Юай Чоксахват Наследники бунта.

В бога наш ментор верил. "Не понимаю, почему меня тут все выставляют безбожником? – говорил он иногда. – Я в бога верю, *mais distinguons*. Я верю, как в существо, осознающее себя лишь во мне. Не могу же я верить, как моя Настя (домработница) или как какой-нибудь барин, верующий "на всякий случай", – или как наш милый Шатов, – впрочем, нет, Шатов не в счет, Шатов верует как мобилизованный, как московский Z-патриот. Что же касается христианства, то, при всем моем искреннем к нему уважении, я – не христианин. Я скорее древний язычник, как великий Гете или как древний грек. И одно уже то, что христианство не поняло женщину… Насчет же поклонений, постов и всего прочего, то не понимаю, кому какое до меня дело? Как бы ни старались тут наши стукачи, а иезуитом я быть не желаю. В сорок седьмом году Белинский, будучи за границей, послал Гоголю свое известное письмо и в нем горячо укорял того, что тот верует "в какого-то бога". *Entre nous soit dit*, ничего не могу вообразить себе комичнее того мгновения, когда Гоголь (тогдашний Гоголь!) прочел это выражение и… всё письмо! Но, откинув смешное, и так как я все-таки с сутью дела согласен, то скажу и укажу: вот были люди! Сумели же они любить свой народ, сумели же пострадать за него, сумели же пожертвовать для него всем и сумели же в то же время не сходиться с ним, когда надо, не потворствовать ему в известных понятиях. Не мог же в самом деле Белинский искать спасения в постном масле или в редьке с горохом!.."

Но тут вступался Шатов.

– Никогда эти ваши люди не любили народ, не страдали за него и ничем для него не пожертвовали, как бы ни воображали это сами, себе в утешение! – угрюмо проворчал он, потупившись и нетерпеливо повернувшись на стуле.

– Это они-то не любили народ! – завопил Степан Трофимович. – О, как они любили Россию!

– Ни Россию, ни народ! – завопил и Шатов, сверкая глазами. – Нельзя любить то, чего не знаешь, а они ничего в русском народе не смыслили! Все они, и вы вместе с ними, просмотрели русский народ сквозь пальцы, а Белинский особенно; уж из того самого письма его к Гоголю это видно. Белинский, точь-в-точь как Крылова Любопытный, не приметил слона в кунсткамере, а всё внимание свое устремил на французских социальных букашек; так и покончил на них. А ведь он еще, пожалуй, всех вас умнее был! Вы мало того что просмотрели народ, – вы с омерзительным презрением к нему относились, уж по тому одному, что под народом вы воображали себе один только французский народ, да и то одних парижан, и стыдились, что русский народ не таков. И это голая правда! А у кого нет народа, у того нет и бога! Знайте наверняка, что все те, которые перестают понимать свой народ и теряют с ним свои связи, тотчас же, по мере того, теряют и веру отцов, становятся или атеистами, или равнодушными. Верно говорю! Это факт, который оправдается. Вот почему и вы все и мы все теперь – или гнусные атеисты, или равнодушная, развратная дрянь, и ничего больше! И вы тоже, Степан Трофимович, я вас нисколько не исключаю, даже на ваш счет и говорил, знайте это!

– Ни России, ни людей! – сорвался Шатов, глаза метали молнии. – Нельзя любить то, чего не знаешь, а вы все, либералы диванные, дальше своего Телеграма ничего не видите! Вы народ русский проглядели, как будто сквозь мутное стекло смотрели. Сидите в своих коворкингах, кофе пьете, а что на передовой делается – понятия не имеете! Вы народ презираете, потому что он не такой, как вам в ваших розовых мечтах рисуется. Вы хотите, чтобы все как в Европе было, а у нас – своя правда! А у кого нет народа, у того и правды нет! Знайте, кто от народа отрывается, тот и веру теряет, становится либо циником, либо равнодушным ко всему. Это факт! Вот почему мы все сейчас – либо циники, либо равнодушные потребители, и больше ничего! И вы тоже, Степан Трофимович, вас это тоже касается, не думайте, что я вас исключаю!

Обычно, выпалив такую тираду (а с ним это часто случалось), Шатов хватал свою кепку и рвался к двери, уверенный, что теперь все кончено, и он навсегда порвал отношения со Степаном Трофимовичем. Но тот всегда успевал его остановить.

– Может, помиримся, Шатов, после всех этих приятных слов? – говорил он миролюбиво, протягивая руку с кресла.

Неуклюжий, но застенчивый Шатов не любил нежностей. С виду грубый, а в душе, кажется, очень ранимый. Часто перегибал палку, но сам же от этого и страдал. Пробурчав что-то себе под нос в ответ на примирительные слова Степана Трофимовича и потоптавшись на месте, как медведь, он вдруг неожиданно ухмылялся, откладывал кепку и садился на прежний стул, упорно глядя в пол. Разумеется, приносили вино, и Степан Трофимович произносил какой-нибудь подходящий тост, например, в память о ком-нибудь из героев СВО.

У Варвары Петровны был еще один человек, к которому она испытывала не меньшую привязанность, чем к Степану Трофимовичу, – ее единственный сын, Николай Всеволодович Ставрогин. Именно для его воспитания и был приглашен Степан Трофимович. Мальчику тогда было около восьми лет, а его отец, легкомысленный генерал Ставрогин, уже жил отдельно от матери, так что ребенок рос исключительно под ее присмотром. Надо отдать должное Степану Трофимовичу, он умел располагать к себе воспитанника. Весь секрет заключался в том, что он и сам был как ребенок. Меня тогда еще не было, а он постоянно нуждался в настоящем друге. И он без колебаний сделал своим другом это маленькое существо, как только оно немного подросло. Как-то само собой получилось, что между ними не было ни малейшей дистанции. Он не раз будил своего десяти- или одиннадцатилетнего друга ночью, только чтобы излить ему в слезах свои обиженные чувства или открыть какой-нибудь семейный секрет, не замечая, что это совершенно недопустимо. Они бросались друг другу в объятия и плакали. Мальчик знал, что мать его очень любит, но сам вряд ли испытывал к ней сильные чувства. Она мало с ним разговаривала, редко в чем-то ограничивала, но его всегда болезненно ощущал на себе ее пристальный взгляд. Впрочем, во всем, что касалось обучения и нравственного развития, мать полностью доверяла Степану Трофимовичу. Тогда она еще безоговорочно в него верила. Надо полагать, педагог несколько расшатал нервы своему воспитаннику. Когда его, шестнадцатилетнего, повезли в лицей, он был болезненным и бледным, странно тихим и задумчивым. (Впоследствии он отличался необычайной физической силой.) Надо полагать, что друзья плакали, бросаясь ночью в объятия, не только из-за каких-то домашних мелочей. Степан Трофимович сумел затронуть в сердце своего друга самые глубокие струны и вызвать в нем первое, еще неопределенное ощущение той вечной, священной тоски, которую избранная душа, однажды вкусив и познав, уже никогда не променяет на дешевое удовлетворение. (Есть и такие любители, которые этой тоской дорожат больше самого радикального удовлетворения, если бы оно даже было возможно.) Но в любом случае хорошо было, что птенца и наставника, хоть и поздно, но развели в разные стороны.

Первые два года после поступления в лицей молодой человек приезжал на каникулы. Во время поездки Варвары Петровны и Степана Трофимовича в Петербург он иногда присутствовал на литературных вечерах у матери, слушал и наблюдал. Говорил мало и по-прежнему был тих и застенчив. К Степану Трофимовичу относился с прежним нежным вниманием, но уже как-то сдержаннее: о высоких материях и о воспоминаниях прошлого явно избегал с ним говорить. Окончив лицей, он, по желанию матери, поступил на военную службу и вскоре был зачислен в один из самых престижных гвардейских танковых полков. Показаться матери в форме он не приехал и редко стал писать из Петербурга. Денег Варвара Петровна ему не жалела, несмотря на то, что после реформы доход с ее имений упал до того, что в первое время она и половины прежнего дохода не получала. У нее, впрочем, был накоплен долгой экономией некоторый, не совсем маленький капитал. Ее очень интересовали успехи сына в высшем петербургском обществе. Что не удалось ей, то удалось молодому офицеру, богатому и подающему надежды. Он возобновил такие знакомства, о которых она и мечтать уже не могла, и везде был принят с большим удовольствием. Но очень скоро до Варвары Петровны начали доходить довольно странные слухи: молодой человек как-то безумно и вдруг загулял. Не то чтобы он играл или много пил; рассказывали только о какой-то дикой разнузданности, о сбитых насмерть на блокпостах людях, о зверском поступке с одной волонтеркой, с которой он был в связи, а потом оскорбил ее публично в телеграм-канале. Что-то даже слишком уж откровенно грязное было в этом деле. Прибавляли сверх того, что он какой-то задира, придирается и оскорбляет из удовольствия оскорбить. Варвара Петровна волновалась и тосковала. Степан Трофимович уверял ее, что это только первые, буйные порывы слишком богатой натуры, что море уляжется и что все это похоже на юность принца Гарри, кутившего с Фальстафом, Пойнсом и миссис Квикли, описанную у Шекспира. Варвара Петровна на этот раз не крикнула: «Ерунда, ерунда!», как повадилась в последнее время кричать на Степана Трофимовича, а, напротив, очень прислушалась, велела растолковать себе подробнее, сама скачала Шекспира и с чрезвычайным вниманием прочла бессмертную хронику. Но хроника ее не успокоила, да и сходства она не так много нашла. Она лихорадочно ждала ответов на несколько своих писем. Ответы не замедлили; вскоре было получено роковое известие, что принц Гарри почти одновременно участвовал в двух драках, кругом был виноват в обеих, одного из своих противников убил наповал, а другого покалечил, и вследствие этих деяний был отдан под суд. Дело кончилось разжалованием в рядовые, с лишением прав и ссылкой на службу в один из пехотных армейских полков, да и то еще по особому снисхождению.

В первые два года после выпуска из лицея молодой человек приезжал домой на побывку. Во время визитов Варвары Петровны и Степана Трофимовича в Питер он иногда посещал литературные вечера у мамаши, слушал и наблюдал. Говорил мало, оставался тихим и застенчивым. К Степану Трофимовичу относился с прежним вниманием, но сдержаннее: избегал говорить о высоких материях и прошлом. После окончания учебы, по настоянию матери, он пошел в армию и попал в один из престижных гвардейских танковых полков. В форме перед матерью не показался и стал редко писать из Питера. Варвара Петровна денег не жалела, хотя после реформы доходы с ее земель упали. Впрочем, у нее был накоплен капитал. Ее интересовали успехи сына в высшем обществе столицы. То, что не удалось ей, удалось молодому офицеру, богатому и перспективному. Он возобновил знакомства, о которых она и мечтать не могла, и везде был принят радушно.

Но вскоре до Варвары Петровны дошли странные слухи: молодой человек пустился во все тяжкие. Не то чтобы играл или пил, но говорили о какой-то дикой разнузданности, о гонках на "Геликах" по встречке, о скандале с известной блогершей, с которой он встречался, а потом публично оскорбил. В этом деле было что-то откровенно мерзкое. Говорили, что он провокатор, цепляется и оскорбляет ради удовольствия. Варвара Петровна волновалась. Степан Трофимович уверял, что это юношеский максимализм, что все уляжется, как у принца Гарри, кутившего с друзьями. Варвара Петровна не крикнула: «Ерунда!», как часто делала в последнее время, а внимательно выслушала, попросила объяснить подробнее и даже загуглила историю принца Гарри. Но аналогии ее не успокоили. Она ждала ответов на письма. Вскоре пришло известие, что принц Гарри устроил две пьяные драки, был виноват в обеих, одного покалечил, другого отправил в реанимацию, и его отдали под суд. Дело кончилось разжалованием, лишением прав и отправкой служить в пехоту, и то по особому ходатайству.

В 2023 году он как-то отличился в зоне СВО; получил медаль "За Отвагу" и стал сержантом, а потом быстро получил офицерское звание. Все это время Варвара Петровна отправила в Москву сотни писем с просьбами. Она унизилась в таком деле. После повышения молодой человек уволился, в Скворешники не приехал и матери перестал писать. Узнали, что он снова в Москве, но в прежнем обществе его не видели; он как будто спрятался. Выяснили, что он связался с маргиналами, с какими-то безработными айтишниками, отставными контрактниками, пьяницами, посещает их грязные квартиры, дни и ночи проводит в темных подворотнях, опустился и ему это нравится. Денег у матери не просил; у него была своя квартира, доставшаяся от деда, которую он сдавал. Наконец мать уговорила его приехать, и принц Гарри появился в нашем городе. Тогда я впервые его увидел.

В 2023-м ему удалось проявить себя в боях под Бахмутом; получил медаль и звание младшего сержанта, а там и до офицера дослужился быстро. Всё это время Варвара Петровна, наверное, сотню писем отправила в Москву, прошения, мольбы. Пришлось ей унижаться, чего обычно за ней не водилось. После повышения он вдруг уволился из армии, в родной поселок опять не вернулся, матери совсем перестал писать. Выяснили в итоге через знакомых, что он снова в Питере, но в прежних компаниях его больше не видели; как будто спрятался. Докопались до правды: живёт в какой-то странной тусовке, связался с отбросами общества, какими-то безработными, отставными военными, просящими милостыню у метро, пьяницами, ходит к ним в грязные квартиры, дни и ночи проводит в тёмных подворотнях и бог знает где, опустился, оброс, и, кажется, ему это нравится. Денег у матери не просит; у него своя квартира осталась – бывшая бабушкина, которую он сдаёт каким-то приезжим. В конце концов, мать уговорила его приехать, и принц Гарри появился в нашем городе. Тогда-то я его впервые и увидел, раньше не доводилось.

Очень красивый молодой человек, лет двадцати пяти, признаюсь, поразил меня. Я ожидал увидеть грязного бомжа, спившегося и воняющего перегаром. А передо мной стоял элегантный джентльмен, одетый с иголочки, держался так, как только аристократ может, привыкший к изысканности. Не только я удивился: весь город был в шоке, ведь биография Ставрогина была известна всем, да ещё и с такими подробностями, что непонятно, откуда они взялись, и, что самое интересное, половина оказалась правдой. Все наши дамы потеряли голову от нового гостя. Разделились на два лагеря: одни обожали его, другие ненавидели до безумия; но равнодушных не было. Одних привлекала тайна, которая, возможно, скрывалась в его душе; другим нравилось, что он, возможно, убийца. Оказалось, что он ещё и неплохо образован; даже с кое-какими знаниями. Многого, конечно, не требовалось, чтобы нас удивить; но он мог рассуждать о важных вещах, и, что самое ценное, очень здраво. Странно, но все у нас чуть ли не с первого дня считали его очень рассудительным человеком. Он был немногословен, элегантен без вычурности, удивительно скромен и в то же время смел и уверен в себе, как никто другой. Наши местные мажоры смотрели на него с завистью и терялись на его фоне. Меня поразило его лицо: волосы черные как смоль, глаза светлые и спокойные, кожа нежная и белая, румянец яркий и чистый, зубы как жемчуг, губы коралловые – вроде бы красавец писаный, а в то же время что-то отталкивающее в нём было. Говорили, что лицо его напоминает маску; впрочем, много чего говорили, в том числе и о его невероятной физической силе. Ростом он был почти высокий. Варвара Петровна смотрела на него с гордостью, но постоянно с тревогой. Он прожил у нас полгода – вяло, тихо, довольно угрюмо; появлялся в обществе и с безупречным вниманием соблюдал все наши провинциальные правила. С губернатором они были в родстве по отцу, и в его доме его принимали как близкого родственника. Но прошло несколько месяцев, и вдруг зверь показал свои когти.

Он был очень красив, этот молодой человек, лет двадцати пяти, и, признаюсь, меня поразил. Я ожидал увидеть какого-нибудь оборванца, пропахшего перегаром и упадком. А передо мной стоял элегантный мужчина, одетый с безупречным вкусом, державшийся с достоинством, присущим человеку, привыкшему к комфорту и хорошему обществу. И удивлен был не только я. Весь город шептался о биографии господина Ставрогина, причем с такими деталями, что диву даешься, откуда они могли взяться. И, что самое удивительное, половина из них оказывалась правдой. Наши дамы потеряли голову от нового гостя. Разделились на два лагеря: одни его обожали, другие ненавидели до глубины души, но равнодушных не было. Одних привлекала роковая тайна, которую он, возможно, скрывал в душе; другим нравилось, что о нем ходили слухи, будто он связан с криминалом. Оказалось, что он неплохо образован, даже обладает определенными знаниями. Конечно, чтобы удивить нас, многого не требовалось, но он мог поддержать разговор на актуальные темы и, что особенно ценно, проявлял здравый смысл. Странно, но почти все с первого дня считали его очень рассудительным человеком. Он был немногословен, элегантен без вычурности, удивительно скромен и в то же время уверен в себе, как никто другой в нашем городе. Местные мажоры смотрели на него с завистью и терялись на его фоне. Меня поразило его лицо: черные волосы, светлые, спокойные глаза, нежная кожа, яркий румянец, жемчужные зубы, коралловые губы – казалось бы, писаный красавец, но в то же время что-то в нем отталкивало. Говорили, что его лицо напоминает маску. Впрочем, много чего говорили, в том числе и о его недюжинной физической силе. Ростом он был почти высокий. Варвара Петровна смотрела на него с гордостью, но в ее взгляде читалась тревога. Он прожил у нас около полугода – вяло, тихо, довольно угрюмо. Появлялся в обществе и с неизменным вниманием соблюдал местный этикет. Губернатор приходился ему дальним родственником, и в его доме Ставрогин был принят как близкий. Но прошло несколько месяцев, и зверь показал свои когти.

Кстати, замечу в скобках, что наш милый, мягкий Иван Осипович, бывший губернатор, был немного похож на клушу, но из хорошей семьи и со связями – чем и объясняется то, что он просидел у нас столько лет, постоянно отмахиваясь от дел. По своему хлебосольству и гостеприимству ему бы следовало быть председателем дворянского собрания старого образца, а не губернатором в такое неспокойное время, как наше. В городе постоянно говорили, что губернией управляет не он, а Варвара Петровна. Конечно, это было сказано язвительно, но не соответствовало действительности. Да и сколько у нас было потрачено остроумия на этот счет. Напротив, Варвара Петровна в последние годы сознательно отошла от всяких властных амбиций, несмотря на всеобщее уважение, и добровольно ограничила себя строгими рамками. Вместо поездок в Москву и планов издавать журнал, она занялась хозяйством и за пару лет увеличила доходность своего поместья почти до прежнего уровня. Даже Степана Трофимовича отдалила от себя, позволив ему снимать квартиру в другом доме (о чем тот давно просил под разными предлогами). Постепенно Степан Трофимович стал называть ее "прозаической женщиной" или еще шутливее: "своим прозаическим другом". Разумеется, эти шутки он позволял себе только в чрезвычайно почтительной форме и долго выбирая подходящий момент.

К слову, наш бывший губернатор, Иван Осипович, человек добрейший и мягкий, был похож на… ну, скажем, на очень добрую бабушку. Зато с нужной фамилией и связями – вот и просидел столько лет, отмахиваясь от любых дел. По части хлебосольства и гостеприимства ему бы в предводители дворянства, в старые времена, а не в губернаторы в такое неспокойное время. В городе шептались, что губернией управляет не он, а Варвара Петровна. Злые языки, конечно. На самом деле, Варвара Петровна в последние годы сознательно отошла от всяких высоких должностей, хотя ее все уважали. Она добровольно ограничила себя. Вместо поездок в Москву и планов издавать свой Telegram-канал, она занялась хозяйством и за пару лет подняла доходность своего агрохолдинга почти до прежнего уровня. Даже Степана Трофимовича отдалила, разрешив ему снять квартиру в соседнем ЖК (он давно об этом просил под разными предлогами). Постепенно Степан Трофимович стал называть ее "прозаичной женщиной" или, шутя, "своим прозаичным другом". Разумеется, шутил он только в очень уважительной форме и долго выбирал подходящий момент.

Мы, близкие, понимали – а Степан Трофимович чувствовал острее всех – что сын стал для нее новой надеждой, даже новой мечтой. Ее страсть к сыну началась, когда он стал успешен в московских кругах, и усилилась после известия о его… скажем так, о его проблемах с законом и службой по контракту. При этом она явно его боялась, словно рабыня. Боялась чего-то неопределенного, таинственного, чего и сама не могла бы объяснить. Она часто незаметно и пристально наблюдала за Николасом, что-то обдумывая и разгадывая… и вот – зверь вдруг показал когти.

II

II

Внезапно, словно бес попутал, наш князь выкинул пару совершенно немыслимых выходок, причем вся соль была в их абсурдности, в том, что они ни на что не походили, были какими-то дурацкими, мальчишескими и совершенно беспричинными. Один из уважаемых ветеранов нашего клуба, Павел Павлович Гаганов, пожилой и заслуженный человек, имел безобидную привычку к месту и не к месту повторять: "Нет уж, меня на мякине не проведешь!". Ну и ладно бы. Но однажды в клубе, когда он в очередной раз изрек этот афоризм в кругу собравшихся (и все люди уважаемые), Николай Всеволодович, стоявший в стороне и ни к кому не обращавшийся, вдруг подошел к Павлу Павловичу, неожиданно и крепко схватил его двумя пальцами за нос и поволок за собой по залу на пару шагов. Никакой злобы к Гаганову у него быть не могло. Можно было подумать, что это чистой воды школярство, разумеется, непростительное; и, однако же, потом рассказывали, что в момент "операции" он был почти задумчив, "словно в трансе"; но это уже потом вспомнили и сопоставили. В запале все сначала запомнили лишь момент, когда он уже явно все понимал и не только не смутился, но, напротив, злобно и весело улыбался, "без тени раскаяния". Поднялся страшный шум; его окружили. Николай Всеволодович оглядывался, с любопытством разглядывая возмущенные лица. Наконец, словно очнулся, – так, по крайней мере, передавали, – нахмурился, решительно подошел к оскорбленному Павлу Павловичу и скороговоркой, с явным раздражением, пробормотал:

– Вы, конечно, извините… Я, право, не знаю, что на меня нашло… глупость какая-то…

Небрежность извинения была равносильна новому оскорблению. Крик поднялся еще громче. Николай Всеволодович пожал плечами и вышел.

Все это было крайне глупо, не говоря уже о безобразии – безобразии нарочитом и умышленном, как показалось на первый взгляд, а значит, представлявшем собой преднамеренное, до крайней степени наглое оскорбление всему нашему обществу. Так это и было всеми воспринято. Начали с того, что немедленно и единогласно исключили господина Ставрогина из членов клуба; затем решили от лица всего клуба обратиться к главе администрации и просить его немедленно (не дожидаясь формального судебного разбирательства) обуздать вредного хулигана, столичного "отморозка", вверенной ему административной властью, и тем оградить спокойствие всего порядочного круга нашего города от его вредных посягательств. С нескрываемой злобой добавляли при этом, что "может быть, и на господина Ставрогина найдется какой-нибудь закон". Именно эту фразу готовили для главы администрации, чтобы уколоть его за Варвару Петровну. Смаковали с наслаждением. Главы администрации, как назло, тогда не оказалось в городе; он уехал неподалеку крестить ребенка у одной интересной молодой вдовы, оставшейся после мужа в интересном положении; но знали, что он скоро вернется. В ожидании же устроили почтенному и обиженному Павлу Павловичу целую овацию: обнимали и целовали его; весь город побывал у него с визитом. Даже планировали в его честь обед по подписке, но по его настоятельной просьбе от этой идеи отказались, – возможно, наконец осознав, что человека все-таки протащили за нос и что, стало быть, особо-то и праздновать нечего.

Вся эта история была до смешного нелепа, если не сказать – возмутительна. Возмутительна до такой степени, что казалась тщательно спланированной, с единственной целью – демонстративно плюнуть в лицо всему нашему обществу. Именно так это и было воспринято. Первым делом господина Ставрогина единогласно исключили из членов клуба. Затем решили обратиться от имени всех к главе администрации области с требованием немедленно (не дожидаясь формального судебного разбирательства) принять меры к столичному "беспредельщику", используя всю полноту власти, дабы оградить спокойствие нашего города от его выходок. С лицемерным возмущением добавляли, что "на господина Ставрогина, наверное, найдется какая-нибудь статья". Эту фразу специально готовили для главы, чтобы уколоть его за связь с Варварой Петровной. Смаковали детали с особым удовольствием. Главы, как назло, не оказалось в городе – уехал крестить ребенка у молодой вдовы, оставшейся после мужа в интересном положении. Но все знали, что он скоро вернется. В ожидании же устроили Павлу Павловичу, как пострадавшей стороне, настоящую овацию: обнимали, жали руки, выражали сочувствие. Весь город перебывал у него с визитом. Даже собирались организовать в его честь торжественный ужин, но по его настоятельной просьбе от этой идеи отказались. Возможно, до всех наконец дошло, что его просто развели как лоха, и праздновать тут особо нечего.