Юай Чоксахват Наследники бунта.

— Возьмите, я забыла вернуть. Простите за невнимательность, — она вдруг сняла с плеч свой черный платок, который ей дала Варвара Петровна.

— Наденьте его сейчас же обратно и оставьте себе. Идите, сядьте, выпейте кофе и, пожалуйста, не бойтесь меня, моя дорогая, успокойтесь. Я начинаю вас понимать.

— Chère amie… — снова попытался вставить Степан Трофимович.

— Ах, Степан Трофимович, тут и без вас голова кругом идет, пожалейте хоть вы… Пожалуйста, позвоните вот в этот звонок, в горничную.

Наступила тишина. Ее взгляд подозрительно и раздраженно скользил по нашим лицам. Появилась Агаша, ее любимая горничная.

— Принеси мне клетчатый платок, который я в Европе купила. Что делает Дарья Павловна?

— Ей нездоровится.

— Сходи и попроси ее сюда. Скажи, что я очень прошу, даже если она плохо себя чувствует.

В этот момент из соседних комнат снова послышался какой-то шум шагов и голосов, похожий на прежний, и вдруг на пороге появилась запыхавшаяся и взволнованная Прасковья Ивановна. Маврикий Николаевич поддерживал ее под руку.

— Ох, батюшки, еле дошла; Лиза, что ты, сумасшедшая, с матерью творишь! — взвизгнула она, вкладывая в этот визг, как обычно делают слабые, но очень раздражительные особы, всё накопившееся раздражение.

— Варвара Петровна, я к вам за дочерью!

Варвара Петровна взглянула на нее исподлобья, полуприподнялась навстречу и, едва скрывая досаду, проговорила:

— Здравствуй, Прасковья Ивановна, будь добра, садись. Я так и знала, что ты приедешь.

II

Для Прасковьи Ивановны такой прием не был чем-то новым. Варвара Петровна всегда, с самого детства, относилась к своей бывшей подруге по пансиону свысока, как бы дружила с презрением. Но сейчас ситуация была особенной. В последние дни между их домами назревал серьезный конфликт, о котором я уже упоминал вскользь. Причины этого конфликта для Варвары Петровны пока оставались неясными, что делало их еще более обидными. Главное же было в том, что Прасковья Ивановна вдруг стала вести себя с ней надменно. Варвара Петровна, разумеется, была задета, к тому же до нее доходили какие-то странные слухи, которые ее раздражали своей неопределенностью. У Варвары Петровны был прямой и гордый характер, она всегда предпочитала открытую конфронтацию. Больше всего она не выносила тайных обвинений и всегда выбирала открытую войну. Так или иначе, дамы не виделись уже пять дней. Последний визит был со стороны Варвары Петровны, которая уехала от "Дроздихи" обиженной и смущенной. Я уверен, Прасковья Ивановна вошла с наивной уверенностью, что Варвара Петровна почему-то должна ее бояться; это было видно по ее лицу. Но, видимо, именно в такие моменты Варварой Петровной овладевала гордость, особенно если она подозревала, что ее считают униженной. Прасковья же Ивановна, как и многие слабые люди, позволявшие себя обижать без протеста, отличалась необыкновенным азартом в нападении, когда ситуация складывалась в ее пользу. К тому же она была нездорова, а в болезни становилась еще более раздражительной. Добавлю, что все мы, находившиеся в гостиной, не могли помешать ссоре между подругами детства; нас считали своими людьми, почти подчиненными. Я с тревогой это осознал. Степан Трофимович, который не садился с самого прихода Варвары Петровны, услышав взвизг Прасковьи Ивановны, в изнеможении опустился на стул и с отчаянием искал мой взгляд. Шатов резко повернулся на стуле и что-то пробормотал себе под нос. Мне кажется, он хотел встать и уйти. Лиза слегка приподнялась, но тут же снова села, не обратив внимания на взвизг матери, не из-за "тяжелого характера", а потому, что была поглощена какими-то другими сильными переживаниями. Она смотрела куда-то в пустоту, рассеянно, и даже на Марью Тимофеевну перестала обращать внимание.