Вера Ремденок Куда ведут карты

Глава V

На следующее утро я вышла из дома рано. Мать ещё не проснулась, отец ни свет ни заря ушёл в мастерскую, Мэри гремела посудой на кухне. Уильям сидел на крыльце с книгой — он поднял голову, когда я прошла мимо, но ничего не спросил. А я и не стала бы объяснять.

Я шла к церкви — не молиться. Накануне вечером, вертя в пальцах платок с инициалами «М.Т.», я вдруг вспомнила: отец Моррисон венчал мать. Он знал её молодой. Возможно, знал и то, о чём она молчала все эти годы.

В церкви было пусто. Воздух, густой от ладана и старого дерева, стоял неподвижно — казалось, он впитал в себя десятилетия молитв и тишины. Свет, проходя сквозь витражи, дробился на каменном полу цветными осколками. Ряды тёмных скамей вели к алтарю, за которым мерцали потухшие свечи. Лики святых смотрели со стен строго, но без укоризны. В углу, у колонны, стояла каменная купель, покрытая каплями влаги.

Я оперлась о спинку скамьи — садиться не хотелось. Тишина здесь была иной, чем дома: не давящей, а обволакивающей. Где-то далеко тикали часы.

Отец Моррисон вышел через несколько минут. Он опирался на трость, и руки его заметно подрагивали — не от слабости, а от той тихой усталости, что приходит с годами. Лицо его, изрезанное морщинами, напоминало старую карту, на которой отмечены все пройденные дороги. Светло-голубые, чуть выцветшие глаза смотрели с выражением, какое бывает у людей, привыкших выслушивать чужие беды.

Я хорошо его знала. Он крестил меня, учил первым молитвам, утешал, когда я ребёнком плакала из-за разбитой коленки. Помню, как пряталась за его рясу во время грозы, а он гладил меня по голове и говорил: «Не бойся, Лизз. Господь с нами». Теперь, глядя на него, я снова почувствовала себя той маленькой девочкой.

Он заметил меня и улыбнулся:

— Лизз. Ты выглядишь встревоженной. Что случилось?

Я хотела рассказать обо всём сразу: о странных шагах матери по ночам, о портрете с надписью «Джон Торн. 1818», о платке, пахнущем лавандой. Но слова застряли в горле.

— Просто… я перестала понимать матушку.

Отец Моррисон кивнул — так, будто ждал этих слов.

— Господь не всегда открывает нам истину разом, — сказал он. — Иной раз мы видим лишь малую часть картины. Молись, дитя, и Он укажет путь.

Он положил руку мне на плечо. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него разжалось что-то внутри — то, что было стиснуто последние дни.

— Отец Моррисон, — я набрала воздуха в легкие, — вы венчали мою мать. Вы знали её до замужества?

— Знал. — Он опёрся на трость обеими руками. — Я служил в этом приходе ещё до того, как она появилась здесь.

— Какой она была тогда?

Он помолчал, глядя на витражное окно, будто в цветных стёклах можно было разглядеть прошлое.

— Словно весенний день, — произнёс он наконец. — Лёгкая, светлая. В глазах — огонёк, который ветром не задуть.

Я закрыла глаза, пытаясь представить мать такой, и не смогла.

— А до замужества… — Помедлила я. — Был ли кто-то ещё? Человек по имени Джон Торн?

Отец Моррисон перестал улыбаться. Он долго смотрел на меня, потом вздохнул и указал на скамью:

— Присядь, дитя.

Я села. Сердце билось у самого горла. Он опустился рядом, сложил руки на набалдашнике трости. Рядом на скамье лежала старая подзорная труба — должно быть, он рассматривал в неё звёзды или птиц. Я машинально отметила это, пытаясь отвлечься от волнения.

— Джон Торн, — начал он, — был достойным человеком. Любил твою мать всем сердцем.

— Почему же они не поженились?

— Его отец воспротивился. Пригрозил лишить наследства. Джон решил уехать в Лондон, поправить своё положение и вернуться за невестой. — Он сделал паузу. — Но не вернулся.

— Что с ним случилось?

— Этого я не знаю. Ходили разные слухи, но я не стану повторять того, в чём не уверен. — Он внимательно на меня посмотрел. — Если хочешь узнать больше, поговори с Агнессой. Она служила в доме Торнов, когда была молодой. Возможно, ей известно то, чего не знаю я.

— Где мне найти её?

— В Эшвуд-Холле. Она живёт во флигеле у западной стены. — Помедлил он. — Скажи, что я послал тебя. Агнесса недоверчива к чужим.

Я встала. Он поднялся следом и снова положил руку мне на плечо.

— Помни, Лизз. Правда может ранить. Но Господь не даёт нам испытаний, которых мы не в силах вынести. Если ты готова — я буду молиться за тебя.

Он перекрестил меня, и я вышла из церкви.

***

К Агнессе я отправилась в тот же день.

Эшвуд-Холл стоял на холме — массивные каменные стены, стрельчатые окна, черепичная крыша, отливающая медью в закатном свете. Строгий, величественный, он походил на часового, охраняющего покой поколений. Мне указали на флигель1[2]у западной стены — когда-то его построили для старшего садовника, но теперь там жила Агнесса.

Домик выглядел так, будто время забыло о нём. Покосившийся забор едва держался на ржавых петлях, огород зарос сорняками, среди которых сиротливо пробивались одичавшие цветы. Крыша просела, ставни потрескались, а дверь, когда-то зелёная, облупилась до серого дерева.

Я постучала. Через несколько мгновений дверь отворилась. На пороге стояла пожилая женщина с седыми волосами, стянутыми в аккуратный пучок. Она вытирала руки о передник и смотрела на меня не враждебно — скорее оценивающе, как смотрят на незнакомца, явившегося без предупреждения.

— Вы Агнесса? Меня зовут Лизз. Отец Моррисон сказал, что вы можете мне помочь. Моя мать — Маргарет Асквит.

Она замерла. Взгляд скользнул по моему лицу — по глазам, по скулам, по линии подбородка. Я видела, как в ней борются два чувства: желание закрыть дверь и другое, более старое и сильное.

— Маргарет Асквит, — повторила она медленно, будто пробуя имя на вкус. — Значит, ты её дочь. — Она отступила в сторону. — Входи.

В доме было тепло. В камине тлели угли, пахло хлебом, дымом и сушёными травами. Агнесса села на стул у огня, указала мне на второй.

— Так что же привело тебя?

— Джон Торн, — сказала я, опускаясь на стул. — Вы знали его. Вы служили в его доме.

Она долго смотрела на меня, будто взвешивала каждое слово, прежде чем выпустить его наружу. Потом опустила взгляд на свои руки — узловатые, в старых шрамах от горячей посуды.

— Знала, — проговорила она тихо. — Он был сыном хозяина. Тихий, вежливый. Не из тех, кто кричит на прислугу.

Я подалась вперёд:

— А моя мать? Она бывала в Эшвуде. Вы её видели?

Агнесса помолчала, глядя в огонь.

— Видела. Она приходила по средам. Всегда ровно в три. И всегда останавливалась у старого дуба, будто ждала кого-то.

— Кого?

— Не мне об этом судить, девочка. Но дуб тот многое помнит. Листья его шелестели так, будто перешёптывались о чужих секретах.

Я не отвела взгляда.

— Я нашла письма. И портрет. На обороте написано: «Джон Торн. 1818».

Пальцы Агнессы, сжимавшие край фартука, побелели. Она смотрела в огонь.

— Значит, нашла, — сказала она глухо. — А я-то думала, эти вещи навсегда останутся в темноте.

Я подалась вперёд, но голос постаралась удержать ровным — насколько могла:

— Расскажите мне всё. Прошу вас.

Агнесса долго молчала. Потом подняла на меня глаза — тяжёлые, будто она разом прожила все эти годы заново.

— Твоя мать приходила сюда по средам. Ровно в три. — Голос её звучал размеренно, как заученный урок. — Встречались в саду, под старым дубом. Я из кухонного окна видела. Она смеялась — я потом никогда больше такого смеха не слышала. А он… — Она запнулась. — Он глаз с неё не сводил.

У меня перехватило дыхание.

— Почему же они не поженились?

Агнесса горько усмехнулась — в этой усмешке не было и тени веселья.

— Старый хозяин не позволил. Сказал, что она ему не ровня. Джон пытался спорить, но отец поставил ультиматум: или она, или наследство. Джон выбрал её. Сказал, что уедет в Лондон, добьётся независимости и вернётся. — Она покачала головой. — Мы все ждали. Он писал ей каждый месяц. А потом письма прекратились.

— Что случилось?

— Не знаю. — Она развела руками. — Он уехал, и больше я о нём не слышала. Но перед самым отъездом он дал мне адрес. На случай, если понадобится с ним связаться. — Агнесса помедлила и добавила тише: — Я дала слово, что сохраню его. И сохранила.

Я смотрела на неё, чувствуя, как дрожат руки.

— У вас всё ещё есть этот адрес?

Агнесса долго и пристально смотрела на меня. Потом медленно встала, опираясь на спинку стула, и подошла к старому шкафу у стены. Дверца скрипнула. Порывшись среди тряпок и коробок, она достала пожелтевший конверт. Чернила выцвели до бледно-коричневого, края потрескались.

— Это всё, что у меня есть, — сказала она, протягивая его мне. — Я не писала. И не знаю, жив ли он теперь.

Я взяла конверт. Бумага была шероховатой и хрупкой, как засушенный лист. Развернула. На листке значилось:

«Джону Торну. Лондон. Улица Грейт-Портленд, 47».

Я спрятала конверт в карман платья.

— Спасибо вам, — сказала я. — За то, что сохранили.

Она кивнула — коротко, сухо, и отвернулась к огню.

— Будь осторожна, дитя.

Я попрощалась и вышла. Солнце уже садилось за Эшвуд-Холл, длинные тени ложились на дорогу. Я сжимала конверт в кармане и шла домой медленно — ноги вдруг стали ватными.

Глава VI

В которой я пишу письмо в Лондон

Я спрятала конверт в шкатулку — ту самую, что когда-то подарила мне бабушка. Внутри уже лежали пожелтевшие письма и портрет молодого Джона Торна. Я провела пальцем по выцветшей росписи с цветами.

Странная вещь — память. Годами лежит на дне старого сундука и молчит, а потом вдруг начинает говорить, и её уже не остановить. Я не знала, зачем храню все эти бумаги. Но выбросить их не могла — как не может человек выбросить ключ, даже если забыл, от какой он двери.

***

Прошло несколько дней. Я ходила по дому, делала привычные дела, но теперь всё казалось иным. Прежде мои занятия были просто частью распорядка, а теперь каждое казалось наполненным смыслом — будто кто-то протёр запылённое стекло.

По утрам я, как всегда, помогала Мэри на кухне. Она ворчала, что я только мешаю, но я видела, как она улыбается краешком рта, когда я ловко нарезаю зелень или аккуратно протираю стол. Мэри была из тех людей, которые ворчат по привычке, а любят по велению сердца.

— Лизз, детка, — говорила она, помешивая кашу, — оставь ты это дело. Иди погуляй, пока погода хорошая.

— Мне нравится помогать. К тому же ты одна со всем хозяйством не управишься.

— О, не управлюсь? — Упёрла руки в бока она. — Я, между прочим, тридцать лет здесь хозяйство веду, и дом ещё не рухнул. Хотя, видит Бог, старался.

Я рассмеялась. Мэри была едва ли не единственным человеком в доме, с кем можно было смеяться без чувства вины.

После завтрака я шла в библиотеку — привести в порядок книги, вытереть пыль с полок. Высокие шкафы до потолка, лестница на колёсиках, старинные глобусы, карты на стенах… Если рай существует, в нём непременно должна быть библиотека. Отец считал, что девушке важно знать мир за пределами поместья, и не жалел денег на книги, хотя в остальном мы жили скромно. Я подозревала, что книги заменяли ему разговоры. Возможно, он надеялся, что они заменят их и нам.

Каждое утро начиналось с пятнадцати минут латыни. Я выбирала том наугад и переводила несколько абзацев вслух. Латынь — удивительный язык: мёртвый, а всё ещё требует внимания. Этим он напоминает прошлое.

Затем я переходила к книгам о путешествиях. Иногда задерживалась у карты, висевшей на стене, и проводила пальцем по контурам Англии, мысленно прокладывая маршрут до Лондона. Грейт-Портленд, 47… Адрес казался таким реальным на бумаге Агнессы, но здесь, на карте, он растворялся в десятках других улиц. Карты вообще мастерицы скрывать то, что ищешь. Они показывают берега, но не течения; города, но не людей.

Мэри, закончив со сменой белья, заглядывала в дверь:

— Ну что, мисс Лиззи, нашли какую-нибудь старинную тайну?

— Пока нет, но я не теряю надежды.

— Надежда — хорошая вещь. — Подмигнула она. — Но ужин в семь, и миссис Асквит не одобрит, если вы променяете жаркое на свои учёности.

«Мои учёности» — так она называла моё сидение в библиотеке. В её устах это звучало почти как приговор.

***

Однажды днём к нам зашла миссис Крофт — вдова, жившая через дорогу. Много лет она провела в Индии, а после смерти мужа вернулась в Англию и поселилась в нашем тихом Норфолке. Она была из тех людей, что входят в дом и сразу заполняют его собой — не из нахальства, а из той особой энергии, какая бывает у тех, кто пережил слишком много, чтобы тратить время на церемонии.

— Маргарет, дорогая! — провозгласила она с порога, и голос её разнёсся по всему дому. — Ты совсем не выходишь, а я уже третий день варю варенье и почти не вижу людей. Ещё немного — и я заговорю с кошкой, а она мне ответит. Тогда меня точно упекут в Бедлам.

Мать — о чудо! — почти улыбнулась:

— Проходи, Элинор. Я поставлю чай.

Через несколько минут мы сидели в гостиной. Миссис Крофт водрузила на стол банку варенья из крыжовника с таким видом, будто это была королевская печать. При ней мать становилась чуть живее — не веселее, но менее отстранённой. Может быть, потому, что миссис Крофт не задавала вопросов. Она просто много говорила — о погоде, о саде, о своих розах — и не требовала от собеседника ответа.

— Представьте: выхожу утром в сад, а мой лучший куст обглодан до последнего листика. Оленёнок, не иначе. Я за ним бегала в ночной рубашке с метлой наперевес. Если бы кто увидел — решил бы, что старая Крофт окончательно спятила.

Я рассмеялась, представив эту картину.

— И что же оленёнок?

— Убежал, конечно. — Махнула рукой она. — Они всегда убегают. В этом их природа. — Она вдруг посмотрела на меня внимательно. — А ты, Лизз, всё хорошеешь. Скоро совсем взрослая станешь. Небось уже о Лондоне мечтаешь?

Я вздрогнула:

— Почему вы так решили?

— Все молодые девушки мечтают о Лондоне. Я сама когда-то мечтала. Но судьба занесла меня в Индию. — Она на миг задумалась. — Лондон — он особенный. Шумный, грязный, вечно спешащий. Но есть в нём что-то притягательное. Как в старом друге, которого ты не видел много лет и уже не уверен, рад ли встрече.

Мать сидела неподвижно, глядя в свою чашку. Я заметила, как побелели костяшки её пальцев.

— А вы не встречали там человека по имени Джон Торн? — спросила я, не успев подумать. Слова сорвались прежде, чем я поняла, что делаю.

Миссис Крофт нахмурилась:

— Торн?.. Нет, не припомню. — Покачала головой она. — А кто это?

— Никто, — быстро сказала я. — Знакомый моего отца.

Мать ничего не сказала. Лишь поднесла чашку к губам, и я увидела, как дрожат её пальцы. Миссис Крофт, кажется, ничего не заметила: она уже рассказывала, как её покойный муж встретил в Дели махараджу на белом слоне и принял его за торговца пряностями.

— И что же магараджа? — спросила я.

— О, он оказался джентльменом. Показал дорогу и пригласил на чай. Правда, чашки были золотые, и я потом неделю боялась, что муж решит, будто нам тоже нужны золотые чашки. К счастью, он ограничился серебряными ложками.

Когда миссис Крофт ушла, мать долго сидела молча. Потом встала, подошла к окну и замерла там.

— Ты не должна была спрашивать о нём при чужих, — сказала она тихо.

— Прости, мама.

Она не ответила. Я смотрела на её прямую спину и чувствовала, как между нами снова вырастает невидимая стена.

***

Уильям сидел на скамейке у дома с книгой. Он поднял голову, когда я прошла мимо.

— Ты сегодня какая-то загадочная, — заметил он. — Будто знаешь что-то, чего не знаю я.

Я остановилась:

— Может быть, и знаю.

— О, разумеется. — Хмыкнул он. — Если ты что-то замышляешь, будь добра предупредить. Мне нужно будет подготовить речь для матери: «Лизз опять что-то натворила, но я совершенно ни при чём».

Я посмотрела на него. Он сидел развалившись, но в глазах была не насмешка — искреннее любопытство.

— Ты не скажешь ей ничего.

— Почему ты так уверена?

— Потому что тебе самому интересно, что из этого выйдет.

Он помолчал, а затем почти незаметно кивнул:

— Ладно. Но если что — я ничего не знал.

— Договорились.

***

Вечером я лежала на кровати и слушала, как тикают часы. Тик-так. Тик-так. Звук, сопровождавший меня с рождения, — ровный, бесстрастный, словно сердце самого дома.

Я села, спустила ноги на холодный пол и посидела так, прислушиваясь к себе. Потом медленно встала и подошла к столу. Пальцы сами потянулись к перу.

«Уважаемый мистер Торн,

Я пишу вам, потому что нашла ваши письма к моей матери. Её зовут Маргарет. Я знаю, что она ждала вас. Я хочу знать, почему вы не вернулись.

Она всё ещё помнит. Если вы живы, пожалуйста, дайте ей знать.

С уважением,

Лизз Асквит»

Я перечитала написанное. Слова вышли простые, но, как говорила Мэри, «прямые слова — самые крепкие, они не гнутся под тяжестью». Я сложила лист, запечатала в конверт и переписала адрес — чётко, буква за буквой: «Лондон. Улица Грейт-Портленд, 47».

***

Утром я отправилась на почту. Внутри пахло сургучом1[3]и старой бумагой. За стойкой стоял почтмейстер — высокий, сутулый, с залысинами и в очках на кончике носа.

— Мне нужно отправить письмо.

Он взял конверт, поднёс к глазам.

— В Лондон? — Поднял брови он. — Улица Грейт-Портленд, сорок семь… — И вдруг нахмурился. — Странно.

— Что странно?

— Да так, ничего. — Он покачал головой. — Просто… давно не видел писем по этому адресу. Очень давно. — Он поднял на меня глаза. — Вы уверены, что ваш адресат всё ещё там живёт?

Сердце пропустило удар.

— А почему вы спрашиваете?

— Да так. — Пожал плечами он. — Бывает, люди переезжают — тогда почту перенаправляют. Не переживайте. — Он взвесил конверт на ладони. — Лёгкое. Два пенса2[4].

Я положила монеты на стойку. Он аккуратно опустил письмо в сумку с исходящей почтой.

— Ждёте ответа, мисс?

— Да.

— Тогда наберитесь терпения. Лондон — большой город. Порой письма идут дольше, чем ждёшь.

Я вышла на улицу. Слова почтмейстера звенели в ушах: «Давно не видел писем по этому адресу. Очень давно». Что это значит? Может быть, ничего. Может быть, мистер Торн просто переехал. А может быть…

Я не дала себе додумать эту мысль.

По дороге домой я остановилась у яблони. Потрогала свежие побеги — холодные от утренней росы, но живые.

— Мы справимся, — прошептала я.

Глава VII

Норфолк, 1836 год

В тот день, когда я впервые увидела мистера Харгривза, шёл дождь — мелкий, настойчивый, из тех, что заряжают с утра и не обещают конца. Вода стекала по стёклам, искажая улицу: дома расплывались, деревья клонились под тяжестью влаги, а мир за окном выглядел так, будто его написал художник, не пожалевший серой краски. В доме было холодно. Камин, растопленный с утра, едва теплился.

Мне исполнилось шестнадцать три месяца назад. День рождения пришёлся на август, в самый зной. Мы не отмечали. Я и не вспомнила бы, если бы мать не произнесла тихо: «С днём рождения, Лизз» — и не протянула мне старую брошь, единственную драгоценность, что у неё осталась. Я поблагодарила, приколола её к платью, и мы вернулись к обычным делам. С тех пор дни рождения сделались для меня просто числами в календаре: они приносят не чудеса, а очередной год ожидания.

В тринадцать я ещё верила, что с возрастом придёт что-то новое — смелость, возможность, знак судьбы. Я написала письмо в Лондон, на адрес, которого, возможно, уже не существовало. Или человеку, которого, возможно, уже не было в живых. Прошло три года. Ответа не было. Порой мне чудилось: моё письмо так и лежит под грудой чужих конвертов, покрываясь пылью, как старые книги в библиотеке. А может, его вскрыли, прочитали — и бросили в камин. Не знаю, что хуже.