Вера Ремденок Куда ведут карты

Глава XXII

Неделя ожидания тянулась медленно. Я ходила на работу, переписывала письма, возвращалась в пансион, ужинала с девушками. Каролина продолжала грезить о бале, Эмили вышивала, Беатрис читала. Я слушала их вполуха и думала: сейчас мистер Эштон, должно быть, склоняется над моей картой, кончик пера постукивает по столу, а он хмурится, будто спорит с линиями и отметками. Или, может, он вовсе забыл про нее и отложил в сторону, накрыв другой бумагой. Или нашёл что‑то, о чём не захочет говорить. От этой неопределённости пальцы сами собой сжимались в кулаки.

В среду я получила письмо из дома. Миссис Грей положила его на столик у лестницы, и когда я вернулась с работы и увидела знакомый почерк — неровный, с наклоном влево, — сердце пропустило удар. Почерк был отца. Мать никогда не писала.

Я поднялась к себе, села на кровать и развернула лист. Отец писал редко и коротко — длинные письма были не в его характере.

«Лизз,

Надеюсь, ты здорова и устроилась. У нас всё по-прежнему. Мать вяжет, я работаю. Мэри передаёт привет и просит написать, что она скучает. Уильям говорит, что если ты не вернёшься к Рождеству, он займёт твою комнату. Думаю, это шутка.

Яблоня стоит голая, но корни держатся крепко. Мать говорит, что это хороший знак. Я не очень разбираюсь в знаках, но корни действительно крепкие. К весне зацветёт.

Будь осторожна. Пиши.

Твой отец».

Я перечитала письмо дважды. Отец писал так же, как говорил, — скупо, без лишних слов, но каждая фраза была на вес золота. «Мать вяжет» означало, что она держится. «Мэри скучает» — что она обо мне думает. «Уильям займёт комнату» — что он скучает тоже, но никогда в этом не признается. И яблоня. Яблоня, которую посадили мать и Джон Торн, держится крепко. Хороший знак.

***

В воскресенье мы с девушками пошли в церковь. Каролина надела своё лучшее платье — бледно-голубое, с кружевным воротником, — и всю службу оглядывалась по сторонам, надеясь увидеть кого-нибудь из знакомых. Эмили сидела тихо, сложив руки на коленях. Беатрис, кажется, даже в церкви думала о чём-то своём — она смотрела на витражи с таким выражением, будто решала геометрическую задачу.

После службы, когда мы вышли на паперть, Каролина вдруг схватила меня за руку.

— Смотрите! Гадалка! — Она указала на женщину, сидевшую у церковной ограды. Перед ней стоял маленький складной столик с потрёпанной колодой игральных карт и стеклянным шаром, который, впрочем, больше напоминал обычный аквариум для золотой рыбки. Сама женщина была в тёмном платке, с крупными серьгами и таким пронзительным взглядом, будто она знала о каждом прохожем что-то постыдное, но не собиралась этим пользоваться без оплаты.

— О, давайте пойдём! — Каролина уже тянула меня за рукав. — Это так занимательно! В прошлый раз она сказала Эмили, что та встретит высокого брюнета. И что вы думаете? Через неделю Эмили столкнулась с высоким брюнетом на рынке! Правда, он оказался женат, но какая разница? Предсказание сбылось!

— Это был мой кузен, — уточнила Эмили. — И он не брюнет. У него рыжие волосы.

— Ну, в тот день он был в шляпе, — Каролина пожала плечами. — Гадалка не виновата, что подробности размыты. Предсказания — не сводка погоды, которую можно проверить по барометру.

Я не успела отказаться — Каролина уже подтолкнула меня к столику. Гадалка подняла на меня глаза — тёмные, почти чёрные, смотрящие с пристальным вниманием, какого не ожидаешь от ярмарочной предсказательницы.

— Протяни руку, — сказала она.

Я помедлила, потом протянула ладонь. Она взяла её — пальцы у неё были сухие и тёплые — и провела по линиям.

— Ты ищешь что-то. Или кого-то. — Она помолчала. — Я вижу дорогу. Долгую, с поворотами. И встречу — важную, но не ту, что ты ждёшь. Будь осторожна: правда в конце пути не всегда приносит радость. Иногда она тяжелее незнания.

Я попыталась отдёрнуть руку, но она держала крепко.

— Откуда вы знаете? — вырвалось у меня.

— Не знаю. — Она отпустила мою ладонь. — Вижу. Это разные вещи.

Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Я отошла от столика, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Каролина тут же подхватила меня под руку:

— Что она сказала? Что-то про любовь? Про высокого брюнета?

— Нет, — сказала я. — Просто… про поиски.

— Скучно, — разочарованно протянула Каролина. — В прошлый раз она мне наобещала принца с башмаками из настоящей кожи. До сих пор жду.

Мы пошли домой, но слова гадалки не выходили у меня из головы. «Ты найдёшь то, что ищешь. Но оно окажется не тем, что ты ждёшь». Я думала об этом весь вечер. И весь следующий день. И когда наступил день, назначенный мистером Эштоном, я всё ещё думала об этом.

Неделя прошла. Я стояла перед знакомой дверью, и колокольчик звякнул — теперь этот звук казался мне почти родным. Что я найду за этой дверью? Ответ или новую загадку? Не дав сомнениям захватить мой разум, я толкнула дверь и вошла.

Глава XXIII

Я ходила к нему в мастерскую каждый день. Сначала убеждала себя, что мне нужны ответы — что карта ещё не расшифрована, что дом ещё не посещён, что есть какие-то детали, которые может объяснить только он. Но к третьему дню я перестала себя обманывать. Ответы были тут ни при чём. Мне просто хотелось его видеть.

Это было странное, незнакомое чувство — как будто я приобрела новую привычку, от которой не могла отказаться. Я ловила себя на том, что считаю часы до полудня. Что иду по Портленд-стрит быстрее, чем по любой другой улице. Что звон колокольчика над его дверью вызывает во мне не тревогу, а какое-то тёплое, почти радостное волнение. Я всегда гордилась тем, что ни от кого не завишу. А теперь — завишу от одного-единственного звука. Стоило колокольчику звякнуть — и я уже знала, что день прошёл не зря.

На третий день он встретил меня, не поднимая головы от карты.

— Вы снова здесь.

Это был не вопрос. В его голосе не было ни удивления, ни раздражения — только констатация факта. Как будто он отмечал погоду за окном.

— Вы сами назначили мне прийти через три дня.

— Я назначил вам прийти через три дня в первыйраз. — Он наконец поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Сейчас вы приходите каждый день. Я начинаю подозревать, что вы либо очень любите карты, либо у вас больше нет никаких дел в Лондоне. Что из этого правда?

— И то, и другое.

— Лжёте. — Он откинулся на спинку стула. — Карты вы, может быть, и любите. Но дела у вас есть. Просто вы их откладываете. Я знаю этот симптом. Сам им страдаю.

— И чем же вы его лечите?

— Ничем. — Он снова склонился над картой. — Я позволяю ему меня победить. Это самый приятный способ.

Я села на своё место — стул напротив него, который уже стал почти моим. На столе лежала карта, придавленная чернильницей, а рядом — тарелка с надкушенным тостом. Тосты в этой мастерской, кажется, никогда не доедались до конца. Я уже начала подозревать, что это не один и тот же тост, а разные — просто он каждое утро начинал с одного и того же: забывал позавтракать, а потом вспоминал, когда было уже поздно.

— Вам это мешает? — спросила я. — Что я прихожу?

Он помолчал, водя пальцем по линии улицы.

— Нет, — сказал он наконец. — Пока нет.

И я поняла: это «пока нет» было лучшим, что я могла от него услышать. Потому что за ним стояло молчаливое признание: он ждал меня. Может быть, не так, как я ждала его. Может быть, просто как привычный звук колокольчика, который уже стал частью его дня. Но этого было достаточно. Я научилась довольствоваться малым.

Мы говорили о карте. Вернее, он говорил, а я слушала. О старом Лондоне, о том, как улицы менялись со временем, как целые кварталы исчезали под натиском новых зданий. Он рассказывал, что каждая линия на карте — это не просто чернила, а след чьей-то жизни. Что за каждым перекрёстком стоит чей-то выбор — пойти налево или направо, остаться или уехать.

— Вот здесь, — он ткнул пальцем в карту, — двести лет назад была кузница. А теперь — булочная. Вы чувствуете разницу? Раньше здесь ковали железо. Теперь — пекут хлеб. Прогресс. Человечество перестало воевать и начало есть. Я считаю, это хороший обмен.

— Но вы же не были там двести лет назад.

— Не был. Но карта была. — Он постучал пальцем по бумаге. — Карта — это машина времени, мисс Асквит. Вы смотрите на неё и видите то, чего уже нет. Или то, что ещё не наступило. Всё зависит от того, как читать.

Я узнала, что он может спорить с картой, как с живым человеком: хмуриться, если линии не совпадают с его памятью, и тихо, почти про себя, произносить «нет, эта улица шла иначе» — словно карта была его старым другом, который иногда ошибался, но никогда не лгал намеренно.

Он действительно изменился. В первый раз он был холодным и сдержанным — стена, за которую не пробиться. Теперь — мягче. Он всё ещё говорил загадками, всё ещё отвечал вопросом на вопрос, всё ещё прятал глаза, когда разговор заходил слишком далеко. Но в его голосе появилась какая-то новая интонация — тепло, которое он, кажется, сам не до конца осознавал. Иногда он смотрел на меня дольше, чем нужно — с тем же вниманием, с каким разглядывал старые карты. И с удивлением: будто сам не ожидал, что будет рад меня видеть.

***

На второй день после того, как я впервые поняла, что он мне небезразличен, мы сидели в гостиной с Каролиной, Эмили и Беатрис. Пили чай. Снова обсуждали бал — он должен был состояться со дня на день. Каролина, как всегда, была в своей стихии. Она сидела на диване, поджав ноги, и говорила о бале так, будто он был не просто танцевальным вечером, а по меньшей мере коронацией.

— Вы только представьте: музыка, цветы, свечи до самого потолка! — Глаза её блестели. — Я уже выбрала платье — то самое, бледно-голубое. Осталось подобрать перчатки. Мадам Легран сказала, что к этому оттенку подойдут только парижские, с жемчужными пуговицами. Вы представляете? Перчатки с пуговицами! Это же настоящее произведение искусства.

— Я ещё не решила, иду ли вообще.

— Вы обязаны пойти, — заявила Каролина. — Там будут все. Абсолютно все. Лорд Эшворт, сэр Реджинальд, мистер Лоусон — он недавно вернулся из Испании с коллекцией античных гравюр, — и, может быть, даже тот загадочный человек, о котором я говорила. Помните? Элиас?

— Тот самый, что прячется от общества и нигде не появляется? — уточнила Беатрис, не поднимая глаз от книги. — Я бы не рассчитывала. Судя по тому, что о нём говорят, он скорее согласится на обед с дьяволом, чем на бал.

— Откуда ты знаешь, с кем он обедает? — парировала Каролина.

— Я не знаю. Но если он не появляется в обществе, значит, у него есть причины.

— Ты просто не романтична.

— Я романтична, — возразила Беатрис. — Просто моя романтика касается книг, а не незнакомцев, которые прячутся в каретах. Книги, по крайней мере, не разочаровывают.

Каролина, поняв, что спор уходит в сторону, снова повернулась ко мне:

— Лизз, вы так и не сказали, какое платье наденете. У вас ведь есть что-то подходящее?

— Только то, в чём я приехала, — призналась я. — Тёмно-синее, с высоким воротником.

— Тёмно-синее? — Каролина нахмурилась. — Это слишком строго. Вы будете похожи на гувернантку. Или на вдову. Или на гувернантку, которая стала вдовой и теперь преподаёт латынь. Вам нужно что-то более… живое. Что-то, что скажет: «Я здесь, и я не боюсь».

— Можно добавить кружево, — предложила Эмили. — У меня есть брюссельское, ещё с прошлого заказа. Если пришить его к воротнику и манжетам, платье сразу станет наряднее. И ленту — тёмно-синюю, в тон.

— Лента — это хорошо, — согласилась Каролина. — Но одной ленты мало. Нужен ещё правильный взгляд. Загадочный. Как будто вы знаете что-то, чего не знают другие.

— Я знаю, что лондонские булочные закрываются в полдень, — сказала я. — Это считается?

— Нет, — хором ответили Каролина и Эмили.

Беатрис хмыкнула, не поднимая головы от книги. Каролина уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё — вероятно, о том, какой именно фасон платья подходит для загадочного взгляда, — но в этот момент в дверь постучали.

***

Миссис Грей открыла дверь. На мгновение она застыла — я заметила это краем глаза, потому что как раз в этот момент Каролина говорила что-то о том, что кружева на воротнике должны быть непременно брюссельские, а не какие-нибудь йоркширские, и я пыталась понять, есть ли между ними разница. Миссис Грей посторонилась, пропуская гостя, и в гостиную вошёл человек, которого я надеялась никогда больше не увидеть.

В дверях стоял мистер Харгривз.

Он был в чёрном сюртуке, с тростью в руке — тот же прямой пробор, та же вежливая полуулыбка, которая ничего не говорила о его настроении, но многое — о его характере. Он снял шляпу и обвёл взглядом гостиную, пока не нашёл меня. Его взгляд скользнул по Каролине, по Эмили, по Беатрис — и вернулся ко мне с той же оценивающей точностью, с какой он, вероятно, осматривал товар на своей фабрике. Я заметила, как он машинально коснулся перстня на безымянном пальце, слишком простого для такого костюма.

За столом повисла тишина. Каролина переводила взгляд с меня на гостя и обратно с таким выражением, будто перед ней разыгрывали сцену из театральной пьесы и она ещё не решила, трагедия это или комедия. Беатрис наконец оторвалась от книги — а это, надо сказать, случалось редко и обычно предвещало нечто значительное. Эмили замерла с чашкой в руке, не донеся её до рта.

Я поставила чашку на блюдце — осторожно, потому что пальцы вдруг стали деревянными. Чашка звякнула.

— Мисс Асквит. — Он чуть склонил голову. — Рад, что застал вас.

— Мистер Харгривз. — Я старалась, чтобы голос звучал ровно. — Вы проделали долгий путь.

— Дела привели меня в Лондон. — Он не сводил с меня глаз. — Ваш отец любезно сообщил мне адрес.

Разумеется, сообщил. Мой отец, который дал мне благословение на отъезд, но, видимо, решил, что благословение — это не освобождение, а лишь временное разрешение. Я представила, как он сидит в своём кресле, пишет адрес на конверте и думает, что делает это ради моего блага. Бедный папа. Он всегда думал, что делает что-то ради моего блага.

— Вы позволите нам поговорить? — спросил Харгривз. — Наедине.

Это был не вопрос. Вернее, вопрос, на который существует только один ответ в присутствии трёх незамужних девиц и хозяйки пансиона. Откажись я — и завтра весь Лондон говорил бы о том, как мисс Асквит выставила почтенного джентльмена за дверь. Согласись — и мне пришлось бы снова пройти через этот разговор. Он знал это. Он всё всегда знал наперёд.

Я поднялась. Мы вышли в коридор. Он закрыл за собой дверь и встал напротив — слишком близко для человека, которому уже однажды отказали. От него пахло дорогим табаком и одеколоном, и этот запах напомнил мне Норфолк, гостиную, отца, который смотрел на меня поверх газеты и говорил: «Это хорошая партия».

— Я не могу забыть вас, — сказал он без предисловий. — Моё предложение остаётся в силе.

Я смотрела на него и пыталась вспомнить, что чувствуют женщины, которым делают предложение в тёмном коридоре. В романах они, кажется, краснеют, опускают глаза и шепчут «да» или «нет» дрожащим голосом. Я не краснела. Не опускала глаза. И голос мой, когда я заговорила, был ровным, как линия на карте мистера Эштона.

— Мистер Харгривз. Мой ответ не изменился. Я не выйду за вас.

— Вы молоды. Вы не знаете, чего хотите.

— Я знаю, чего не хочу. — Я встретила его взгляд. — Этого достаточно.

Он выдержал паузу. Я видела, как что-то перестраивается в его лице — не обида, а скорее переоценка. Он привык к тому, что люди уступают. Что его настойчивость в конце концов вознаграждается. Но я не была сделкой. Я не была фабрикой. Я не была его покойной женой, которая, возможно, тоже когда-то стояла перед ним в тёмном коридоре и не знала, как сказать «нет».

— Я останусь в Лондоне на несколько недель, — сказал он наконец. — Навещу вас снова. Возможно, вы передумаете.

Он надел шляпу, кивнул — вежливо, как на светском приёме, — и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с мягким стуком.

Я прислонилась спиной к стене. Сердце билось часто и зло — не от волнения, а от злости. Он не услышал ни слова. Ни в Норфолке, ни сейчас, в Лондоне. Он слышал только себя.

***

Я вернулась в гостиную. Разговор оборвался на полуслове — все трое смотрели на меня и ждали объяснений.

Каролина отложила чашку и подалась вперёд.

— Это был тот самый мистер Харгривз?

— Да.

— Тот самый, которому вы отказали два года назад?

— Да.

— И он всё ещё… — Каролина замолчала, подбирая слово. — В процессе?

— Он сказал, что его предложение остаётся в силе. И что он останется в Лондоне на несколько недель. — Я села на диван. — Чтобы я могла передумать.

— Передумать? — переспросила Эмили, поднимая брови. — После двух лет и двух отказов? Он что, коллекционирует отказы? У него дома, наверное, целая полка. «Отказ мисс Асквит, Норфолк, 1836. Отказ мисс Асквит, Лондон, 1838». В красивых рамках. С золотым тиснением.