Юай Чоксахват Наследники бунта.

Он замолчал; он устал и сбился и сидел, понурив голову, смотря неподвижно в пол усталыми глазами. Я воспользовался паузой и рассказал о моем посещении дома Филиппова, причем резко и сухо выразил мое мнение, что действительно сестра Лебядкина (которую я не видал) могла быть когда-то какой-нибудь жертвой Николаса, в загадочную пору его жизни, как выражался Липутин, и что очень может быть, что Лебядкин почему-нибудь получает от Николаса деньги, но вот и всё. Насчет же сплетен о Дарье Павловне, то всё это вздор, всё это натяжки мерзавца Липутина, и что так по крайней мере с жаром утверждает Алексей Нилыч, которому нет оснований не верить. Степан Трофимович прослушал мои уверения с рассеянным видом, как будто до него это не касалось. Я кстати упомянул и о разговоре моем с Кирилловым и прибавил, что Кириллов, может быть, сумасшедший.

Он замолчал, выдохся. Сидел, опустив голову, уставившись усталым взглядом в пол. Я воспользовался паузой и рассказал о своем визите к Филиппову, довольно резко высказав мнение, что сестра Лебядкина (которую я так и не видел) вполне могла быть когда-то жертвой этого Николая, в его загадочный период, как выражался Липутин. И что Лебядкин, скорее всего, получает от Николая какие-то деньги. Но и всё. А что касается сплетен о Дарье Павловне, то это полная чушь, натяжки этого мерзавца Липутина. По крайней мере, так горячо утверждает Алексей Нилыч, которому нет оснований не верить. Степан Трофимович слушал мои уверения рассеянно, словно это его не касалось. Я, кстати, упомянул и о разговоре с Кирилловым, добавив, что Кириллов, возможно, просто не в себе.

– Он не сумасшедший, просто это люди с… короткими мыслями, – вяло пробормотал Степан Трофимович, словно через силу. – *Ces gens-là supposent la nature et la société humaine autres que Dieu ne les a faites et qu'elles ne sont réellement.* Они воображают себе природу и человеческое общество не такими, какими их создал Бог, и какими они есть на самом деле. С ними заигрывают, но только не Степан Верховенский. Я видел их тогда в Петербурге, *avec cette chère amie* (о, как я тогда ее оскорблял!), и не только их ругательств… Я даже их похвал не испугался. Не испугаюсь и сейчас, *mais parlons d'autre chose*… Поговорим о другом… Я, кажется, ужасных дел натворил. Представьте, я отправил Дарье Павловне вчера письмо и… Как я себя за это проклинаю!

– О чем же вы писали?

– О, друг мой, поверьте, всё это с таким благородством! Я уведомил ее, что написал Николаю, еще дней пять назад, и тоже с благородством.

– Теперь понимаю! – воскликнул я с жаром. – И какое право вы имели их так сопоставлять?

– Но, *mon cher*, не давите же на меня окончательно, не кричите. Я и так раздавлен, как… как таракан. И, в конце концов, я думаю, что всё это так благородно. Предположите, что там что-то действительно было… *en Suisse*… Или начиналось. Должен же я спросить сердца их предварительно, чтобы… *enfin*, чтобы не помешать сердцам и не встать столбом на их дороге… Я единственно из благородства.

– Боже, как глупо вы поступили! – невольно вырвалось у меня.

– Глупо, глупо! – подхватил он даже с жадностью. – Никогда ничего умнее не говорили. *C'était bête, mais que faire, tout est dit.* Это было глупо, но что делать, всё решено. Всё равно женюсь, хоть и на "чужих грехах", так к чему было и писать? Правда ведь?

– Вы опять за свое!

— Ты опять за своё!

— О, теперь меня не испугаешь своими криками, теперь перед тобой уже не тот Степан Трофимович; тот похоронен; enfin, tout est dit. Да и чего кричишь? Только потому, что не сам женишься и не тебе придётся носить этот… обручальное кольцо. Опять тебя коробит? Бедный мой друг, ты не знаешь женщин, а я только и делал, что изучал их. "Если хочешь победить весь мир, победи себя" – единственное, что удалось хорошо сказать другому такому же романтику, Шатову, братцу моей будущей супруги. Охотно у него заимствую это изречение. Ну, вот и я готов победить себя, и женюсь, а что завоюю вместо целого мира? О друг мой, брак – это моральная смерть для всякой гордой души, всякой независимости. Брачная жизнь развратит меня, отнимет энергию, мужество в служении делу, пойдут дети, ещё, пожалуй, не мои, то есть, разумеется, не мои; мудрый не боится смотреть правде в глаза… Липутин предлагал недавно спастись от Николая баррикадами; он глуп, Липутин. Женщина обманет даже всевидящее око. Le bon Dieu, создавая женщину, уж конечно, знал, на что шёл, но я уверен, что она сама помешала ему и сама заставила себя создать в таком виде и… с такими атрибутами; иначе кто захочет наживать себе такие хлопоты даром? Настасья, я знаю, может, и рассердится на меня за вольнодумство, но… Enfin, tout est dit.

Он не был бы самим собой, если бы обошёлся без дешёвенького, каламбурного вольнодумства, так процветавшего в его время, по крайней мере, теперь утешил себя каламбурчиком, но ненадолго.

— О, почему бы совсем не быть этому послезавтра, этому воскресенью! — воскликнул он вдруг, но уже в совершенном отчаянии, — почему бы не быть хоть одной этой неделе без воскресенья – si le miracle existe? Ну что бы стоило провидению вычеркнуть из календаря хоть одно воскресенье, ну хоть для того, чтобы доказать атеисту своё могущество, et que tout soit dit! О, как я любил её! Двадцать лет, все двадцать лет, и никогда она не понимала меня!

— Но про кого вы говорите; и я вас не понимаю! — спросил я с удивлением.

— Vingt ans! И ни разу не поняла меня, о, это жестоко! И неужели она думает, что я женюсь из страха, из нужды? О позор! Тётя, тётя, я для тебя!.. О, пусть узнает она, эта тётя, что она единственная женщина, которую я обожал двадцать лет! Она должна узнать это, иначе никак, иначе только силой потащат меня под этот se qu'on appelle le венец!

Я впервые слышал это признание и так энергично высказанное. Не скрою, что мне ужасно хотелось засмеяться. Я был не прав.

— Один, один он мне остался теперь, одна надежда моя! — всплеснул он вдруг руками, как бы внезапно поражённый новой мыслью, — теперь один только он, мой бедный мальчик, спасёт меня и — о, что же он не едет! О сын мой, о мой Петруша… и хоть я недостоин называться отцом, а скорее тигром, но… laissez-moi, mon ami, я немножко полежу, чтобы собраться с мыслями. Я так устал, так устал, да и вам, я думаю, пора спать, voyez-vous, двенадцать часов…

Глава четвёртая

Хромоножка

I

Я не стал спорить и, как и договаривались, явился к Лизе к полудню. Мы вошли почти одновременно; я тоже решил нанести свой первый визит. Они все, то есть Лиза, её мама и Маврикий Николаевич, сидели в гостиной и что-то бурно обсуждали. Мама требовала, чтобы Лиза сыграла ей какой-то вальс на пианино, и когда та начала играть, заявила, что вальс не тот. Маврикий Николаевич, по своей простоте, вступился за Лизу, уверяя, что вальс именно тот самый; старушка от злости чуть не расплакалась. Она чувствовала себя неважно и с трудом передвигалась. Ноги отекли, и она уже несколько дней только и делала, что капризничала и придиралась ко всем, хотя Лизу побаивалась. Нашему приходу обрадовались. Лиза покраснела от удовольствия и, проговорив мне "merci", очевидно, за Шатова, подошла к нему, с любопытством рассматривая.

Шатов неловко замер в дверях. Поблагодарив его за визит, она подвела его к маме.

— Это господин Шатов, о котором я вам говорила, а это господин Г-в, мой хороший знакомый и друг Степана Трофимовича. Маврикий Николаевич вчера тоже познакомился.

— А он профессор?

— Да нет там никакого профессора, мама.

— Как нет? Ты же говорила, что будет профессор; наверное, вот этот, — она с пренебрежением указала на Шатова.

— Я никогда не говорила, что будет профессор. Господин Г-в работает в администрации, а господин Шатов — бывший студент.

— Студент, профессор, какая разница, все из университета. Лишь бы спорить. А тот, швейцарский, был с усами и бородкой.

— Это мама сына Степана Трофимовича все профессором называет, — пояснила Лиза и увела Шатова в другой конец комнаты, к дивану.

— Когда у неё ноги отекают, она всегда такая, понимаете, болеет, — шепнула она Шатову, продолжая разглядывать его с тем же любопытством, особенно его вихор на голове.

— Вы военный? — обратилась ко мне старуха, с которой меня так бесцеремонно оставила Лиза.

— Нет, я служу…

— Господин Г-в — хороший знакомый Степана Трофимовича, — тут же вставила Лиза.

— Служите у Степана Трофимовича? Так он же тоже профессор?

— Мама, вам, наверное, и во сне профессора снятся, — с досадой воскликнула Лиза.

— Хватает и наяву. Ты вечно матери перечишь. Вы здесь были, когда Николай Всеволодович приезжал, года четыре назад?

Я ответил, что был.

— А какой-нибудь англичанин с вами был?

— Нет, не было.

Лиза засмеялась.

— Вот видите, не было никакого англичанина, значит, все выдумки. И Варвара Петровна, и Степан Трофимович — все врут. Да и все врут.

— Это тётя и Степан Трофимович вчера нашли сходство между Николаем Всеволодовичем и принцем Гарри, из "Генриха IV" Шекспира, а мама говорит, что не было никакого англичанина, — объяснила нам Лиза.

— Если Гарри не было, то и англичанина не было. Один Николай Всеволодович чудил.

— Уверяю вас, мама просто вредничает, — пояснила Лизе Шатову, — она прекрасно знает Шекспира. Я ей сама первый акт "Отелло" читала; но сейчас она очень страдает. Мама, слышите, двенадцать часов, пора лекарство принимать.

— Доктор приехал, — появилась в дверях горничная.

Старуха приподнялась и начала звать собачку: "Земирка, Земирка, пойдем хоть ты со мной".

Вредная, старая, маленькая собачонка Земирка не слушалась и залезла под диван, где сидела Лиза.

— Не хочешь? Ну и я тебя не хочу. Прощайте, батюшка, не знаю вашего имени-отчества, — обратилась она ко мне.

— Антон Лаврентьевич…

— Антон Лаврентьевич…

— Да ладно, всё мимо ушей пролетело. Не провожайте, Маврикий Николаевич, я только Земиру позвала. Слава богу, пока сама хожу, а завтра вообще на прогулку поеду.

Она недовольно вышла из гостиной.

— Антон Лаврентьевич, вы пока с Маврикием Николаевичем пообщайтесь, уверяю, обоим полезно будет познакомиться поближе, — сказала Лиза и дружелюбно улыбнулась Маврикию Николаевичу, который прямо расцвел от её взгляда. Мне ничего не оставалось, как остаться и поговорить с Маврикием Николаевичем.

II

Дело у Лизаветы Николаевны до Шатова, к моему удивлению, оказалось действительно только литературным. Не знаю почему, но мне казалось, что она позвала его по какому-то другому поводу. Мы, то есть я с Маврикием Николаевичем, видя, что от нас не таятся и говорят довольно громко, стали прислушиваться; потом и нас пригласили к обсуждению. Оказалось, Лизавета Николаевна давно задумала издание одной полезной, по её мнению, книги, но из-за полного отсутствия опыта нуждалась в помощнике. Серьёзность, с которой она принялась объяснять Шатову свой план, даже меня удивила. "Наверное, из новых веяний, — подумал я, — не зря в Швейцарии училась". Шатов слушал внимательно, уставившись в пол и ничуть не удивляясь тому, что светская барышня берется за такое, казалось бы, совсем не подходящее ей дело.

Литературный проект был такого рода. В России издается множество столичных и региональных газет и журналов, и в них ежедневно сообщается о множестве происшествий. Год проходит, газеты повсеместно складываются в шкафы или выбрасываются, рвутся, идут на обертки. Многие опубликованные факты производят впечатление и остаются в памяти, но потом с годами забываются. Многие хотели бы потом уточнить детали, но как найти нужную информацию в этом море страниц, часто не зная ни дня, ни места, ни даже года события? А между тем, если бы собрать все эти факты за год в одну книгу, по определенному плану и с определенной идеей, с оглавлениями, указателями, с разбивкой по месяцам и числам, то такая совокупность могла бы обрисовать картину русской жизни за весь год, несмотря на то, что публикуется лишь малая доля от всего происходящего.

– Вместо кучи постов в Телеграме получится несколько толстых томов, вот и всё, – заметил Шатов.

Но Лизавета Николаевна горячо отстаивала свою идею, хоть и выражалась сбивчиво. Книга должна быть одна, даже не очень толстая, – уверяла она. Но, допустим, хоть и толстая, но ясная, потому что главное – в структуре и в том, как подать факты. Конечно, не всё подряд собирать и перепечатывать. Указы, действия администрации, местные распоряжения, законы – всё это, хоть и важные вещи, но в нашей книге можно опустить. Можно многое выкинуть и ограничиться лишь выбором событий, которые отражают моральное состояние людей, дух народа в этот момент. Конечно, всё может войти: смешные случаи, пожары, пожертвования, хорошие и плохие поступки, всякие разговоры, может, даже новости о подтоплениях, может, даже и некоторые приказы сверху, но из всего выбирать только то, что рисует эпоху; всё войдет с определенным взглядом, с акцентом, с целью, с мыслью, которая освещает всё целое, всю картину. И чтобы книгу было интересно читать, даже просто для развлечения, не говоря уже о том, что она должна быть полезной для справок! Это была бы, так сказать, картина духовной, нравственной, внутренней жизни России за год. "Нужно, чтобы все покупали, нужно, чтобы книга стала настольной, – утверждала Лиза, – я понимаю, что всё дело в плане, а потому к вам и обращаюсь", – заключила она. Она очень разволновалась, и, несмотря на то что объяснялась путано, Шатов стал понимать.

– Значит, получится что-то с уклоном, подбор фактов под определенный уклон, – пробормотал он, всё еще не поднимая головы.

– Вовсе нет, не надо подбирать под уклон, и никакого уклона не надо. Только объективность – вот наш принцип.

– Да уклон и не страшен, – зашевелился Шатов, – да и нельзя его избежать, как только начнешь что-то выбирать. В самом отборе фактов и будет видно, как их понимать. Ваша идея неплоха.

– Так возможна, значит, такая книга? – обрадовалась Лиза.

– Надо подумать и прикинуть. Дело это – огромное. Сразу ничего не придумаешь. Опыт нужен. Да и когда издадим книгу, вряд ли сразу поймем, как ее надо делать. Разве что после нескольких попыток; но мысль интересная. Мысль полезная.

Он наконец поднял глаза, и они даже заблестели от интереса.

– Это вы сами придумали? – ласково и как бы стесняясь спросил он у Лизы.

– Да придумать не сложно, план – вот что сложно, – улыбалась Лиза, – я не очень умна, и стараюсь понять только то, что мне самой ясно…

– Стараетесь понять?

– Наверное, не то слово? – быстро спросила Лиза.

– Можно и это слово; я не против.

– Мне еще за границей показалось, что я могу быть чем-то полезна. Деньги у меня есть, лежат без дела, почему бы и мне не поработать для общего дела? К тому же мысль как-то сама собой пришла; я ее не придумывала и очень ей обрадовалась; но сразу поняла, что без помощника не обойтись, потому что сама ничего не умею. Помощник, разумеется, станет и соиздателем книги. Мы пополам: ваш план и работа, моя идея и деньги на издание. Ведь окупится книга?

– Если найдем правильный подход, то книга пойдет.

– Предупреждаю вас, что я не ради прибыли, но очень хочу, чтобы книга хорошо продавалась, и буду горда, если она принесет доход.

– Ну, а я тут при чем?

– Да ведь я же вас и зову в помощники… пополам. Вы план придумаете.

– А почему вы решили, что я смогу придумать план?

– Откуда вы знаете, что я вообще способен какой-то план придумать?

– Мне о вас говорили. И здесь я слышала… Я знаю, что вы очень умный, занимаетесь делом, много думаете. Мне о вас Пётр Степанович Верховенский ещё в Швейцарии рассказывал, – торопливо добавила она. – Он ведь умный человек, правда?

Шатов бросил на неё мимолётный взгляд, тут же отвёл глаза.

– И Николай Всеволодович мне о вас тоже много говорил…

Шатов вдруг покраснел.

– Впрочем, вот, – Лиза схватила со стула приготовленную пачку газет, перевязанную резинкой. – Я тут попробовала выбрать факты, сделать подборку, пронумеровала… Сами посмотрите.

Шатов взял пачку.

– Возьмите домой, изучите. Вы где живёте?

– На Богоявленской, в доме Филиппова.

– Знаю. Там, кажется, ещё какой-то капитан живёт по соседству с вами, господин Лебядкин? – всё так же торопилась Лиза.

Шатов с пачкой в руке, словно застыв, простоял минуту, глядя в пол.

– Для таких дел вам лучше другого выбрать. Я вам совсем не подойду, – проговорил он наконец, понизив голос почти до шёпота.

Лиза вспыхнула.

– О каких делах вы говорите? Маврикий Николаевич! – крикнула она. – Пожалуйста, принесите сюда то письмо.

Я тоже подошёл к столу.

– Посмотрите, – обратилась она ко мне, взволнованно разворачивая письмо. – Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное? Прочтите вслух, пожалуйста. Мне нужно, чтобы и господин Шатов услышал.

С немалым изумлением я прочёл следующее послание:

"Совершенству девицы Тушиной.

Милостивая государыня, Елизавета Николаевна!

О, как мила она,

Елизавета Тушина,

Когда с подругой в кафе сидит,

И селфи в Инстаграм летит,

Или когда с матерью в храм заходит,

И румянец на лице благодать находит!

Тогда брачных и законных наслаждений желаю

И вслед ей, вместе с матерью, лайк посылаю.

Сочинил неуч в споре.

Милостивая государыня!

Больше всего жалею, что не был в Бахмуте, не получил ранение за Родину, а всю жизнь провёл в тылу, занимаясь бумажной работой. Вы – богиня, а я – никто. Смотрите на это как на стихи, но не более, ибо стихи – вздор, оправдывающий то, что в прозе считается наглостью. Может ли солнце обидеться на инфузорию, если та напишет ему стих из капли воды, где их миллионы, если смотреть в микроскоп? Даже волонтёрские организации, помогающие животным, презирают инфузорий, потому что они слишком малы. Не дорос и я. Мысль о браке смешна. Скоро получу компенсацию как переселенец. Могу многое рассказать, даже готов поехать на передовую. Не отвергайте моё предложение. Воспринимайте это письмо как стихи от инфузории.

Капитан Лебядкин,

покорнейший друг и имеет досуг".

– Это написал пьяный негодяй! – воскликнул я в негодовании. – Я его знаю!

— Да это писал какой-то обдолбанный идиот! — возмущенно воскликнул я. — Я знаю, кто это!

— Это сообщение я получила вчера, — покраснев, быстро заговорила Лиза. — Я сразу поняла, что это какая-то ерунда от придурка. Я даже маме не показала, чтобы ее не расстраивать. Но если он будет продолжать, я не знаю, что делать. Маврикий Николаевич хотел пойти и поговорить с ним. А так как я вас рассматривала как возможного сотрудника, — обратилась она к Шатову, — и вы там живете, я хотела спросить, чего от него ожидать.

— Обдолбанный идиот, — пробормотал Шатов, будто нехотя.

— Он всегда такой глупый?

— Да нет, он не глупый, когда трезвый.

— Я знал одного генерала, который такие же посты писал, — усмехнулся я.

— Даже по этому сообщению видно, что у него что-то на уме, — неожиданно вставил молчаливый Маврикий Николаевич.

— Говорят, он с какой-то сестрой живет? — спросила Лиза.

— Да, с сестрой.

— Говорят, он ее тиранит, это правда?

Шатов снова посмотрел на Лизу, нахмурился и, проворчав: «Какое мне дело!», двинулся к двери.

— Ах, постойте, — тревожно воскликнула Лиза, — куда же вы? Нам еще столько нужно обсудить…

— О чем говорить? Я завтра дам знать…

— Да о самом главном, о телеграм-канале! Поверьте, я серьезно хочу этим заниматься, — с нарастающей тревогой уверяла Лиза. — Если мы решим что-то публиковать, где мы будем это делать? В Москву мы для этого не поедем, а местные каналы для такого не подойдут. Я давно думаю о своем канале, можно даже на вас зарегистрировать, и мама, я знаю, разрешит…

— Почему вы решили, что я могу быть админом? — угрюмо спросил Шатов.

— Да мне еще Петр Степанович в Швейцарии говорил, что вы разбираетесь в этом и можете вести канал. Он даже хотел вам записку передать, но я забыла.

Шатов, как я сейчас помню, изменился в лице. Он постоял еще несколько секунд и вдруг вышел из комнаты.

Лиза рассердилась.

— Он всегда так уходит? — повернулась она ко мне.

Я пожал плечами, но Шатов вдруг вернулся, подошел к столу и положил взятую им пачку газет:

— Я не буду сотрудничать, у меня нет времени…

— Почему же, почему же? Вы, кажется, рассердились? — огорченно и умоляюще спросила Лиза.

Звук ее голоса будто поразил его; несколько мгновений он пристально в нее всматривался, словно желая проникнуть в самую ее душу.

— Все равно, — тихо пробормотал он, — я не хочу…

И ушел окончательно. Лиза была совершенно поражена, даже как-то слишком сильно, как мне показалось.

— Удивительно странный человек! — громко заметил Маврикий Николаевич.

***

Конечно, «странный», но во всем этом было что-то неясное. Что-то подразумевалось. Я решительно не верил в этот телеграм-канал. Потом это глупое сообщение, в котором слишком явно намекалось на какой-то донос «по документам», о чем они все промолчали, а говорили совсем о другом. Наконец, этот канал и внезапный уход Шатова именно из-за разговора о нем. Все это навело меня на мысль, что тут что-то произошло до меня, о чем я не знаю, что я лишний и что это не мое дело. Да и пора было уходить, достаточно для первого визита. Я подошел попрощаться с Лизаветой Николаевной.

Конечно, всё это было "странно", но в этом было что-то недосказанное. Что-то подразумевалось. Я не доверял этому новостному каналу; потом это нелепое сообщение, в котором слишком явно предлагался какой-то донос "по документам", и о котором все они умолчали, а говорили совсем о другом; наконец, этот волонтерский штаб и внезапный уход Шатова именно потому, что заговорили о штабе. Всё это навело меня на мысль, что тут еще до меня что-то произошло, о чем я не знаю; что, стало быть, я лишний, и что всё это не мое дело. Да и пора было уходить, достаточно для первого визита. Я подошел попрощаться с Елизаветой Николаевной.

Она, казалось, и забыла, что я в комнате, и стояла всё на том же месте у стола, очень задумавшись, склонив голову и неподвижно смотря в одну точку на ковре.

— Ах, и вы, до свидания, — пролепетала она привычно-ласковым тоном. — Передайте мой привет Степану Трофимовичу и уговорите его прийти ко мне поскорее. Маврикий Николаевич, Антон Лаврентьевич уходит. Извините, мама не может выйти с вами проститься…

Я вышел и уже спустился с лестницы, как вдруг охранник догнал меня на крыльце:

— Елизавета Николаевна очень просили вернуться…

Я нашел Лизу уже не в той большой комнате, где мы сидели, а в соседней приемной. В ту комнату, в которой остался теперь Маврикий Николаевич один, дверь была плотно закрыта.

Лиза улыбнулась мне, но была бледна. Она стояла посреди комнаты в явной нерешительности, в явной борьбе; но вдруг взяла меня за руку и молча, быстро подвела к окну.

— Я немедленно хочу ее видеть, — прошептала она, устремив на меня горячий, сильный, нетерпеливый взгляд, не допускающий и тени возражения, — я должна ее видеть собственными глазами и прошу вашей помощи.

Она была в совершенном смятении и — в отчаянии.

— Кого вы хотите видеть, Елизавета Николаевна? — спросил я в испуге.

— Эту Лебядкину, эту… с инвалидностью… Правда, что у нее инвалидность?

Я был поражен.

— Я никогда не видел ее, но я слышал, что у нее инвалидность, вчера еще слышал, — лепетал я с торопливой готовностью и тоже шепотом.

— Я должна ее видеть непременно. Могли бы вы это устроить сегодня же?

Мне стало ужасно ее жалко.

— Это невозможно, и к тому же я совершенно не понимаю, как это сделать, — начал было я уговаривать, — я пойду к Шатову…

— Если вы не устроите к завтрашнему дню, то я сама к ней пойду, одна, потому что Маврикий Николаевич отказался. Я надеюсь только на вас, и больше у меня никого нет; я глупо говорила с Шатовым… Я уверена, что вы совершенно честный и, может быть, преданный мне человек, только устройте.

У меня появилось страстное желание помочь ей во всем.

— Вот что я сделаю, — подумал я немного, — я пойду сам и сегодня наверняка, наверняка ее увижу! Я так сделаю, что увижу, даю вам честное слово; но только — позвольте мне довериться Шатову.

— Скажите ему, что у меня такое желание и что я больше ждать не могу, но что я его сейчас не обманывала. Он, может быть, ушел потому, что он очень честный и ему не понравилось, что я как будто обманывала. Я не обманывала; я в самом деле хочу помогать и основать волонтерский штаб…

— Он честный, честный, — подтверждал я с жаром.

— Впрочем, если к завтрашнему дню не устроится, то я сама пойду, что бы ни вышло и хотя бы все узнали.

— Я раньше, чем к трем часам, не могу у вас завтра быть, — заметил я, немного придя в себя.

— Я раньше трёх часов никак не смогу к вам, — сказал я, немного придя в себя.

— Значит, в три. Значит, я вчера у Степана Трофимовича правильно предположила, что вы мне… несколько преданы? — улыбнулась она, торопливо пожимая мне руку на прощание и направляясь к ждавшему её Маврикию Николаевичу.