Вера Ремденок Куда ведут карты

Глава III

После того дня на чердаке я не могла перестать думать о портрете. Я смотрела на лицо человека, который смотрел на меня в ответ с листа пожелтевшей бумаги, и мне казалось, что он знает что-то, чего не знаю я. Джон Торн. Я беззвучно, одними губами, повторяла это имя про себя и оно звучало как заклинание. В именах вообще есть странная власть. Они переживают людей, которым принадлежали, и остаются после них, как пустые рамы от картин.

Я спрятала письма и портрет под кроватью, в старой шкатулке, которую никто не трогал уже много лет. Шкатулка была небольшая, из тёмного дерева, почти черного от времени. Когда-то она принадлежала бабушке — Амелии Браун. Она была портнихой и умела придавать старым вещам новую жизнь. На крышке ещё можно было разглядеть выцветший узор из фиалок, а по бокам шли тонкие линии, напоминающие стебли. Замок давно не работал, поэтому я просто прикрывала крышку, и она держалась благодаря старой резинке, обвязанной вокруг. Края были обрамлены узкой медной окантовкой, местами позеленевшей от возраста. Бабушка всегда говорила, что вещи хранят память о людях не хуже, чем портреты. Я провела пальцем по выцветшим фиалкам, ощущая едва заметные углубления резьбы, и подумала: если мёртвая шкатулка может хранить память о бабушке, то сколько же воспоминаний таится в живых глазах? В глазах моей матери.

С того дня я начала наблюдать за ней.

Раньше я смотрела на неё, но не видела. Она была просто матерью, которая накрывает на стол, поправляет мне платье, говорит «не отставай» на улице и любит моего брата больше, чем меня. Теперь я смотрела на неё иначе. Я видела женщину, у которой есть прошлое.

В воображении снова и снова всплывал образ: молодая мама — лёгкая, смеющаяся, с распущенными каштановыми волосами, подхваченными ветром. Она кружилась по комнате, подхватывая Уильяма на руки, и ее смех звенел, как весенний ручей. Тогда она ещё не знала тяжести дней, не прятала глаза, сжимая губы в тонкую линию. Она была настоящим солнцем, которое теперь скрылось за тучами.

Я замечала, как она иногда останавливается у окна в гостиной. Не просто смотрит в сад, а смотрит так, будто ждет кого-то. Её руки, сложенные на груди, слегка дрожали в эти минуты. Глаза становились пустыми, но не мёртвыми — скорее отсутствующими, словно она видела за окном то, чего не видели другие. Я не подходила к ней в такие моменты. Просто стояла в дверях и смотрела. Один раз Уильям прошёл мимо меня в коридоре и, заметив, куда я смотрю, хмыкнул.

— Опять шпионишь? — поддразнил он меня.

— Я не шпионю.

— Ну да, ну да. — Он пожал плечами и пошёл дальше. Ему было всё равно. Ему вообще было всё равно, что я делаю, лишь бы только я не мешала ему читать его книги и получать поцелуи в висок.

Я замечала, как мать порой замирает у открытого шкафа, перебирая старые вещи. Как берёт в руки платок, некогда белоснежный, а теперь пожелтевший, словно осенний лист. Пальцы её ласково скользят по ткани, будто пытаются вернуть ей прежнюю чистоту. В эти мгновения её лицо меняется: черты смягчаются, взгляд уходит вдаль, в мир, куда мне нет доступа.

Всё чаще я подмечала и мелочи, прежде ускользавшие от моего внимания. Она задерживает дыхание, проходя мимо лестницы на чердак, будто боится потревожить прошлое, спящее наверху. И чем внимательнее я наблюдаю, тем сильнее чувствую: эта тайна не просто где-то рядом. Она живёт в каждом её жесте, в каждой паузе, в каждом взгляде, уплывающем в далёкие края.

Однажды за этим занятием меня заметила и Мэри. Я снова стояла в дверях гостиной и смотрела, как мать перебирает какие-то старые ленты в ящике комода. Служанка прошла мимо с корзиной белья, остановилась, перевела взгляд с меня на мать и обратно.

— Ты что, весь день так и стоишь? — спросила она шёпотом.

— Нет, — соврала я.

Она покачала головой, но ничего не сказала. Только поправила корзину на бедре и пошла дальше.

Теперь я подметила, как порой мать смотрит на свое обручальное кольцо. Оно блестит тускло от времени. Словно кольцо стало всего лишь символом, потерявшим свою силу. Она не снимала его, но и не смотрела на него так, как смотрят на то, что дорого.

Однажды вечером я сидела в гостиной с книгой. Я не читала, втихаря смотря на мать, которая сидела в своём кресле и вязала. Уильям был тут же, он лежал на ковре перед камином и снова читал вслух какие-то стихи. Его голос звучал ровно, мелодично, и мать время от времени кивала в такт. Спицы двигались в её руках быстро — механически, как ход часов, — но я заметила, что она смотрит не на вязание. Она смотрела в окно, на яблоню, которая стояла сухой и голой.

— Мама, — окликнула ее я.

Уильям перестал читать. Наступила неожиданная тишина, как будто кто-то задул свечу.

— Да, — ответила мать, не поворачивая головы.

— Кто такой Джон Торн?

Спица замерла. Уильям поднял голову от книги и уставился на меня. Не с насмешкой, а с каким-то странным, незнакомым мне до этого выражением его лица. То было любопытство? Тревога? Я не могла понять.

— Откуда ты знаешь это имя? — спросила мать. Голос был тихим, почти беззвучным, но довольно взволнованным.

— Я нашла его на чердаке. Письма. И портрет. — Честно призналась я.

Она медленно опустила вязание на колени и повернулась ко мне. Я увидела её лицо, которое сделалось бледным, почти прозрачным. Но главное было в глазах: там застыла глубокая, изматывающая усталость, будто она несла на плечах груз долгих лет, который больше не получалось утаивать.

— Ты не должна была их видеть, — сказала она.

— Почему?

— Потому что это моя жизнь. — Она смотрела прямо на меня, и я чувствовала, как каждое слово падает между нами холодным камнем. — И я не хочу, чтобы ты копалась в ней.

Уильям переводил взгляд с матери на меня и обратно. Он явно не понимал, о чём речь, но впервые в жизни не спешил вставлять своё замечание.

— Я не копаюсь. — Я сглотнула. — Я хочу понять.

— Понять что?

— Почему ты никогда не смеешься.

Она смотрела на меня, и я видела, как её лицо меняется: словно каменная маска трескается, обнажая что-то настоящее. На мгновение она показалась мне почти хрупкой — такой, какой была та девушка с портрета, ещё не успевшая превратиться в тень, бесшумно двигавшуюся по дому.

— Я смеялась, — сказала она вдруг, и взгляд её стал отстраненным. — Когда-то давно.

— Когда? — Я наклонилась чуть ближе.

— Пока он был здесь. — Она провела рукой по вязанию, будто разглаживая невидимые складки. — Рядом.

— Кто он? — Это спросила не я. Это спросил Уильям.

Я обернулась. Он сидел на ковре, забыв о книге, и смотрел на мать с тем же напряжением, что и я. Впервые в жизни мы смотрели на неё одинаково.

— Тот, кого я любила, — сказала она. — Тот, кто однажды ушёл и не вернулся.

— Почему он ушёл? — спросила я.

Она замерла. Пальцы, до этого спокойно лежавшие на вязании, вдруг сжались, скомкав пряжу. Она молчала, будто решая, стоит ли отвечать.

Я придвинулась ещё ближе и сказала:

— Мама, расскажи мне о нём. Расскажи, как вы встретились. Каким он был, когда ты его впервые увидела? Что в нем заставило тебя влюбиться?

Уильям, я заметила краем глаза, не отводил от неё взгляда.

Ее лицо смягчилось.

— Я встретила его, когда мне было восемнадцать. — Голос её стал тихим, почти напевным. — Он был сыном владельца соседнего поместья. Мы любили друг друга. Он хотел на мне жениться.

Я слушала, затаив дыхание, а взгляд невольно устремился в окно — туда, где за лесом едва проступали очертания высоких башен. Эшвуд-Холл. Так называлось соседнее поместье. Даже отсюда оно выглядело величественным: массивные каменные стены, стрельчатые окна, черепичная крыша, отливающая медью в лучах заката. Оно словно заявляло о себе — гордо, непреклонно, напоминая о вековых традициях и незыблемости рода.

Наш дом, Ивовая усадьба, стоял на пологом холме у самого края города. Раньше я видела в нём только следы упадка: темный песчаник, покрытый мхом, растрескавшиеся ступени крыльца, сад, который никто не приводил в порядок. Но теперь, глядя на него новыми глазами, я замечала то, что прежде ускользало. Стены, увитые диким виноградом, все еще хранили тепло летних дней. Резные перила крыльца, хоть и обветшали, хранили изящество старинной работы. А старая яблоня во дворе, которую я считала мертвой, по весне выпустила несколько свежих побегов у основания ствола.

— Почему же вы не поженились? — поинтересовалась я.

— Его отец был против. Он считал, что я недостаточно хороша. Джон уехал в Лондон, сказав, что вернётся. Я ждала его два года. Потом перестали приходить письма и я встретила твоего отца.

Она замолчала. Я видела, как её плечи дрожат, как она сжимает край кресла. Мне хотелось подойти к ней, но я не была Уильямом и не могла утешить ее так, чтобы она это приняла.

И тут Уильям встал. Он подошёл к матери и опустился на колени у ее кресла. Он не обнял её. Не поцеловал в висок. Просто положил руку на подлокотник, рядом с ее пальцами, и остался так сидеть.

Мать не убрала руку и не отодвинулась. Она сидела, глядя куда-то мимо него, мимо меня, мимо стен этого дома, — и молчала.

— Я вышла замуж за твоего отца, — продолжила она, и голос ее смягчился. — И знаешь, я никогда не жалела об этом. Твой отец — достойный человек. В молодости он был таким энергичным, полным идей. Он мечтал открыть свою мастерскую. И открыл. Сейчас он управляет небольшой, но уважаемой столярной мастерской на окраине города. Каждое утро он уходит туда, как на праздник. Он умеет видеть красоту в дереве, чувствовать его текстуру, понимать, какой формы должна быть каждая деталь.

— Ты его полюбила? — спросила я.

Она помолчала.

— Не так, как Джона. Но я его уважала. И со временем научилась ценить то, что он дал мне: стабильность, дом, тебя. Он никогда не упрекал меня ни в чём, хотя, думаю, догадывался, что моё сердце хранит воспоминания о другом.

— А ты всё ещё любишь его? — спросила я, имея в виду Джона.

Она не ответила. Медленно встала, словно каждое движение давалось ей с трудом, и вышла из комнаты. Уильям остался на коленях у пустого кресла. Я видела, как он смотрит на скомканное вязание, на упавшую спицу, и на дверь, за которой скрылась мать.

Я наклонилась, подняла спицу и положила её на вязание.

— Спокойной ночи, — сказала я.

— Спокойной ночи, — ответил он. Впервые без насмешки.

***

Утром я спустилась вниз. Мать стояла у плиты. Мэри накрывала на стол. Она как раз ставила тарелку с хлебом и маслом на место отца. Уильям уже сидел за столом. Он не читал книгу. Просто сидел и смотрел в свою чашку с чаем. Увидев меня, он не сказал ни слова — только кивнул. Я села напротив.

— Садись, — сказала мать, не оборачиваясь. — Каша на столе.

Я села. Каша была холодной. Я взяла ложку и поднесла ко рту. Замешкавшись, положила ложку обратно. Аппетита не было, и я заметила, что Уильям тоже не ел. Он размеренно помешивал сахар в чае — методично, уже минуты три.

Мэри прошла мимо с пустой корзиной и на мгновение задержалась у стола.

— Вы сегодня не голодные, — заметила она. Это был не вопрос.

— Нет, — сказала я.

— Нет, — сказал Уильям.

Мы переглянулись. Мэри перевела взгляд с меня на него и обратно. Потом пожала плечами и вышла.

***

Ночью я лежала на кровати, глядя в потолок. Мысли крутились вокруг слов матери. Она ждала человека, который не вернулся. Любила его — глубоко, тайно, годами. И никогда не говорила нам об этом вслух. До вчерашнего вечера.

Я вспомнила, как она говорила об отце: с уважением, с тихой признательностью за его труд, за молчаливую поддержку, за то, что он просто был рядом. Два мужчины. Две истории. Одна была открыта, другая — спрятанная глубоко внутри от посторонних глаз и мыслей. И обе сформировали ту женщину, которую я знала, или думала, что знала.

Я встала и подошла к шкатулке. Портрет лежал сверху. Я взяла его в руки и долго смотрела в лицо Джона Торна.

— Кто ты? — прошептала я в тишину.

Портрет молчал.

По мере ночных размышлений во мне постепенно зарождалось одно чувство: я обязана узнать правду. Не из любопытства и не ради пустых разговоров. Эта правда была моей по праву рождения, даже если её упрятали подальше задолго до того, как я появилась на свет.

Глава IV

Тишина не всегда означает покой

После того разговора мысли о матери не отпускали меня. Я снова и снова видела её в кресле, со взглядом, устремленным в окно, будто там, в глубине сада, было что-то, недоступное мне. Слова «я ждала его два года» звучали в голове снова и снова, как эхо в пустом зале. Я представляла её молодой — такой, какой видела на старых миниатюрах1[1]. Вот она встаёт по утрам, готовит завтрак, вежливо кивает знакомым. И никто не догадывается, что внутри неё, размеренно и неустанно, как маятник, качается: «А вдруг он вернётся?». Сколько лет она носила в себе эту надежду? И что почувствовала, когда поняла наконец: не вернётся?

Читатель, я знаю, что ты можешь счесть меня слишком настойчивой. Возможно, ты окажешься прав. Но я не могла иначе: тишина, которая окружала меня с детства, перестала быть просто тишиной — она стала стеной между тем, что я знала о себе и мире ранее, и тем, что могла открыть для себя сейчас. Это желание нельзя назвать благородным. Оно было простым, как голод.

Я продолжала наблюдать за матерью. Уильям, кажется, тоже стал внимательнее: я всё чаще замечала, как он задерживает на ней взгляд и хмурится, когда она особенно долго стоит у окна. Мы не говорили об этом. Мы вообще редко говорили друг с другом, но теперь между нами появилось нечто новое — общее знание. Мы оба видели: с матерью не всё в порядке. И оба не знали, что с этим делать.

В пятницу вечером я проснулась от странного звука.

Сперва решила — ветер. Он шумел за окном, ветви старой яблони царапали стекло, и этот звук, знакомый с детства, давно стал почти успокаивающим. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё — тихое и прерывистое. Так плачут, когда пытаются удержать слёзы внутри. Я села на кровати, затаив дыхание. Тишина. Потом снова — сдавленный всхлип, будто его заглушили подушкой.

Я встала. Половица под ногой скрипнула — седьмая, почти бесшумная. Коридор тонул во мраке. Дверь в комнату Уильяма была закрыта, из комнаты Мэри не доносилось ни звука. Дом спал. И только из-под двери матери пробивалась тонкая полоска света.

Я подошла ближе. Дверь была приоткрыта. Сколько себя помню, мать никогда не оставляла дверь приоткрытой. Я осторожно заглянула внутрь.

Она сидела на кровати, держа в руках какую-то бумагу. То было не письмо, не рисунок, а что-то маленькое, чего я не могла разглядеть. Свеча на тумбочке догорала, и в дрожащем свете лицо матери казалось почти незнакомым. Не бледным и спокойным, как всегда, — а мучительно живым. По этому лицу текли слёзы. Она плакала беззвучно, словно разучилась плакать иначе. Так плачут люди, которые годами прячут боль не только от посторонних, но и от самих себя.