Юай Чоксахват Наследники бунта.

— Шатов, Шатов, открой! — завопил капитан. — Шатов, друг!..

Я пришёл к тебе с приветом,

Р-рассказать, что солнце встало,

Что оно гор-р-рячим светом

По… лесам… затр-р-репетало.

Рассказать тебе, что я проснулся, чёрт тебя дери,

Весь пр-р-роснулся под… ветвями…

Точно под розгами, ха-ха!

Каждая птичка… просит жажды.

Рассказать, что пить я буду,

Пить… не знаю, пить что буду.

Ну, да и чёрт с ним, с глупым любопытством! Шатов, понимаешь ли ты, как хорошо жить на свете!

— Не отвечай, — снова шепнул мне Шатов.

— Открой же! Понимаешь ли ты, что есть нечто высшее, чем драка… между человечеством; есть минуты благо-о-родного лица… Шатов, я добр; я прощу тебя… Шатов, к чёрту прокламации, а?

Молчание.

— Понимаешь ли ты, осёл, что я влюблён, я костюм купил, посмотри, костюм любви, пятнадцать тысяч; капитанская любовь требует светских приличий… Открой! — дико взревел он вдруг и снова неистово застучал кулаками.

— Убирайся к чёрту! — взревел в ответ Шатов.

— Р-р-раб! Раб крепостной, и сестра твоя раба и рабыня… вор-ровка!

— А ты свою сестру продал.

— Врёшь! Терплю напраслину, когда могу одним объяснением… понимаешь ли, кто она такая?

— Кто? — с любопытством подошёл вдруг к двери Шатов.

— Да ты понимаешь ли?

— Да пойму, скажи, кто?

— Я смею сказать! Я всегда всё смею в публике сказать!..

— Ну, вряд ли смеешь, — поддразнил Шатов и кивнул мне головой, чтобы я слушал.

— Не смею?

— По-моему, не смеешь.

— Не смею?

— Да говори, если начальства не боишься… Ты ведь трус, а ещё капитан!

— Я… я… она… она есть… — залепетал капитан дрожащим, взволнованным голосом.

— Ну? — подставил ухо Шатов.

Наступило молчание по крайней мере на полминуты.

— Па-а-адлец! — раздалось наконец за дверью, и капитан быстро отступил вниз, пыхтя как самовар, шумно оступаясь на каждой ступени.

— Нет, он хитёр, и пьяный не проболтается, — отошёл от двери Шатов.

— Что же это такое? — спросил я.

Шатов махнул рукой, отпер дверь и снова стал прислушиваться к лестнице. Долго слушал, даже спустился на несколько ступенек. Наконец вернулся.

— Тихо. Не слышно ничего. Значит, сразу вырубился. Тебе пора идти.

— Послушай, Шатов, что мне теперь обо всем этом думать?

— Да думай что хочешь! — ответил он устало и брезгливо и сел за свой рабочий стол.

Я ушел. Одна невероятная мысль все сильнее укреплялась в моем воображении. С тоской думал я о завтрашнем дне…

VII

Этот «завтрашний день», то есть то самое воскресенье, когда должна была решиться судьба Степана Трофимовича, был одним из самых странных дней в моей жизни. День неожиданностей, день развязок старого и начала нового, резких объяснений и еще большей путаницы. Утром, как читатель уже знает, я должен был сопровождать моего друга к Варваре Петровне по ее приглашению, а в три часа дня я уже должен был быть у Лизаветы Николаевны, чтобы рассказать ей… я сам не знал, о чем, и помочь ей… сам не знал, в чем. И все разрешилось совсем не так, как можно было предположить. Одним словом, это был день удивительных совпадений.

Началось с того, что мы со Степаном Трофимовичем, явившись к Варваре Петровне ровно в двенадцать, как она назначила, не застали ее дома. Она еще не вернулась с церковной службы. Бедный мой друг был так взволнован, или, лучше сказать, так расстроен, что это обстоятельство сразу же его подкосило. Он почти без сил опустился в кресло в гостиной. Я предложил ему воды, но, несмотря на бледность и дрожь в руках, он с достоинством отказался. Кстати, выглядел он в этот раз особенно элегантно: почти бальный костюм, рубашка из тонкого батиста с вышивкой, белый галстук, новая шляпа в руках, свежие перчатки и даже немного одеколона. Едва мы уселись, вошел Шатов, которого впустил дворецкий, очевидно, тоже по официальному приглашению. Степан Трофимович было привстал, чтобы протянуть ему руку, но Шатов, внимательно посмотрев на нас обоих, повернулся в угол, сел там и даже не кивнул нам в знак приветствия. Степан Трофимович снова испуганно посмотрел на меня.

Так просидели мы еще несколько минут в полном молчании. Степан Трофимович вдруг начал мне что-то быстро шептать, но я не расслышал. Да и сам он от волнения не договорил и замолчал. Вошел дворецкий, чтобы поправить что-то на столе, а вернее, чтобы посмотреть на нас. Шатов вдруг обратился к нему громким вопросом:

— Алексей Егорович, не знаете, Дарья Павловна с ней поехала?

— Варвара Петровна уехала в собор одна, а Дарья Павловна осталась наверху, неважно себя чувствует, — доложил Алексей Егорыч тоном, не терпящим возражений.

Мой бедный друг снова встретился со мной тревожным взглядом, так что я невольно отвернулся. Вдруг у подъезда раздался шум подъехавшей машины, и какое-то движение в доме подсказало, что хозяйка вернулась. Мы все вскочили с кресел, но тут новая неожиданность: послышался топот многих ног, означавший, что хозяйка вернулась не одна. Это было странно, так как она сама назначила нам это время. Наконец, кто-то вошел очень быстро, почти бегом, а Варвара Петровна так не ходит. И вдруг она почти влетела в комнату, запыхавшаяся и взволнованная. За ней, немного отстав и тише, вошла Лизавета Николаевна, а с Лизаветой Николаевной рука об руку — Марья Тимофеевна Лебядкина! Если бы я увидел это во сне, то и тогда бы не поверил.

Чтобы объяснить эту неожиданность, нужно вернуться на час назад и рассказать подробнее о необычном происшествии, случившемся с Варварой Петровной в соборе.

Во-первых, на службу собрался почти весь город, то есть высший слой нашего общества. Знали, что приедет жена нового мэра, впервые после назначения. Уже ходили слухи, что она прогрессивных взглядов и "новых правил". Всем дамам было известно, что она будет одета великолепно и со вкусом, поэтому наряды наших дам отличались изысканностью и пышностью. Только Варвара Петровна была скромно и как всегда одета во все черное; так она одевалась последние четыре года. Приехав в собор, она заняла свое обычное место слева, в первом ряду, и служащий положил перед ней подушку для коленопреклонений, все как обычно. Но заметили, что на этот раз она во время службы как-то особенно усердно молилась; потом, когда все вспоминали, говорили, что у нее даже слезы стояли в глазах. Наконец, служба закончилась, и отец Павел, настоятель, вышел сказать проповедь. У нас любили его проповеди и ценили их; даже уговаривали его опубликовать, но он все не решался. На этот раз проповедь получилась особенно длинной.

И вот во время проповеди к собору подъехало старенькое такси, из тех, где пассажиры сидят боком, держась за ручку и подпрыгивая на каждой кочке. Такие еще встречаются в нашем городе. Остановившись у угла собора, потому что у входа стояло много машин и дежурили сотрудники военной полиции, дама выскочила из такси и подала водителю четыре рубля.

— Да ладно тебе, Вань! — огрызнулась она, заметив его недовольное лицо. — У меня всё, что есть, — добавила она жалобно.

— Ну, да Бог с тобой, не обеднею, — махнул рукой Иван и посмотрел на неё, словно говоря: «Да и грех тебя обижать». Затем, спрятав за пазуху кожаный кошелёк, тронул машину и уехал, провожаемый насмешками стоявших рядом таксистов. Насмешки и даже удивление сопровождали женщину, пока она пробиралась к воротам храма между припаркованными машинами и ожидавшими выхода начальства водителями. И действительно, было что-то необычное и неожиданное в появлении такой особы вдруг из ниоткуда посреди улицы. Она была болезненно худа и прихрамывала, сильно накрашена, с открытой шеей, без шарфа, без куртки, в одном стареньком тёмном платье, несмотря на холодный и ветреный, хотя и ясный октябрьский день; с непокрытой головой, с волосами, собранными в маленький пучок на затылке, в который справа была воткнута одна искусственная роза, из тех, которыми украшают иконки на Пасху. Такую иконку с бумажными розами я как раз видел вчера в углу, под образами, когда сидел у Марьи Тимофеевны. В довершение всего дама шла, хоть и скромно опустив глаза, но в то же время весело и лукаво улыбаясь. Если бы она чуть помедлила, её бы, может быть, и не пустили в храм… Но она успела проскользнуть и, войдя, незаметно протиснулась вперёд.

Хотя служба была в самом разгаре и вся толпа, заполнившая храм, слушала её с полным и безмолвным вниманием, всё же несколько глаз с любопытством и недоумением покосились на вошедшую. Она упала на церковный пол, склонив на него своё накрашенное лицо, лежала долго и, видимо, плакала; но, подняв голову и встав с колен, очень скоро пришла в себя и отвлеклась. Весело, с видимым удовольствием, стала она скользить глазами по лицам, по стенам храма; с особым любопытством вглядывалась в других женщин, приподнимаясь для этого даже на цыпочки, и даже пару раз засмеялась, как-то странно хихикая. Но служба закончилась, и вынесли крест. Жена мэра пошла к кресту первой, но, не дойдя двух шагов, приостановилась, видимо желая уступить дорогу Варваре Петровне, которая подходила слишком уж прямо и как бы не замечая никого впереди себя. Необычайная учтивость жены мэра, без сомнения, заключала в себе явную и остроумную колкость; так все поняли; так поняла, должно быть, и Варвара Петровна; но по-прежнему никого не замечая и с самым непоколебимым видом достоинства приложилась она ко кресту и тут же направилась к выходу. Охранник расчищал перед ней дорогу, хотя и без того все расступались. Но у самого выхода, на паперти, тесно сбившаяся кучка людей на мгновение преградила путь. Варвара Петровна остановилась, и вдруг странное, необычное существо, женщина с бумажной розой на голове, протиснувшись между людьми, опустилась перед ней на колени. Варвара Петровна, которую трудно было чем-либо смутить, особенно на публике, посмотрела важно и строго.

Проповедь была в самом разгаре, и вся переполненная церковь слушала с напряженным вниманием, но все же несколько любопытных взглядов скользнули в сторону вошедшей. Она опустилась на колени у входа, склонив лицо, и долго, казалось, плакала. Но, подняв голову и выпрямившись, быстро пришла в себя и даже оживилась. С явным удовольствием она стала оглядывать лица, стены собора, с особым любопытством вглядываясь в некоторых дам, приподнимаясь на цыпочки, и пару раз даже странно хихикнула.

Проповедь закончилась, и вынесли крест. Жена главы администрации пошла к кресту первой, но, не дойдя двух шагов, остановилась, словно уступая дорогу Варваре Петровне, которая шла прямо, будто не замечая никого вокруг. Эта необычная учтивость, без сомнения, содержала в себе колкость, которую все заметили. Варвара Петровна, казалось, тоже это поняла, но, не обращая внимания ни на кого, с непоколебимым достоинством приложилась ко кресту и направилась к выходу. Сотрудник охраны расчищал ей путь, хотя и без того все расступались.

Но у самого выхода, на паперти, плотная толпа на мгновение преградила ей дорогу. Варвара Петровна остановилась, и вдруг странная женщина, с каким-то цветком в волосах, протиснувшись сквозь толпу, упала перед ней на колени. Варвару Петровну, которую трудно было смутить, особенно на публике, окинула ее строгим взглядом.

Стоит отметить, что Варвара Петровна, хотя в последние годы и стала, как говорили, расчетливой и даже скуповатой, иногда не жалела денег на благотворительность. Она состояла в одном благотворительном обществе в столице. В голодный год она отправила в Петербург, в комитет помощи пострадавшим, крупную сумму, и об этом говорили. А совсем недавно, перед назначением нового главы администрации, она даже собиралась основать местный дамский комитет для помощи малоимущим матерям в городе и области. Многие упрекали ее в честолюбии, но ее энергия и настойчивость почти победили все препятствия. Комитет почти был создан, и первоначальная идея все шире развивалась в ее восторженном уме: она мечтала об основании такого же комитета в Москве, о распространении его деятельности по всей стране.

Но со сменой главы администрации все приостановилось. Говорили, что новая жена главы администрации уже успела высказать несколько колких и метких замечаний о непрактичности этой идеи, что, конечно, с приукрашиваниями, дошло до Варвары Петровны. Один Бог знает, что у нее на сердце, но, вероятно, Варвара Петровна даже с некоторым удовольствием остановилась у выхода из собора, зная, что сейчас мимо пройдет жена главы администрации, а затем и все остальные. "Пусть сама увидит, что мне все равно, что бы она там ни подумала и что бы ни сказала насчет моего тщеславия. Вот вам всем!"

Сразу скажу, чтобы не затягивать: Варвара Петровна, хотя и стала в последние годы, как говорили, излишне расчетливой и даже скуповатой, иногда не жалела денег на благотворительность. Она состояла в каком-то фонде помощи беженцам в Москве. В прошлом году, когда в приграничных областях были сильные обстрелы, она перевела в фонд пятьсот тысяч рублей, и об этом у нас говорили. А совсем недавно, перед назначением нового главы администрации, она почти организовала местный волонтерский комитет для помощи беременным женам мобилизованных в городе и области. Многие упрекали ее в желании покрасоваться, но ее энергичный характер и настойчивость почти победили все препятствия. Комитет почти заработал, и первоначальная идея все шире разрасталась в ее голове: она мечтала о создании такого же комитета в Москве, о постепенном расширении его деятельности по всей стране. И вот, с внезапной сменой главы администрации, все остановилось. А новая чиновница, говорят, уже успела высказать в обществе несколько колких и, главное, точных замечаний насчет непрактичности подобного комитета. Это, конечно, с приукрашиваниями, уже передали Варваре Петровне. Один Бог знает, что у людей на душе, но думаю, Варвара Петровна даже с некоторым удовольствием приостановилась у самых дверей, зная, что мимо сейчас пройдет новая чиновница, а за ней и все остальные. "Пусть сама увидит, что мне все равно, что бы она там ни подумала и что бы ни сказала насчет моей благотворительности. Вот вам всем!"

— Что вы, милая, о чем вы просите? — Варвара Петровна внимательнее всмотрелась в женщину, стоявшую перед ней на коленях. Та смотрела на нее испуганно, смущенно, но почти благоговейно, и вдруг усмехнулась с тем же странным хихиканьем.

— Что она? Кто она? — Варвара Петровна обвела присутствующих повелительным и вопросительным взглядом. Все молчали.

— Вы несчастны? Вы нуждаетесь в помощи?

— Я нуждаюсь… Я приехала… — лепетала "несчастная" прерывающимся от волнения голосом. — Я приехала только, чтобы вашу ручку поцеловать… — и снова хихикнула. С самым детским взглядом, с каким дети ласкаются, что-нибудь выпрашивая, она потянулась, чтобы схватить руку Варвары Петровны, но, как бы испугавшись, вдруг отдернула свои руки назад.

— Только за этим и приехали? — улыбнулась Варвара Петровна с сочувствующей улыбкой, но тут же быстро вынула из кармана свой перламутровый портмоне, а из него пятитысячную купюру и подала незнакомке. Та взяла. Варвара Петровна была очень заинтересована и, видимо, не считала незнакомку обычной попрошайкой.

— Вишь, пять тысяч дала, — проговорил кто-то в толпе.

— Ручку-то пожалуйте, — лепетала "несчастная", крепко прихватив пальцами левой руки за уголок полученную купюру, которую трепал ветерок. Варвара Петровна почему-то немного нахмурилась и с серьезным, почти строгим видом протянула руку. Та с благоговением поцеловала ее. Благодарный взгляд ее заблестел каким-то даже восторгом. Вот в это самое время подошла новая чиновница и появилась целая толпа наших дам и важных чиновников. Чиновница поневоле должна была на минутку остановиться в тесноте; многие остановились.

– Вот, пожалуйста, распишитесь, – пролепетала "несчастная", крепко сжимая пальцами левой руки полученную купюру в тысячу рублей, которую трепал ветер. Варвара Петровна почему-то слегка нахмурилась и с серьезным, почти строгим видом протянула руку; та с благоговением поцеловала ее. Благодарный взгляд засиял каким-то даже восторгом. В этот момент подошла жена мэра, и следом целая толпа наших дам и важных чиновников. Жене мэра пришлось на минуту остановиться в тесноте; многие последовали ее примеру.

– Вы дрожите, вам холодно? – вдруг заметила Варвара Петровна и, скинув с себя свою дорогую куртку, которую тут же подхватил охранник, сняла с плеч свой черный кашемировый палантин (очень недешевый) и собственными руками укутала обнаженную шею все еще стоявшей перед ней просительницы.

– Да встаньте же, встаньте, прошу вас! – Та поднялась.

– Где вы живете? Неужели никто не знает, где она живет? – снова нетерпеливо оглянулась вокруг Варвара Петровна. Но прежней кучки уже не было; виднелись все знакомые светские лица, разглядывавшие сцену: одни – с строгим удивлением, другие – с лукавым любопытством и в то же время с невинной жаждой скандальчика, а третьи начинали даже посмеиваться.

– Кажется, это из семьи Лебядкиных, – нашелся наконец один добрый человек, отвечая на вопрос Варвары Петровны, – наш уважаемый бизнесмен Андреев, в очках, с седой бородой, в пуховике и с модной шапкой бини, которую он теперь держал в руках, – они снимают квартиру в "Софии Киевской", кажется.

– Лебядкин? "София Киевская"? Что-то слышала… благодарю вас, Никон Семенович, но кто этот Лебядкин?

– Говорят, он бывший военный, человек, надо сказать, не совсем адекватный. А это, скорее всего, его сестра. Она, видимо, сейчас без присмотра осталась, – понизив голос, проговорил Никон Семенович и многозначительно взглянул на Варвару Петровну.

– Понимаю вас; благодарю, Никон Семенович. Вы, милая моя, госпожа Лебядкина?

– Нет, я не Лебядкина.

– Так, может быть, ваш брат Лебядкин?

– Брат мой – Лебядкин.

– Вот что я сделаю: я вас сейчас, моя милая, с собой возьму, а от меня вас уже отвезут к вашей семье; хотите поехать со мной?

– Ах, хочу! – всплеснула руками госпожа Лебядкина.

– Тетя, тетя! Возьмите и меня с собой к вам! – раздался голос Лизаветы Николаевны. Замечу, что Лизавета Николаевна приехала на благотворительный обед вместе с женой мэра, а Прасковья Ивановна, по совету врача, поехала тем временем покататься по городу, а для развлечения взяла с собой и Маврикия Николаевича. Лиза вдруг оставила жену мэра и подскочила к Варваре Петровне.

– Милая моя, ты знаешь, я всегда тебе рада, но что скажет твоя мама? – начала было степенно Варвара Петровна, но вдруг смутилась, заметив необычайное волнение Лизы.

– Тетя, тетя, непременно сейчас с вами, – умоляла Лиза, целуя Варвару Петровну.

– Mais qu'avez-vous donc, Lise! – с выразительным удивлением проговорила жена мэра.

– Ах, простите, дорогая кузина, я к тете, – на лету повернулась Лиза к неприятно удивленной своей кузине и поцеловала ее два раза.

— И маме передайте, чтобы срочно приехала за мной к тёте; мама точно, точно хотела заехать, она недавно сама говорила, я забыла вас предупредить, — тараторила Лиза, — виновата, не сердитесь, Юлия Михайловна… дорогая кузина… тётя, я готова!

— Если вы, тётя, меня не возьмёте, я за вашей машиной побегу и закричу, — быстро и отчаянно прошептала она прямо на ухо Варваре Петровне; хорошо ещё, что никто не услышал. Варвара Петровна даже отшатнулась и пронзительно посмотрела на девушку. Этот взгляд всё решил: она точно решила взять с собой Лизу!

— Этому надо положить конец, — вырвалось у неё. — Хорошо, я с удовольствием беру тебя, Лиза, — тут же громко добавила она, — конечно, если Юлия Михайловна согласится тебя отпустить, — с открытым видом и с прямым достоинством повернулась она к жене губернатора.

— О, конечно, я не хочу лишать её этого удовольствия, тем более что я сама… — с удивительной любезностью защебетала вдруг Юлия Михайловна, — я сама… прекрасно понимаю, какая у нас фантастическая, своевольная головка (Юлия Михайловна очаровательно улыбнулась)…

— Благодарю вас чрезвычайно, — поблагодарила вежливым и важным поклоном Варвара Петровна.

— И мне тем более приятно, — почти с восторгом продолжала свой лепет Юлия Михайловна, даже покраснев от приятного волнения, — что, кроме удовольствия быть у вас, Лизу увлекает такое прекрасное, такое, я бы сказала, высокое чувство… сострадание… (она взглянула на «несчастную»)… и… прямо на паперти храма…

— Такой взгляд делает вам честь, — великолепно одобрила Варвара Петровна. Юлия Михайловна стремительно протянула свою руку, и Варвара Петровна с готовностью дотронулась до неё своими пальцами. Общее впечатление было прекрасное, лица некоторых присутствующих просияли удовольствием, показалось несколько сладких и заискивающих улыбок.

Одним словом, всему городу вдруг стало ясно, что это не Юлия Михайловна до сих пор игнорировала Варвару Петровну и не наносила ей визита, а сама Варвара Петровна, напротив, «держала в узде Юлию Михайловну, тогда как та пешком бы, может, побежала к ней с визитом, если бы только была уверена, что Варвара Петровна её не выгонит». Авторитет Варвары Петровны взлетел до небес.

— Садитесь же, милая, — указала Варвара Петровна Лизе на подъехавшую машину; «несчастная» радостно побежала к дверце, у которой её подхватил водитель.

— Как! Вы хромаете! — вскричала Варвара Петровна, словно испугавшись, и побледнела. (Все тогда это заметили, но не поняли…)

Машина тронулась. Дом Варвары Петровны находился совсем недалеко от собора. Лиза рассказывала мне потом, что Лебядкина истерически смеялась все эти три минуты поездки, а Варвара Петровна сидела «словно в каком-то магнетическом сне», собственное выражение Лизы.

Глава пятая

Мудрый змей

I

Варвара Петровна позвонила по селектору и бросилась в кресло у окна.

— Садитесь здесь, моя милая, — указала она Лизе место посреди комнаты, у большого круглого стола. — Степан Трофимович, что это такое? Вот, вот, смотрите на эту женщину, что это такое?

— Я… я… — залепетал было Степан Трофимович…

Но вошёл официант.

— Чашку кофе, сейчас же, крепкий и как можно скорее! Машину не отпускать.

— Но, дорогая и добрейшая подруга, в каком беспокойстве… — замирающим голосом воскликнул Степан Трофимович.

– Ma chère et excellente amie… – замирающим голосом пролепетал Степан Трофимович, переходя на французский.

– Ой, по-французски заговорил! Сразу видно, человек из высшего общества! – захлопала в ладоши Марья Тимофеевна, предвкушая светскую беседу. Варвара Петровна в испуге уставилась на нее.

Все молча ждали, чем это кончится. Шатов не поднимал головы, а Степан Трофимович выглядел растерянным, словно во всем виноват. На висках у него выступил пот. Я взглянул на Лизу (она сидела в углу, почти рядом с Шатовым). Ее глаза внимательно следили за Варварой Петровной и хромой женщиной, а на губах играла неприятная усмешка. Варвара Петровна заметила эту усмешку. Марья Тимофеевна же была полностью поглощена разглядыванием роскошной гостиной Варвары Петровны: дорогая мебель, ковры, картины на стенах, лепнина на потолке, большая икона в углу, стильная лампа, альбомы и статуэтки на столе.

– А, так и ты здесь, Шатушка! – вдруг воскликнула она. – Представь себе, я тебя давно вижу, да думаю: не он! Как ты сюда попал? – и весело рассмеялась.

– Вы знакомы с этой женщиной? – тут же повернулась к нему Варвара Петровна.

– Знаком, – пробормотал Шатов, попытался привстать, но остался сидеть.

– Что вам о ней известно? Говорите же!

– Да что… – он выдавил неловкую улыбку и запнулся. – Сами видите.

– Что вижу? Говорите толком!

– Живет в том же доме, где и я… с братом… и один офицер.

– Ну?

Шатов снова запнулся.

– Не стоит об этом… – пробормотал он и замолчал, даже покраснев от решимости.

– Конечно, от вас ничего другого и не ждешь! – с негодованием оборвала его Варвара Петровна. Ей стало ясно, что все что-то знают, но боятся говорить и уклоняются от ее вопросов, что-то скрывают.

Вошел официант и поднес ей на серебряном подносе заказанную чашку кофе, но по ее знаку тут же направился к Марье Тимофеевне.

– Вы, моя милая, наверняка замерзли, выпейте кофе, согрейтесь.

– Merci, – взяла чашку Марья Тимофеевна и вдруг захихикала, вспомнив, что сказала официанту "merci". Но, встретив суровый взгляд Варвары Петровны, смутилась и поставила чашку на стол.

– Тетя, вы что, сердитесь? – пролепетала она с какой-то легкомысленной игривостью.

– Что-о-о? – Варвара Петровна выпрямилась в кресле. – Какая я вам тетя? Что вы имеете в виду?

Марья Тимофеевна, не ожидавшая такой реакции, задрожала, словно в припадке, и откинулась на спинку кресла.

– Я… я думала, так надо, – пролепетала она, глядя на Варвару Петровну. – Лиза вас так называла.

– Какая еще Лиза?

– А вот эта девушка, – указала пальцем Марья Тимофеевна.

– Так вы уже с ней на "ты"?

– Вы сами ее так называли, – немного осмелела Марья Тимофеевна. – А во сне я видела точно такую же красавицу, – усмехнулась она.

Варвара Петровна сообразила и немного успокоилась, даже слегка улыбнулась последним словам Марьи Тимофеевны. Та, заметив улыбку, встала с кресла и, прихрамывая, робко подошла к ней.