видел во мне цель, а не человека, имеющего право выбора. И это чувство — быть вещью, которую кто-то пытается получить, душило меня. Я вспоминала его слова: «Вы станете моей женой. Рано или поздно». И его руку на моей талии в саду. И его спокойную уверенность, что моё «нет» — это лишь задержка, а не окончательный ответ.

Я оделась быстро, без обычной задумчивости, и вышла из пансиона, даже не позавтракав. С утра моросил мелкий дождь, но я не взяла зонт. Мне хотелось чувствовать холод, чтобы он отрезвил меня, чтобы я чувствовала хоть что-то, кроме тяжести в груди. Ноябрьский дождь в Лондоне — странная вещь: он не льёт, а сочится, проникая сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь все защиты, которые ты выстроила.

Я шла по мокрым улицам, сжимая в руках шкатулку с портретом. Кровь стучала в висках. Мысль о том, что я не знаю, что скажу ему сегодня, терзала меня. Но я знала одно: мне нужно его увидеть. Только рядом с ним я чувствовала себя настоящей. Не вещью. Не сделкой. Не целью. А человеком.

Дверь мастерской была открыта. Я вошла, и колокольчик звякнул над моей головой.

Он сидел на том же месте, за тем же столом, с той же картой в руках. Поднял голову, и я увидела его вопросительный взгляд., Наконец заметив мои мокрые волосы и бледное лицо, он не сказал ни слова, но взгляд его стал мягче, будто он разглядел меня насквозь и понял всё, что я не могла сказать.

— Вы пришли раньше, — сказал он.

— Я не могла ждать, — ответила я. Голос дрожал, и я ненавидела себя за эту слабость.

Я подошла к столу и села напротив него, спрятав дрожащие руки под столешницей. Он заметил — я видела, как его взгляд скользнул к краю стола, за которым исчезли мои пальцы. Но ничего не сказал.

— Что-то случилось?

Я не ответила сразу. Просто сидела и смотрела на свои руки, которые всё ещё дрожали, то ли от холода, то ли от переизбытка чувств, то ли от того и другого сразу.

— Мисс Асквит. — Его голос стал чуть настойчивее. — Вы промокли до нитки и пришли на час раньше. Расскажите мне.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня без насмешки и обычного ироничного прищура, просто ждал.

— Вчера… — начала я и замолчала.

Он не торопил.

— Вчера ко мне приехал один человек. — Я сглотнула. — Тот, за которого я должна была выйти замуж. Ещё до моего отъезда из Норфолка. Я отказала ему тогда. А вчера он явился в пансион и сказал, что будет ждать, пока я передумаю.

Он слушал молча. Его пальцы слегка сжались, когда я упомянула о настойчивости Харгривза, — я заметила это краем глаза. Хороший знак. Если бы он остался равнодушен, я бы, пожалуй, встала и ушла.

— Кто он? — спросил Эштон. Голос прозвучал ровно, но что-то в нём напряглось.

— Его фамилия Харгривз. Он… деловой партнёр моего отца. Вдовец. Родители хотели этого брака — считали, что так будет правильно.

— А вы?

— А я сбежала в Лондон.

Он чуть склонил голову, и тень пробежала по его лицу — не усмешка, а что-то более сложное.

— Значит, он проделал путь из Норфолка, чтобы услышать ваш отказ, и всё ещё не отступил.

Он произнёс это без осуждения, просто констатировал факт. Но его тон, и то, как он чуть замедлил слова на «не отступил», заставило меня пристальнее вглядеться в его лицо.

— Вы говорите так, будто знаете таких людей.

— Я знаю таких людей. — Он помолчал. — Они не понимают, когда стоит остановиться. И, что гораздо хуже, они считают своё упорство добродетелью, а не пороком.

Он замолчал. Но это молчание было наполнено чем-то недосказанным. Я чувствовала это по тому, как он смотрел в стол, а его пальцы всё ещё были сжаты — не сильно, но достаточно, чтобы я заметила.

— Вы говорите об этом так, — я запнулась, подбирая слово, — так, будто речь идёт не просто о назойливом поклоннике.

Он поднял глаза.

— А о чём же?

— О чём-то большем. О преступлении.

Уголок его рта дрогнул, но не весело.

— Преступление? — повторил он. — Нет. Просто я знаю, что бывает, когда такие люди не слышат слова «нет». И поверьте, мисс Асквит, это зрелище не из тех, что хочется наблюдать дважды.

Я усмехнулась — невесело.

— Он думает, что я капризничаю. Что изменю мнение. Что брак — это сделка, в которой я просто ещё не сошлась в цене. Как будто я дом, который можно купить, если достаточно долго торговаться.

— А для вас?

— Что для меня?

— Брак — это сделка?

Я посмотрела на него. Он сидел напротив, и свет из окна падал на его лицо, делая черты резче.

— Нет, — сказала я. — Для меня — нет.

— Значит, с Харгривзом всё ясно.

— Да. С ним — ясно.

Он чуть склонил голову, не сводя с меня глаз.

— Тогда почему вы пришли сюда? Ко мне?

Вопрос прозвучал не грубо. Просто прямо. Так прямо, что у меня перехватило дыхание.

— Потому что рядом с вами я чувствую себя настоящей, — сказала я наконец. — А после него — вещью.

Он долго молчал. Потом отвёл взгляд к окну, за которым барабанил дождь.

— Это опасное признание.

Он не стал ждать моего ответа. Тяжело, словно каждое движение давалось ему с усилием, поднялся со стула и подошёл к шкафу в углу мастерской, достав бутылку тёмного стекла и два стакана.

— Вы пьёте? — спросил он, не оборачиваясь.

— Иногда.

— Сегодня — подходящий случай. Если уж говорить о преступлениях и опасных признаниях, то лучше делать это с виски. Такова старая картографическая традиция. По крайней мере, я только что её придумал.

Я невольно улыбнулась. Он налил на два пальца — себе и мне. Протянул стакан и снова сел напротив. Теперь между нами был только стол и два стакана, в которых дрожал свет от лампы.

— Вы боитесь, — сказал он. Не спросил — констатировал.

— С чего вы взяли?

— Потому что вы прячете руки под столом с того момента, как вошли. Я заметил это ещё в ваш первый визит. Вы всегда прячете руки, когда нервничаете. И когда лжёте — тоже. В прошлый раз, когда вы рассказывали мне про «поручение», ваши руки были под столом. Сейчас — тоже. Значит, вы либо боитесь, либо лжёте. Что из этого?

Я замерла. А потом медленно, не отводя от него взгляда, положила руки на стол — открыто, ладонями вниз. Они всё ещё дрожали, но теперь я не прятала этого.

— И то, и другое, — сказала я.

Он посмотрел на мои руки. Потом — на меня.

— Вот так, — сказал он тихо. — Так лучше.

Я отпила глоток. Виски обожгло горло, но тепло разлилось по груди, и я вдруг почувствовала, как напряжение понемногу отпускает.

— Почему вы сочли мое признание опасным?

— Чувствовать себя настоящей рядом с человеком, которого вы почти не знаете, действительно опасно. Можно привыкнуть. А привычки имеют свойство становиться необходимостью.

— Я знаю вас.

— Вы знаете то, что я позволил вам увидеть. — Он поднял глаза. — А это, поверьте, далеко не одно и то же.

Я выпрямилась на стуле, чувствуя, как внутри закипает отчаянная решимость.

— Тогда расскажите мне правду. Расскажите что-нибудь, чего я не знаю.

Он перевёл взгляд на меня. Уголок его рта дрогнул — не улыбка, а лишь её тень.

— Что именно вас интересует? — спросил он. — Моя биография? Мои грехи? Или причина, по которой я сижу в этой мастерской, а не в родовом поместье?

Он помолчал, покрутил стакан в пальцах.

— Я всё равно ничего вам не расскажу.

Я открыла рот, но он остановил меня коротким движением руки. Движение вышло не резким, но достаточным, чтобы я замолчала.

— Гораздо интереснее услышать вас, мисс Асквит. Несколько недель назад вы явились как гром среди ясного неба со старинной картой, не имеющей копий, и принялись разыскивать человека, которого в этом городе не видели уже много лет. Вы отвергли предложение состоятельного вдовца и сбежали из дома. — Он чуть склонил голову. — И теперь вы сидите в моей мастерской, пьёте мой виски и требуете, чтобы я рассказал вам правду.

Он откинулся на спинку стула.

— По-моему, это я должен задавать вопросы. А вы — отвечать.

Я молчала. Потому что возразить было нечего. Всё, что он перечислил, было правдой — изложенной сухо, по фактам, и от этого звучащей ещё более безрассудно. Именно так, должно быть, выглядела моя жизнь со стороны.

— Что же вы хотите узнать? — спросила я тихо.

— Для начала — кто этот человек на карте. И почему вы ищете его. И на этот раз, — он поднял палец, — я хочу услышать правду. Не про «поручение». Не про «одного человека, которому вы обязаны». Вы пришли ко мне промокшая до нитки, вы прячете руки под столом, вы пьёте мой виски, хотя явно не привыкли к виски. Вы не курьер. Курьеры так не нервничают.

Я почувствовала, как щёки заливаются румянцем. Он поймал меня на лжи, которую я сочинила в прошлый раз, и теперь ждал ответа.

— Я… — Я запнулась. — Я солгала вам. В прошлый раз. Про поручение.

— Я знаю. — Он не отвёл взгляда. — Я знал это с первой минуты. Вы плохая лгунья, мисс Асквит. У вас всё на лице написано. Вам нужно тренироваться перед зеркалом. Или не лгать вовсе — это проще.

— Тогда зачем вы сделали вид, что поверили?

— Потому что мне было интересно, как долго вы продержитесь. — Он чуть улыбнулся. — Вы продержались недолго. Это плюс. Значит, совесть у вас есть. А теперь — правду.

Я посмотрела на шкатулку. Пальцы всё ещё сжимали её края. А потом — медленно, словно решаясь на что-то необратимое, — я открыла крышку и достала портрет, осторожно протянув его Эштону.

— Хорошо, — сказала я. — Вы хотите правду. Вот она.

Он бережно взял портрет за края, как берут то, что имеет ценность. И замер.

Я не видела его лица в этот момент — он опустил глаза. Но я заметила, как изменилось его дыхание: стало глубже, медленнее. Словно он смотрел не на портрет, а на то, что знал слишком хорошо и не ожидал увидеть в моих руках.

— Это Джон Торн, — сказала я. — Человек, которого я ищу.

Он не поднял глаз. Пауза длилась слишком долго. Я уже хотела спросить, в чём дело, но он заговорил первым — ровно, почти без интонации:

— Откуда он у вас?

— От матери. Это всё, что у неё осталось от него. Портрет и письма. — Я помолчала. — Она хранила их всю жизнь. Даже после замужества и моего рождения. Они лежали на чердаке в старом сундуке — десятки писем от него, адресованных ей. Я нашла их, когда была ребёнком. И с тех пор…

Я замолчала. Он наконец поднял глаза.

— И с тех пор вы ищете его.

— Да.

— Зачем?

Я сглотнула.

— Потому что хочу понять, что произошло. Почему они расстались. Почему он не вернулся к ней. — Я опустила взгляд на портрет в его руках. — Моя мать ждала его. Она никогда не забывала его. И я… я хочу знать, кого она ждала.

Он осторожно вернул мне портрет, будто тот мог рассыпаться от неверного движения.

— Это многое объясняет, — произнёс он наконец.

— Что именно?

— Вас. Ваше упрямство. То, как вы смотрите на старые дома, будто надеетесь, что они заговорят.

Он взял свой стакан, но пить не стал. Просто держал, глядя на тёмную жидкость.

— Значит, вы приехали в Лондон, чтобы найти дом Джона Торна.

— Да.

— И что вы надеетесь там отыскать?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Может быть, ещё письма, или что-то, что объяснит, почему он исчез. Или… просто увидеть место, где он жил. Где писал эти письма. Моя мать никогда не рассказывала мне о нём — только этот портрет и эти строки. Больше у меня ничего нет.

Он поднялся со стула — на этот раз не тяжело, а как-то собранно, словно принял решение, которое откладывал слишком долго.

— Тогда идёмте.

Я растерялась.

— Куда?

— Вы хотите увидеть дом Джона Торна. — Он взял с подоконника ключ — старый, с длинным стержнем, который я не заметила раньше. — В прошлый раз вы не решились войти. Может быть, сегодня у вас хватит смелости.

Это был не упрёк. Просто констатация факта. Но от этого она прозвучала весомее.

— Но дождь…

— Дождь — это всего лишь вода, мисс Асквит. — В его голосе мелькнуло что-то похожее на прежнюю иронию, но мягче. — Вы уже мокрая.

— Сегодня я готова, — сказала я.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Тогда не будем терять время.

Я вложила портрет обратно в шкатулку, закрыла крышку и поднялась.

— Идёмте.

***

Мы вышли на улицу вместе. Дождь перестал, и воздух был свежим — тем особенным воздухом, какой бывает только после затяжного ливня, когда мостовые ещё темны от воды, а небо уже начинает светлеть. Мы шли молча. Он шагал чуть впереди, и я заметила, что он неосознанно замедляет шаг там, где булыжники особенно скользкие.

Эштон привёл меня на старую, тихую улицу, где стояли дома с закрытыми ставнями. Многие были заброшены, и пахло сыростью. Он остановился у одного из них — серого, с облупившейся краской и заколоченными окнами. Мы уже были неподалёку отсюда раньше, но тогда я не решалась войти. Теперь я была готова.

Он подошёл к двери и достал ключ. Вставил в замок, повернул — дверь поддалась с низким, протяжным скрипом. В лицо пахнуло пылью.

Обернулся через плечо — короткий взгляд, не вопрос, а скорее проверка: я всё ещё здесь, я всё ещё готова.

Я кивнула. Эштон вошёл первым, и я последовала за ним.

Внутри было пусто. Стены были голыми, пол покрыт слоем пыли. На полу лежали старые газеты, в углу валялся сломанный стул. Всё выглядело заброшенным, но чувствовался в этом доме отпечаток памяти, как след ладони на запотевшем стекле. В углу стоял старый стол, и на нём лежали бумаги. Я подошла к нему и взяла одну из них. Это было письмо. Я узнала почерк. Тот же почерк, что и на письмах, которые я нашла на чердаке.

Я развернула письмо.

«Моя дорогая, моя любимая, моя жизнь. Я не могу спать, потому что думаю о тебе…»

Я стояла и держала письмо в руках. Строчки расплывались перед глазами от странного ощущения, что я держу в руках то, что не должно было сохраниться. Эштон молчал где-то позади, и это молчание меня успокаивало. Он не задавал вопросов. Не торопил. Просто был рядом.

Он подошёл к столу и достал из ящика старую папку. Она была потрёпана, с пожелтевшими краями, а сверху лежала тонкая пыль. Он стряхнул её и протянул папку мне.

— Здесь ещё письма, — сказал он тихо. — Я нашёл их среди старых вещей. Все они адресованы Джону.

— Когда вы нашли их? — спросила я, поднимая глаза.

— На прошлой неделе. Вы не были готовы войти. А я не был готов их отдать. — Он помолчал. — Теперь — другое дело.

Я осторожно взяла папку. Внутри были десятки писем — сложенных, перевязанных лентой, с выцветшими чернилами. Я провела кончиком пальца по потрёпанному краю.

— Я не стану читать их сейчас. Мне нужно время.

Он кивнул.

— Это часть вашей истории, — сказал он. — Вашей семьи. Вы имеете полное право владеть этим. Храните их. И пусть они помогут вам понять то, что было скрыто.

Я убрала папку в шкатулку. Он стоял у стола и смотрел на меня. И было в его взгляде то, чего он не говорил. Что-то, что лежало между нами, как эти письма, — нетронутое, но уже найденное.

— Спасибо, — сказала я.

Он кивнул. Мы вышли из дома. Дождь начал снова — мелкий, почти невесомый. Мы стояли на улице друг напротив друга. Ветер тронул мокрые волосы у виска, но я не отводила взгляда. Меня тянуло меня к нему, и я не могла сопротивляться.

— Я не хочу уходить, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Тогда не уходите.

Я шагнула вперёд. Капли дождя стекали по его лицу. Я подняла руку и коснулась его щеки. Он не отстранился.

Не думая больше ни о чём, я приподнялась на цыпочки и поцеловала его. Легко, почти невесомо — как будто проверяя, реальны ли эти чувства. Но он тут же ответил на поцелуй, и его руки мягко обхватили меня за талию.

Дождь продолжал лить, но теперь он казался не холодной водой, а чем-то тёплым и живым, омывающим нас обоих. На мгновение мир перестал существовать — остались только его дыхание, только стук собственного сердца, его руки, такие тёплые даже сквозь влажную ткань платья. Я закрыла глаза, чувствуя только его тепло.

А потом он резко отстранился. Его руки разжались. Лицо изменилось — будто захлопнулась дверь.

— Простите, — произнёс он ровным, бесстрастным голосом, отступая на шаг. — Это было неуместно.

Я стояла, чувствуя, как холод возвращается — вместе с дождём, вместе с его голосом, который только что был другим.

— Я не хотела… — начала я.

— Не стоит извиняться. Это моя вина. Давайте забудем об этом.

Его слова ударили меня, словно пощёчина. Только что между нами было что-то настоящее, тёплое, живое, а теперь передо мной стоял совершенно другой человек.

Не дожидаясь его дальнейшей реакции, я повернулась и побежала. Побежала прочь — подальше от него, от этого места, от всего, что только что произошло. Ноги скользили по мокрой мостовой, платье липло к телу, но я не останавливалась.

Лишь когда за спиной остались его фигура и этот дом, я замедлила шаг. Дождь всё ещё лил. Я стояла посреди пустой улицы, тяжело дыша, и думала только об одном: он сказал «давайте забудем». И это было единственное, чего я не смогу сделать.

Глава XXV

Прошло три дня с того дня, как я убежала прочь от Эштона.

К нему я не ходила. Не могла. Стоило только закрыть глаза — и вот я снова стояла под дождём, а он отстранялся. «Простите, это было неуместно». Я вспоминала не сам поцелуй, а именно этот момент — как его руки разжались и он отступил на шаг. Как я побежала, и туфли скользили по мокрому булыжнику, и платье липло к спине, и всё это было не таким холодным, как его голос.

Дни тянулись одинаково. Утром я умывалась, заплетала волосы и выходила из пансиона раньше обычного, только бы не сидеть за общим столом и не делать вид, что мне есть дело до погоды.

— Вы сегодня бледны, мисс Асквит, — сказала миссис Грей на второй день, задержав меня в прихожей. — Вы хорошо спите?

— Вполне, — ответила я. — Просто устала.

Она посмотрела на меня тем особым взглядом, каким женщины её возраста смотрят на девушек, которые говорят «просто устала». Я знала этот взгляд. Так смотрит человек, который понимает больше, чем ему говорят, но не считает нужным вмешиваться.

На работе было не лучше. Я путала бумаги, отвечала невпопад. Один раз переписала одно и то же письмо дважды — слово в слово, с одинаковыми помарками, — и мистер Уизерс, заглянув ко мне через плечо, заметил это с тем особым выражением, какое бывает у людей, которые не привыкли к тому, что их сотрудницы теряют рассудок.

— Мисс Асквит, — сказал он, и в его голосе не было упрёка, только лёгкое недоумение, — это письмо вы уже переписывали. Вчера. Оно лежит в папке для отправки. Я проверил.

Я опустила глаза. Два одинаковых листа лежали передо мной, и на обоих — моим почерком — было выведено одно и то же. Я даже не заметила.

— Простите. Я перепишу.

— Может, вам лучше уйти пораньше? — Он помолчал. — Вы неважно выглядите. И, честно говоря, второе письмо нам не нужно. Одного достаточно. Если только вы не изобрели новый способ переписки — в двух экземплярах для надёжности.

— Я в порядке.

Он не стал настаивать. Но письма больше не приносил — справлялся сам. А я сидела за столом, смотрела в окно и думала о том, что даже моя работа — такая простая, такая механическая — перестала мне подчиняться. Как будто я разучилась делать то, что умела всегда. Разучилась быть собой.

Стыд был хуже всего. Он лежал где-то под рёбрами и напоминал о себе в самые неожиданные моменты: когда я расчёсывала волосы перед сном, когда помешивала чай в гостиной, когда слышала мужской голос на улице. Я поцеловала его. Шагнула первой. И он отстранился.

А ещё я чувствовала себя униженной. Я представляла, как он рассказывает кому-то о том случае под дождём, как они смеются над моей наивностью, над тем, как я бросилась к нему, как будто он не мог мне отказать. Хотя, конечно, он никому ничего не рассказывал, но стыд всё равно жил во мне, как живое существо. Стыду не нужны доказательства. Он сам их придумывает.

Вечерами я сидела с девушками. Каролина щебетала о балах, о новом платье мадам Легран, о том, кто кому сделал предложение.

— Говорят, лорд Эшби наконец сделал предложение мисс Палмер, — сообщила она, наливая себе вторую чашку. — Прямо в оранжерее. При всех.