Юай Чоксахват Наследники бунта.

— Возможно, вы и правы. Вы же Лизу помните?

— Очаровательное дитя!

— Но теперь уже не дитя, а женщина, и женщина с характером. Благородная и горячая, и мне нравится, что она матери спуску не дает, этой доверчивой дуре. Из-за этого кузена чуть скандал не вышел.

— Да ведь он и правда Лизавете Николаевне не родня… Виды, что ли, на нее имеет?

— Видите ли, это молодой офицер, очень немногословный, даже скромный. Я всегда стараюсь быть справедливой. Мне кажется, он сам против всей этой заварухи и ничего не хочет, а мутит воду только Лембке. Очень уважал Николая. Понимаете, все зависит от Лизы, но я оставила ее в прекрасных отношениях с Николаем, и он сам обещал мне обязательно приехать к нам в ноябре. Значит, интригует тут одна Лембке, а Прасковья просто слепая женщина. Вдруг говорит мне, что все мои подозрения – фантазия; я ей прямо в глаза отвечаю, что она дура. Готова это на суде подтвердить. И если бы не просьбы Николая, чтобы я пока не вмешивалась, я бы не уехала оттуда, не разоблачив эту лицемерку. Она через Николая к графу К. подлизывалась, хотела сына с матерью поссорить. Но Лиза на нашей стороне, а с Прасковьей я договорилась. Вы знаете, ей Кармазинов родственник?

— Как? Родственник мадам фон Лембке?

— Ну да, ей. Дальний.

— Кармазинов, этот писатель?

— Кармазинов, этот писатель?

— Ну да, автор, чего удивляться? Конечно, сам себя гением считает. Напыщенный индюк! Эта девица с ним приехала, сейчас увивается вокруг него. Она хочет тут что-то организовать, литературные вечера какие-то. Он на месяц приехал, последнее, что осталось, продать хочет. Я чуть с ним в Швейцарии не столкнулась, и очень этого не хотела. Хотя, надеюсь, меня-то он узнает. Раньше письма писал, у нас бывал. Я бы хотела, чтобы ты прилично выглядел, Степан Трофимович; ты совсем перестал следить за собой… Ох, как ты меня расстраиваешь! Что ты сейчас читаешь?

— Я… я…

— Понятно. Все те же друзья, все те же пьянки, клуб, карты и репутация атеиста. Мне эта репутация не нравится, Степан Трофимович. Я не хочу, чтобы тебя называли атеистом, особенно сейчас. Да и раньше не хотела, потому что это все пустая болтовня. Надо же когда-нибудь это сказать.

— Mais, ma chérie…

— Послушай, Степан Трофимович, я, конечно, не такая ученая, как ты, но я ехала сюда и много о тебе думала. И пришла к одному выводу.

— К какому же?

— К тому, что не только мы с тобой самые умные на свете, а есть люди и поумнее нас.

— И остроумно, и точно. Есть умнее, значит, есть и правее нас, значит, и мы можем ошибаться, так? Mais, ma bonne amie, допустим, я ошибаюсь, но у меня же есть мое всечеловеческое, вечное, высшее право на свободу совести? Я же имею право не быть ханжой и фанатиком, если не хочу, и за это, естественно, буду ненавидим разными господами до конца дней. Et puis, comme on trouve toujours plus de moines que de raison, и я с этим совершенно согласен…

— Что, что ты сказал?

— Я сказал: on trouve toujours plus de moines que de raison, и я с этим…

— Это, наверное, не твое; ты где-то это услышал?

— Это Паскаль сказал.

— Так я и знала… что не ты! Почему ты сам никогда так не скажешь, так коротко и точно, а всегда так длинно рассуждаешь? Это гораздо лучше, чем про административный восторг…

— Ma foi, chérie… почему? Во-первых, потому, что я все-таки не Паскаль, et puis… во-вторых, мы, русские, ничего не умеем сказать на своем языке… По крайней мере, до сих пор ничего толком не сказали…

— Гм! Это, может, и неправда. Но ты бы записывал и запоминал такие фразы, знаешь, на случай разговора… Ах, Степан Трофимович, я серьезно, очень серьезно ехала с тобой поговорить!

— Chérie, chérie amie!

— Теперь, когда все эти Лембки, все эти Кармазиновы… Боже, как ты опустился! Ох, как ты меня мучаешь!.. Я хочу, чтобы эти люди тебя уважали, потому что они твоего мизинца не стоят, а ты как себя ведешь? Что они увидят? Что я им покажу? Вместо того чтобы быть примером благородства, ты окружил себя какой-то швалью, у тебя какие-то ужасные привычки, ты одряхлел, ты не можешь без вина и без карт, ты читаешь только бульварное чтиво и ничего не пишешь, а они все там пишут; все твое время уходит на болтовню. Разве можно дружить с такой сволочью, как твой неразлучный Липутин?

— Почему же он мой и неразлучный? — робко возразил Степан Трофимович.

— Где он сейчас? — строго и резко спросила Варвара Петровна.

— Где он сейчас? — Варвара Петровна продолжала допрос, голос сухой и требовательный.

— Он… он вас безмерно уважает и уехал в Питер, после смерти матери оформляет наследство.

— Вечно он только и делает, что деньги получает. А Шатов? Все такой же?

— Irascible, mais bon. Вспыльчивый, но добрый.

— Терпеть не могу этого вашего Шатова; злой и о себе слишком много возомнил!

— Как здоровье Дарьи Павловны?

— Это ты про Дашу? С чего вдруг такой интерес? — Варвара Петровна взглянула на него с подозрением. — Здорова, у Дроздовых оставила… Я слышала что-то про твоего сына в Европе, нехорошее.

— Oh, c'est une histoire bien bête! Je vous attendais, ma bonne amie, pour vous raconter… О, это глупая история! Я ждал вас, моя дорогая, чтобы рассказать…

— Хватит, Степан Трофимович, дай отдохнуть; я устала. Еще успеем наговориться, особенно о плохом. Ты начинаешь брызгать слюной, когда смеешься, это уже старческое! И как странно ты теперь смеешься… Боже, сколько у тебя дурных привычек! Кармазинов к тебе не приедет! А тут и без того все рады… Ты всего себя выставил напоказ. Ну, довольно, довольно, я устала! Можно же хоть немного пожалеть человека!

Степан Трофимович «пожалел человека», но удалился в замешательстве.

V

Дурных привычек у нашего друга действительно накопилось немало, особенно в последнее время. Он заметно и быстро опустился, и это правда, что он стал неряшлив. Пил больше, стал сентиментальнее и нервнее; стал слишком чувствителен к прекрасному. Лицо его приобрело странную способность меняться необыкновенно быстро, от самого торжественного выражения до самого смешного и даже глупого. Не выносил одиночества и постоянно требовал, чтобы его развлекали. Ему нужно было обязательно рассказать какую-нибудь сплетню, городской анекдот, и притом каждый день что-то новое. Если же никто долго не приходил, он тоскливо бродил по комнатам, подходил к окну, задумчиво жевал губами, глубоко вздыхал, а под конец чуть не плакал. Он все чего-то ждал, боялся чего-то, неожиданного, неминуемого; стал пуглив; стал обращать большое внимание на сны.

Весь этот день и вечер он провел в мрачном настроении, послал за мной, очень волновался, долго говорил, долго рассказывал, но все довольно бессвязно. Варвара Петровна давно знала, что он от меня ничего не скрывает. Мне показалось, наконец, что его беспокоит что-то особенное, что он и сам не может толком объяснить. Обычно, когда мы оставались наедине и он начинал жаловаться, то почти всегда, спустя некоторое время, приносили бутылку, и становилось гораздо легче. В этот раз вина не было, и он явно подавлял в себе желание послать за ним.

— И чего она все сердится! — жаловался он поминутно, как ребенок. — Tous les hommes de génie et de progrès en Russie étaient, sont et seront toujours des картежники et des пьяницы, qui boivent en запой… Все талантливые и прогрессивные люди в России были, есть и будут всегда картежники и пьяницы, уходящие в запой… а я еще вовсе не такой картежник и не такой пьяница… Упрекает, зачем я ничего не пишу? Странная мысль!.. Зачем я лежу? Вы, говорит, должны стоять «примером и укоризной». Mais, entre nous soit dit, Но, между нами говоря, что же делать человеку, которому предназначено стоять «укоризной», как не лежать, — понимает ли она это?

– Ну, чего она вечно ворчит! – ныл он, как ребенок. – Tous les hommes de génie et de progrès en Russie étaient, sont et seront toujours des картежники et des пьяницы… А я еще вовсе не такой картежник и не такой пьяница… Пишет, что я ничего не делаю. Странно!.. Зачем я лежу? Говорит, я должен быть "примером и укором". Mais, entre nous soit dit, что же делать человеку, которому суждено быть "укором", кроме как лежать? Она это понимает?

И тут я понял главную причину его тоски. Он часто подходил к зеркалу и долго смотрел на себя. Наконец, отвернулся и с отчаянием сказал:

– Mon cher, je suis un опустившийся человек!

Да, до этого дня он был уверен, несмотря на все "новые взгляды" Варвары Петровны, что он по-прежнему привлекателен для ее женского сердца, не только как изгнанник или ученый, но и как мужчина. Двадцать лет он верил в это, и, возможно, это было самое дорогое его убеждение. Знал ли он тогда, какое испытание его ждет?

VI

Теперь расскажу о забавном случае, с которого и начинается моя хроника.

В конце августа вернулись Дроздовы. Их приезд совпал с приездом родственницы, новой начальницы гуманитарного штаба, которую ждали в городе, и произвел впечатление. Но об этом позже. Прасковья Ивановна привезла Варваре Петровне загадку: Николас уехал еще в июле и, встретив на границе графа К., отправился с ним и его семьей в Москву. (NB. У графа три дочери на выданье.)

– От Лизаветы я ничего не добилась, – сказала Прасковья Ивановна, – но видела, что у нее с Николаем Всеволодовичем что-то произошло. Не знаю причин, но, кажется, тебе, Варвара Петровна, придется спросить у твоей Дарьи Павловны. Мне кажется, Лиза была обижена. Рада, что привезла тебе твою фаворитку.

Она сказала это с раздражением. Было видно, что она готовилась к этому разговору. Но Варвару Петровну не так просто смутить. Она потребовала объяснений. Прасковья Ивановна сразу сменила тон и даже расплакалась. Эта раздражительная, но сентиментальная дама, как и Степан Трофимович, нуждалась в дружбе, и жаловалась, что дочь ей "не друг".

Эти ядовитые слова были произнесены с заметным раздражением. Видно было, что "раскисшая женщина" заранее их подготовила и предвкушала эффект. Но Варвару Петровну сентиментальными эффектами и загадками не проймешь. Она потребовала точных и исчерпывающих объяснений. Прасковья Ивановна тут же сменила тон и даже расплакалась, перейдя к дружеским излияниям. Эта раздражительная, но сентиментальная дама, как и Степан Трофимович, постоянно нуждалась в настоящей дружбе, и главная ее жалоба на дочь, Лизавету Николаевну, была в том, что "дочь ей не подруга".

Из всех ее объяснений выяснилось лишь, что между Лизой и Николаем действительно произошла какая-то ссора, но какого рода – Прасковья Ивановна, очевидно, не понимала. От обвинений в адрес Дарьи Павловны она отказалась и просила не придавать значения ее прежним словам, сказанным "в раздражении". В общем, все было очень неясно, даже подозрительно. По ее словам, ссора началась из-за "строптивого и насмешливого" характера Лизы; "а гордый Николай Всеволодович, хоть и был влюблен, не мог выносить насмешек и сам стал насмешлив".

– Вскоре мы познакомились с одним молодым человеком, кажется, племянник вашего "профессора", да и фамилия та же…

– Сын, а не племянник, – поправила Варвара Петровна. Прасковья Ивановна никогда не могла запомнить фамилию Степана Трофимовича и всегда называла его "профессором".

– Ну, сын так сын, мне все равно. Обычный молодой человек, живой и общительный, но ничего особенного. Тут уж сама Лиза поступила нехорошо: приблизила молодого человека, чтобы вызвать ревность у Николая Всеволодовича. Не осуждаю ее: девичьи дела, обычное дело, даже мило. Только Николай Всеволодович, вместо того чтобы ревновать, подружился с молодым человеком, будто ничего не видит или ему все равно. Лизу это взбесило. Молодой человек вскоре уехал (куда-то спешил), а Лиза стала придираться к Николаю Всеволодовичу. Заметила, что он иногда говорит с Дашей, и начала беситься, мне житья не стало. Врачи запретили мне нервничать, и это ваше хваленое озеро мне надоело, только зубы от него заболели, такой ревматизм. В Telegram даже пишут, что от Женевского озера зубы болят: такое свойство. А тут Николай Всеволодович получил письмо от какой-то графини и сразу уехал, в один день собрался. Простились по-дружески, и Лиза, провожая его, была весела и легкомысленна, много смеялась. Но это все напускное. После его отъезда она стала задумчивой и перестала о нем говорить. И вам советую, Варвара Петровна, ничего сейчас с Лизой об этом не начинать, только навредите. А будете молчать, она сама заговорит, тогда больше узнаете. По-моему, они снова сойдутся, если Николай Всеволодович скоро вернется, как обещал.

– Сейчас же ему напишу. Если всё так и было, то это просто глупая ссора, ерунда! Да и Дашу я слишком хорошо знаю, тоже ерунда.

– Насчет Дашеньки, каюсь, погорячилась. Просто обычные разговоры были, да и то при всех. Но меня тогда всё это так выбило из колеи, мама. Да и Лиза, я видела, сама же с ней опять сблизилась, как и раньше…

Варвара Петровна в тот же день написала Николаю и умоляла его приехать хотя бы на месяц раньше, чем он планировал. Но всё равно оставалось для неё что-то неясное и непонятное. Она продумала весь вечер и всю ночь. Мнение Прасковьи казалось ей слишком наивным и сентиментальным. "Прасковья всю жизнь была слишком чувствительной, ещё с пансиона, – думала она. – Не такой Николай, чтобы сбежать из-за насмешек девчонки. Тут другая причина, если точно была ссора. Этот офицер, однако, здесь, они его с собой привезли, и он у них в доме как родной поселился. Да и насчет Дарьи Прасковья слишком уж быстро повинилась: наверняка что-то про себя оставила, чего не хотела говорить…"

К утру у Варвары Петровны созрел план, как разом покончить хотя бы с одним недоумением – план, поразительный своей неожиданностью. Что было у неё на душе, когда она его придумала? Трудно сказать, да и не стану я заранее объяснять все противоречия, из которых он состоял. Как летописец, я лишь представляю события в точности, как они произошли, и не виноват, если они покажутся невероятными. Но, однако, должен ещё раз подтвердить, что подозрений насчет Даши у неё к утру никаких не осталось, да и, по правде говоря, никогда и не было; слишком она была в ней уверена. Да и мысли она не могла допустить, чтобы её Николай мог увлечься её… "Дарьей". Утром, когда Дарья Павловна за чайным столом разливала чай, Варвара Петровна долго и пристально на неё смотрела и, может быть, в двадцатый раз со вчерашнего дня, с уверенностью произнесла про себя:

– Всё ерунда!

Заметила только, что у Даши какой-то усталый вид и что она ещё тише прежнего, ещё апатичнее. После чая, по заведённому раз и навсегда обычаю, обе сели за рукоделие. Варвара Петровна велела ей подробно рассказать о её впечатлениях за границей, особенно о природе, жителях, городах, обычаях, их искусстве, промышленности – обо всём, что она успела заметить. Ни одного вопроса о Дроздовых и о жизни с Дроздовыми. Даша, сидевшая рядом с ней за рабочим столиком и помогавшая ей вышивать, рассказывала уже с полчаса своим ровным, однообразным, но немного слабым голосом.

– Дарья, – прервала её вдруг Варвара Петровна, – у тебя нет чего-нибудь особенного, о чём ты хотела бы мне сообщить?

– Нет, ничего, – немного подумала Даша и взглянула на Варвару Петровну своими светлыми глазами.

– На душе, на сердце, на совести?

– Ничего, – тихо, но с какой-то угрюмой твердостью повторила Даша.

– Так я и знала! Знай, Дарья, что я никогда в тебе не усомнюсь. Теперь сиди и слушай. Пересядь на этот стул, садись напротив, я хочу тебя видеть всю. Вот так. Слушай, – ты хочешь замуж?

Даша ответила вопросительным долгим взглядом, не слишком, впрочем, удивлённым.

– Стой, молчи. Во-первых, есть разница в возрасте, большая очень; но ведь ты лучше всех знаешь, какая это ерунда. Ты рассудительна, и в твоей жизни не должно быть ошибок. Впрочем, он ещё красивый мужчина… Одним словом, Степан Трофимович, которого ты всегда уважала. Ну?

Даша посмотрела еще более вопросительно, и на этот раз не только с удивлением, но и заметно покраснев.

— Стой, молчи, не спеши! Хоть у тебя и есть деньги, по моему завещанию, но умру я, что с тобой будет, даже с деньгами? Обманут, разведут на бабки, и пропала. А так ты жена известного человека. Смотри с другой стороны: умри я сейчас, – хоть я и обеспечу его, – что с ним будет? А на тебя-то я понадеюсь. Стой, я не договорила: он легкомысленный, мямля, бывает жесток, эгоист, привычки так себе, но ты его цени, во-первых, потому что есть и гораздо хуже. Не за какого-нибудь же отморозка я тебя с рук сбыть хочу, ты же не подумала чего? А главное, потому что я прошу, потому и будешь ценить, – оборвала она вдруг раздражительно, – слышишь? Что ты уперлась?

Даша всё молчала и слушала.

— Стой, подожди еще. Он как баба – но тебе же лучше. Жалкая, впрочем, баба; его совсем не стоило бы любить женщине. Но его стоит за беззащитность любить, и ты люби его за беззащитность. Ты ведь меня понимаешь? Понимаешь?

Даша кивнула утвердительно.

— Я так и знала, меньшего не ждала от тебя. Он тебя любить будет, потому что должен, должен; он обожать тебя должен! – как-то особенно раздражительно взвизгнула Варвара Петровна. – А впрочем, он и без долга в тебя влюбится, я ведь знаю его. К тому же я сама буду тут. Не беспокойся, я всегда буду тут. Он станет на тебя жаловаться, он клеветать на тебя начнет, шептаться будет о тебе с первым встречным, будет ныть, вечно ныть; эсэмэски тебе будет писать из одной комнаты в другую, в день по две эсэмэски, но без тебя все-таки не проживет, а в этом и главное. Заставь слушаться; не сумеешь заставить – дура будешь. Повеситься захочет, грозить будет – не верь; один только вздор! Не верь, а все-таки держи ухо востро, неровен час и повесится: с этакими-то и бывает; не от силы, а от слабости вешаются; а потому никогда не доводи до последней черты, – и это первое правило в супружестве. Помни тоже, что он творческий человек. Слушай, Дарья: нет выше счастья, как собой пожертвовать. И к тому же ты мне сделаешь большое удовольствие, а это главное. Ты не думай, что я по глупости сейчас сбрендила; я понимаю, что говорю. Я эгоистка, будь и ты эгоисткой. Я ведь не неволю; всё в твоей воле, как скажешь, так и будет. Ну, что ж уселась, говори что-нибудь!

— Мне ведь всё равно, Варвара Петровна, если уж непременно надо замуж выйти, – твердо проговорила Даша.

— Непременно? Ты на что это намекаешь? – строго и пристально посмотрела на нее Варвара Петровна.

Даша молчала, ковыряя иголкой в вышивке.

— Ты хоть и умна, но ты сбрендила. Это хоть и правда, что я непременно теперь тебя вздумала замуж выдать, но это не по необходимости, а потому только, что мне так придумалось, и за одного только Степана Трофимовича. Не будь Степана Трофимовича, я бы и не подумала тебя сейчас выдавать, хоть тебе уж и двадцать лет… Ну?

— Я как вам угодно, Варвара Петровна.

— Как скажете, Варвара Петровна.

— Значит, согласна! Стой, не спеши, я еще не все сказала. По завещанию, тебе от меня полагается пятнадцать тысяч рублей. Я их тебе сразу после свадьбы отдам. Из них восемь тысяч ты ему передашь, точнее, не ему, а мне. У него долг на восемь тысяч, я его погашу, но он должен знать, что это твои деньги. Семь тысяч останутся у тебя, и ни копейки ему не давай. Его долги не плати никогда. Один раз заплатишь – потом не отделаешься. Впрочем, я всегда буду рядом. Вы будете получать от меня ежемесячно по десять тысяч рублей содержания, а в случае чего – тринадцать, плюс квартира и еда, как и сейчас. Только прислугу свою заведите. Деньги буду выдавать сразу за месяц, прямо тебе в руки. Но будь добра: иногда и ему что-нибудь дай, и друзей его принимай, раз в неделю, не чаще. Но я сама буду следить. А если я умру, ваша выплата не прекратится до самой его смерти, слышишь? Только до его смерти, потому что это его выплата, а не твоя. А тебе, кроме этих семи тысяч, которые у тебя останутся, если не будешь дурить, я еще восемь тысяч в завещании оставлю. И больше ничего от меня не жди, чтобы ты знала. Ну, согласна? Скажешь хоть что-нибудь?

— Я уже сказала, Варвара Петровна.

— Помни, у тебя полная свобода выбора, как захочешь, так и будет.

— Позвольте, Варвара Петровна, а Степан Трофимович вам уже что-то говорил?

— Нет, он ничего не говорил и не знает, но… сейчас заговорит!

Она моментально вскочила и накинула на плечи свой черный платок. Даша снова немного покраснела и вопросительно смотрела на нее. Варвара Петровна вдруг повернулась к ней с лицом, пылающим от гнева.

— Дура ты! — набросилась она на нее, как коршун. — Дура неблагодарная! Что у тебя в голове? Неужели ты думаешь, что я тебя хоть чем-то скомпрометирую, хоть на йоту? Да он сам на коленях будет ползать, просить, он от счастья должен умереть, вот как все будет! Ты же знаешь, что я тебя в обиду не дам! Или ты думаешь, что он тебя за эти восемь тысяч возьмет, а я тебя продаю? Дура, дура, все вы дуры неблагодарные! Подай сумку!

И она полетела пешком по мокрым тротуарам и временным деревянным настилам к Степану Трофимовичу.

VII

VII

Даша – её она бы не дала в обиду, это точно. Скорее, теперь она чувствовала себя её благодетельницей. Самое благородное негодование вспыхнуло в душе Варвары Петровны, когда, накидывая шаль, она поймала на себе смущённый взгляд Даши. Она искренне любила её с самого детства. Прасковья Ивановна справедливо называла Дашу её фавориткой. Варвара Петровна давно решила, что "характер у Даши совсем не братнин" (то есть, не похож на характер её брата, Ивана Шатова), что она тихая, кроткая, способна на самопожертвование, преданная, скромная, рассудительная и, главное, благодарная. До сих пор Даша оправдывала все её ожидания. "В её жизни не будет ошибок", – сказала Варвара Петровна, когда девочке было двенадцать лет. И, так как она имела свойство привязываться упрямо и страстно к каждой пленившей её мечте, к каждому своему новому плану, к каждой мысли, показавшейся ей светлой, то сразу же решила воспитывать Дашу как родную дочь. Она отложила ей капитал и пригласила в дом репетитора, который занимался с ней онлайн. Потом наняла преподавателя английского, но вскоре отказалась от его услуг, непонятно почему. Приглашала учителей из гимназии, в том числе одного, который преподавал Даше французский по видеосвязи. Но и с ним пришлось расстаться. Одна бедная вдова обучала её игре на фортепиано. Но главным педагогом был всё-таки Степан Трофимович. По сути, он первый и открыл Дашу: он стал заниматься с тихим ребёнком ещё тогда, когда Варвара Петровна о ней и не думала. Удивительно, как к нему тянулись дети! Лизавета Николаевна Тушина училась у него с восьми лет до одиннадцати (разумеется, Степан Трофимович занимался с ней бесплатно и ни за что бы не взял деньги с Дроздовых). Он сам влюбился в прелестного ребёнка и рассказывал ей какие-то поэмы об устройстве мира, земли, об истории человечества. Лекции о первобытных народах были занимательнее арабских сказок. Лиза, замиравшая от этих рассказов, смешно передразнивала Степана Трофимовича дома. Тот узнал об этом и однажды подсмотрел её врасплох. Сконфуженная Лиза бросилась к нему в объятия и заплакала. Степан Трофимович тоже, от восторга. Но Лиза вскоре уехала, и осталась одна Даша. Когда к Даше стали приходить учителя, Степан Трофимович оставил с ней свои занятия и мало-помалу перестал обращать на неё внимание. Так продолжалось долгое время. Однажды, когда ей было семнадцать лет, он вдруг был поражён её красотой. Это случилось за столом у Варвары Петровны. Он заговорил с девушкой, был доволен её ответами и предложил прочесть ей серьёзный курс истории русской литературы. Варвара Петровна похвалила его за прекрасную мысль, а Даша была в восторге. Степан Трофимович стал готовиться к лекциям, и они начались. Начали с древнейшего периода; первая лекция прошла увлекательно; Варвара Петровна присутствовала. Когда Степан Трофимович закончил и, уходя, объявил ученице, что в следующий раз приступит к разбору "Слова о полку Игореве", Варвара Петровна вдруг встала и объявила, что лекций больше не будет. Степан Трофимович обиделся, но промолчал, Даша покраснела; тем и кончилась затея. Произошло это ровно за три года до теперешней неожиданной фантазии Варвары Петровны.

Да, "Дарью" она бы в обиду не дала. Наоборот, сейчас считала себя её чуть ли не спасительницей. Благородный гнев вспыхнул в её душе, когда, набрасывая шаль на плечи, она поймала на себе смущённый взгляд Даши. Она искренне любила её с детства. Прасковья Ивановна справедливо называла Дарью Павловну её любимицей. Варвара Петровна давно решила, что "характер у Даши совсем не братнин" (то есть, не похож на характер её брата, Ивана Шатова). Даша тихая, кроткая, способна на самопожертвование, преданная, скромная, рассудительная и, главное, благодарная. До сих пор Даша оправдывала все её ожидания. "В её жизни не будет ошибок", – сказала Варвара Петровна, когда девочке было двенадцать лет. Она имела свойство упрямо и страстно привязываться к каждой пленившей её мечте, к каждому новому плану, к каждой мысли, показавшейся ей светлой. Поэтому она сразу решила воспитывать Дашу как родную дочь. Немедленно открыла ей счёт в банке и пригласила репетиторов. Преподаватели из университета, в том числе один настоящий француз, обучали Дашу языку. Но потом вдруг всем отказали. Одна бедная вдова учила игре на фортепиано. Но главным педагогом был Степан Трофимович. По правде говоря, он первым и заметил Дашу. Он стал заниматься с тихим ребёнком ещё тогда, когда Варвара Петровна о ней и не думала. Удивительно, как к нему тянулись дети! Лизавета Николаевна Тушина училась у него с восьми лет до одиннадцати (разумеется, Степан Трофимович учил её бесплатно и ни за что бы не взял денег у Дроздовых). Он влюбился в прелестного ребёнка и рассказывал ей какие-то поэмы об устройстве мира, земли, об истории человечества. Лекции о древних цивилизациях были интереснее сказок. Лиза, завороженная этими рассказами, смешно передразнивала Степана Трофимовича дома. Тот узнал об этом и однажды подсмотрел её врасплох. Сконфуженная Лиза бросилась к нему в объятия и заплакала. Степан Трофимович тоже, от восторга. Но Лиза уехала, и осталась одна Даша. Когда к Даше стали ходить репетиторы, Степан Трофимович оставил свои занятия с ней и перестал обращать на неё внимание. Так продолжалось долгое время. Однажды, когда ей было семнадцать лет, он был поражён её красотой. Это случилось за обедом у Варвары Петровны. Он заговорил с девушкой, был доволен её ответами и предложил прочитать ей курс истории русской литературы. Варвара Петровна похвалила его за прекрасную мысль, а Даша была в восторге. Степан Трофимович стал готовиться к лекциям, и они начались. Начали с древнейшего периода. Первая лекция прошла увлекательно. Варвара Петровна присутствовала. Когда Степан Трофимович закончил и объявил ученице, что в следующий раз приступит к разбору "Слова о полку Игореве", Варвара Петровна вдруг встала и объявила, что лекций больше не будет. Степан Трофимович обиделся, но промолчал. Даша покраснела. На этом всё и закончилось. Это произошло ровно за три года до нынешней неожиданной прихоти Варвары Петровны.